По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Жизнь после жизни (водевиль-эссе)
Бойцов Сергей

 

(водевиль-эссе)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: 

господь Бог (за сценой),

автор, 50 лет (за сценой),

исторические личности и писатели разных времён, литературные и вымышленные герои.

 

СЦЕНА I

 

Помещение со столом посредине, по сторонам две лифтные двери.
В дверном проёме белый свет и входящая фигура. Мышкин входит, подаёт ангелу-регистратору лист бумаги.

жакеты женские из кожи



АНГЕЛ: «Раб божий направляется в зону литер В индекс R строение Д сектор С. Так. Подпись, печать». Вы присаживайтесь (набирает на компьютере). Фамилия, имя, отчество?

МЫШКИН: Мышкин-Ерофеичев Венедикт Афанасьевич.

АНГЕЛ: Род земных занятий?

МЫШКИН: Как вам сказать…

АНГЕЛ: Не трудитесь формулировать, друг мой: сектор С – литераторы, строение Д занимают сочинители для театра. Записываю: «драмо, э-драма-тург».

МЫШКИН: Я не только этим занимался – я играл, ставил, два романа написал, повести. После университета был врачом.

АНГЕЛ: Не беспокойтесь, между секторами и строениями существует структура взаимных сообщений, нечто соответствующее земным взаимосвязям.

МЫШКИН: О Боже!

АНГЕЛ (смотрит на входную дверь, на Мышкина): О Боже? Вот его подпись, решение святой Троицы – единогласно, обжалованию не подлежит. Посмотрим, Мышкин В.А., земные высказывания о загробной перспективе. Вот (смотрит на монитор).

МЫШКИН: Да, я написал в романе о том, КАК распятый человек и пославший его на смерть мирно беседуют, но ваши сектора – это же какая-то общага вместо покоя, Содом, а не Эдем.

АНГЕЛ: Венедикт Афанасьевич… У нас действительно не Эдем. Вы же литератор и Писание читали – не всё же писали. Из ваших сочинений (показывает на монитор) видно, вы понимаете, что ни рая, ни ада нет. Есть временное пристанище душ. Остальное потом, после второго пришествия (кивает на дверь) второй ипостаси. Перечитайте на досуге Апокалипсис. Касаемо общаги – вы опасаетесь повторения земных коллизий?

МЫШКИН: Я покойник. Естественно, я покоя хочу. Мне ведь у вас, как я понял, до Страшного суда пребывать. А это ведь не скоро?

(Оба смотрят на дверь).

АНГЕЛ: Именно, всё во власти Божией. Кроме того, род людской должен свою роль доиграть, реализовать возможности, скрытые в Божественном замысле. Как драматург, вы должны понимать.

МЫШКИН: Мои пьесы каждый театр по-своему ставил, и потом, сейчас то есть, опять кто-нибудь там «по-новому» прочитывает классиков – Счастливцев в зелёном парике, Турбин в краповом берете. И так далее, и тому подобное. А когда все варианты иссякнут…

АНГЕЛ: Никогда, уважаемый Венедикт Афанасьевич. Далее можно перевести вас на узбекский, а на русский и остальные языки мира какого-нибудь великого ительмена, или адаптировать Еврипида для детских утренников.

МЫШКИН: И я про то же. Реализация всех возможностей – невозможна. Простите за каламбур.

АНГЕЛ: И Вселенная – бесконечна. И материя – неисчерпаема. С одним ограничением (показывает через плечо). Драматург, режиссёр, автор декораций, исполнитель главной роли и продюсер. Он же единственный зритель. Я беседовал на эту тему с Чеховым, Антоном Павловичем. Вы не знакомы? Познакомитесь. Он сказал – творение Господа – пьеса одноактная.

МЫШКИН: Понимаю. Бог совершенен, значит – мера будет соблюдена и пьеса не затянется.

АНГЕЛ: Правильно понимаете. Покойником себя не называйте. Статус ваш теперь – единица хранения бессмертной души.

(Нажимает кнопку. В другую дверь входит ангельский конвой.
Регистратор отдаёт бумагу Мышкину, другую ангелам).

АНГЕЛ: Осваивайтесь, и оставьте беспочвенные сомнения – земных коллизий не будет, нет для них земной почвы.

(Раскланиваются. Трое – Мышкин и ангелы – уходят в лифт. Первая дверь открывается, входит Старушка. Ангел-регистратор выходит из-за стола, крылья остаются на месте, окаймляя кресло. Усаживает старуху, садится на место, рассматривает лист).

АНГЕЛ: Основной массив, зона А…

(Старуха плачет в ладони).

АНГЕЛ: Успокойтесь, милая. Господь услышал ваши молитвы. Сегодня вы встретитесь со своим сыном.

(Стучит по клавиатуре).

 

СЦЕНА II

 

Комната в строении Д. Грибоедов с Набоковым играют в шахматы.
Эйнштейн в наушниках слушает радио. Снимает наушники.

NABOKOV: Какие новости, Альберт? Я слышал, что Гитлер отравился.

ЭЙНШТЕЙН: Это было позавчера. Сообщили, что вчера закончилась война во Вьетнаме, сегодня Запад воюет с мусульманами.

NABOKOV: Должно быть, нефть?

ЭЙНШТЕЙН: Да уж понятно, что не гроб Господень.

ГРИБОЕДОВ: Альберт, помните, лет сорок назад вы мне рекомендовали роман господина Мышкина, он тогда вышел в издательстве «Ардис»? Звонил Антон Павлович, они вдвоём придут с визитом.

NABOKOV: А что в России, Альберт?

ЭЙНШТЕЙН: Всё то же, Владимир Владимирович. Возят гробы, как господина Грибоедова из Персии, с гор на равнины. Последние десять лет главная политическая тенденция – замирение Кавказа.

NABOKOV: Да, я в курсе. Мы и в эмигрантах события отслеживали, что я, что Бунин. Знакомы нам эти речи, – и братья, и сёстры, и экономика должна быть экономной, и мочить в сортире. Шах!

ГРИБОЕДОВ: Помню, с шахом играл в Тегеране, говорю – шах! – а он мне: слушаю вас, мсье Грибоедов.

ЭЙНШТЕЙН: Алло! (Игрокам – Фёдор Михайлович!). Ес! Вери гуд. Достоевский зайдёт, сказал, что не один.

(Стук в дверь, она раскрывается, как лифт в первой сцене.
Входят Чехов и Мышкин).

ГРИБОЕДОВ: Антон Павлович, Венедикт Афанасьевич – располагайтесь. Господин Набоков?

NABOKOV: Да, форсированная ничья!

(Грибоедов и Набоков пожимают друг другу руки, затем пришедшим, потом пытаются пожать руку Эйнштейну, Эйнштейн уворачивается).

ЭЙНШТЕЙН: Хелло, мистер Мышкин! Гутен таг, Антон Павлович!

(После приветственных реверансов рассаживаются,
аки писатели Дружинин и Григорович на дагерротипе).

ГРИБОЕДОВ: Вы не находите, Венедикт Афанасьевич, некоторого сходства в наших писательских судьбах? Я умер автором непоставленной, ненапечатанной пьесы, и вы свой роман оставили на столе.

МЫШКИН: Из этих апартаментов (смотрит в пол из-под руки) всё несколько иначе видится. При жизни можно было разве что предполагать возможное сходство. А ваш пример, Александр Сергеевич, мне, да и не мне одному, был надеждой и утешением – в моё время вы были уже и на полке, и на сцене, и в складе ума всякого русского, и в самой речи, как народные пословицы. Помню, читал даты вашей жизни и удивлялся – что же раньше было на месте Грибоедова – какое зияние?

ГРИБОЕДОВ: Полноте, друг мой. Альберт посильней меня будет в физике и космологии, он пытался просветить меня в новейших теориях, я понял одно, с чем нельзя не согласиться, с тем, что большой вещи не предшествует равновеликая дыра. Наши предки не проваливались в какое-то, как вы говорите, зияние, не было на моём месте котлована. Канал был, мост был без Клодтовых коней, и молодой Фамусов читал вместо «Горя от ума» Вольтера, Ларошфуко да Фонвизина с Барковым. Альберт! Я правильно интерпретирую современные физические построения? В смысле соотношения наличия – отсутствия?

ЭЙНШТЕЙН: В ваших словах больше резона, чем в современных, cерьёзно воспринимаемых теориях. Обывателю нравится нетривиальное – фантастика, параллельные миры и прочая блестящая дребедень. А миры возникают обыденно, безо всякой параллельности – настаёт время, и от нуля начинают куститься линии координат. Потом называйте всё это как вам угодно – большой взрыв, сотворение мира, собрание сочинений.

NABOKOV: Вы, Альберт, кажется, Господа, квартиродателя нашего, нулём обозвали.

ЭЙНШТЕЙН: Идиоты приравнивают его к первоатому, а нуль – это не оскорбительно. Нуль богаче возможностями, чем любое число. Нуль недостижим, нуль не занимает определённого пространства, нуль автономен относительно времени, нуль…

NABOKOV: Алилуйя, восславим нуль на тимпанах и музыкальных синтезаторах.

ЭЙНШТЕЙН: Аминь. Вы, господин Набоков, имели репутацию атеиста и много cил положили, чтобы её поддерживать, не так ли? И вы, господин Чехов.

NABOKOV: Ну и? Антон Павлович, чего он к нам цепляется?

ЧЕХОВ: Не примазывайтесь, Володя. Я в детстве на клиросе пел. Имею заслуги перед культом.

ЭЙНШТЕЙН: А я физик-теоретик, то есть профессиональный еретик. И вот, тьтфу-тьфу, ни тебе кипящих котлов, ни раскалённых сковородок.

NABOKOV: Ещё не вечер.

ЭЙНШТЕЙН: А спросим Венедикта. Господин Мышкин, в смысле Ерофеичев, мог бы нам объяснить разницу между КПЗ и санаторием.

МЫШКИН: Всё относительно, господин Эйнштейн. В КПЗ меня забирали с Курского вокзала. Набили камеру пьяными мужиками, привезли девочку-судью и всех рассортировали согласно протоколу – кому штраф десять рублей, кому пятнадцать суток. Вы, Альберт, судя по вашей интонации, имели в виду следственный изолятор.

NABOKOV: Он имеет в виду самоощущение человека в зажатой ситуации – узник в камере, пассажир в самолёте, солдат на марше. По-моему, разница невелика.

ЭЙНШТЕЙН: O mein got, wie naiw. Вы не назвали человека наедине с его совестью.

ЧЕХОВ: Вы американец, Альберт.

ЭЙНШТЕЙН: Немецко-еврейский.

ЧЕХОВ: Был такой русский философ, Владимир Соловьёв. Он сказал, что многие неверующие по делам своим более угодны Богу, чем «номинальные христиане, гордящиеся своей мёртвой бесовской верой». Да вы это и сами про себя знаете, я это понял, когда вы шумели. Где моя заслуженная сковородка?

(Стук в дверь).

 

СЦЕНА III

 

Та же комната в ином ракурсе.
Входят Достоевский и Студент с сияющей ряхой и шкиперской бородкой.

NABOKOV: Фёдор Михайлович! Вы, простите, я вас порадую стихотворением. Написано в 21-м году. Я там вас обкакал.

ДОСТОЕВСКИЙ: Внимательнейше слушаю.

NABOKOV: 

Садом шёл Христос с учениками,

Меж кустов на солнечном песке,

Вытканном павлиньими глазами,

Пёсий труп лежал невдалеке.

И резцы белели из-под чёрной

Складки, и зловонным торжеством

Смерти заглушён был ладан сладкий

Тёплых миртов, млеющих кругом.

 

Труп гниющий, трескаясь, раздулся,

Полный склизких слипшихся червей.

Иоанн, как дева, отвернулся,

Сгорбленный наморщился Матфей.

Говорил апостолу апостол:

Злой был пёс, и смерть его нага!

Мерзостна! Христос же молвил просто:

Зубы у него – как жемчуга!

& 2000 lt;span style="font-size: 10.0pt; font-family: 'Arial','sans-serif'">ДОСТОЕВСКИЙ (фарфорово улыбаясь): Прелестно, Володя. Отымели классика. Но. Я должен вам представить юное дарование. Саша, сделай книксен. Скольженицын Александр Исаевич. Дарование попало к нам по неосторожности, пошло в три часа ночи за водкой из литинститутского общежития, с третьего этажа, в подпитии, рыхлая конституция, в результатах вышел в наши люди.

СТУДЕНТ: Саша. Саша. Саша. Саша.

МЫШКИН: И мне позвольте представиться, Фёдор Михайлович.

ДОСТОЕВСКИЙ: Вы, я думаю, Мышкин-Ерофеичев? Очень рад. Вы знаете, я перед смертью, как всякий старый маразматик, стал сомневаться в перспективе нашего жанра, но здесь уже, тут хорошая библиотека, прочитал ваше «Путешествие из Урюпинска в Мытищи» и, знаете, воспрял. Лев Николаевич своим «Воскресением» хотел свести на нет романную форму – однако явились немецкий юноша Томас Манн, Шолохов, Хемингуэй, латиносы, японосы. Вот – Скольженицын Александр Исаич. Успел ничего не написать. Но, как Александр Блок говорил – если Венеру Милосскую раздолбят и пережгут на извёстку, важен факт, что какой-то грек взял своё зубило и подошёл к глыбе мрамора.

СТУДЕНТ: У меня были наработки. Должны были получиться несколько романов: «Пятое колесо», «Август семьдесят девятого», «Архипелаг Газбакс», цикл поэм памяти банка «Завалдайский бизнес», для детей повесть «Дед Каштан и Мазайка», сценарий клипа для Валерии Новодворской. Евтушенко обещал распечатать на принтере.

ГРИБОЕДОВ: Принтеры, сканеры. Мне бы ваши возможности. Сколько бы копий «Горя…» наваял, безо всяких гусиных перьев.

ЧЕХОВ: Скажите, молодой человек… В вашем заведении, в этом литинституте, действительно учат писать? Мы вот с Мышкиным медики по образованию.

СТУДЕНТ: Что вы, Антон Павлович! Пытаются отучить. Раньше хоть контрамарки в театры давали, а теперь одна песня – общайтесь. А какое без водки общение. Я вот и дообщался. Как башка болит! Кстати, здесь, как насчёт поправить здоровье?

ЧЕХОВ: Свободно. Набираете из-под краника ёмкость, и как скажете – хоть «Нарзан», хоть Венедиктова слеза комсомолки.

СТУДЕНТ (Мышкину): Венедикт Афанасьевич! Я вас помню, вы к нам на встречу приходили. Правда, я ни Турбиных, ни Вальпургиевой ночи так и не успел посмотреть. Один старпер, спец по белорусской литературе, тогда демонстративно вышел из зала. Смирнову рассказали, что Долбашенко вышел, а Смирнов говорит: «Да он давно уже – вышел». А он не здесь?

МЫШКИН: Я не знаком. Но думаю, что там, где Булгарин, Латунский, Феликс Клизмецов – у них отдельная территория, без выхода на литераторов.

СТУДЕНТ: Значит, тому уроду-рецензенту я морду не набью. А Сидоров-Горелов? Эйнштейн-Стасов-Струве?

ДОСТОЕВСКИЙ: Может быть. Вчера приходили двое. Лессинг и наш Писарев. Ой, нудные!

ДОСТОЕВСКИЙ: Нет, Саша. Он действительно кого-то отравил. Ни его, ни маркиза де Сада ты здесь не увидишь. Странно, что и я-то здесь. А вот Ницше, Господь простит ему «Антихристианин», чем-то понравился. Тоже странно.

СТУДЕНТ: У вас интересно! Я схожу, где у вас краник?

ДОСТОЕВСКИЙ: На кухне. Там, за холодильником, возьми полторашку, в неё нальёшь.

(Студент идёт на кухню.

Достоевский окликает: «Саша, сделай вот так (дважды щёлкает пальцами) и членораздельно подумай – «Рислинг!» – а то принесёшь какую-нибудь бормоту).

СТУДЕНТ: Может, всё-таки водки, Фёдор Михайлович?

ДОСТОЕВСКИЙ: Мне нельзя, я припадочный.

(Хорошо сидят).

СТУДЕНТ: А что это у вас женщин не видно? Ну, там Сафо, Ахматова, Анна Бунина, Таня Жмайло, или там Сильва Капутинян?

ГРИБОЕДОВ: Да Агнию Барто забыл, и эту, как её… «Мороз десятиградусный трещит в аллеях парка, нам весело, нам радостно и на морозе жарко». Знойная женщина, мечта поэта.

ДОСТОЕВСКИЙ: У тебя (мотает головой) мама жива?

СТУДЕНТ: Да… Ей в следующем году на пенсию.

ДОСТОЕВСКИЙ: Скоро встретитесь. К матерям пускают.

СТУДЕНТ: А эти Сафы, Барты-Ахматовы, они же писательницы.

ДОСТОЕВСКИЙ: 4000 Да какие они писательницы! Матери. Ты у краника чем думал?

СТУДЕНТ: Ну, как вы говорили (щёлкает – показывает).

ДОСТОЕВСКИЙ: Значит, подсознание (отхлёбывает из стакана). Чабрецовая настойка, от Норика с четвёртого этажа. Так вот, Саша. Представь себе Сократа и Ксантиппу в течение трёх тысяч лет.

ГРИБОЕДОВ: Льва Николаевича и Софью Андреевну.

ЧЕХОВ: Меня и Ольгу Леопардовну. Я женился с условием жить раздельно.

ЭЙНШТЕЙН: Я вообще молчу.

СТУДЕНТ: А я у девчонок тридцать рублей занял. Выходит, не отдам.

ДОСТОЕВСКИЙ: Так что, Саша, никаких Настасий Филипповен. Правильно, Мышкин?

МЫШКИН: Не знаю. Я слышал, есть исключения.

ДОСТОЕВСКИЙ: Что подтверждает правило. Кстати, Альфред Мюссэ и Жорж Санд давно разъехались. Он к нам, она к маме. Теперь единственно литературные персонажи содержатся попарно, причём титульные. (К студенту) Видел в библиотеке? Ромео и Джульетта, Дафнис и Хлоя, Мастер и Маргарита…

МЫШКИН (морщится): Лиса и журавль.

ЭЙНШТЕЙН: Джонсон энд Джонсон.

(Звуки бравурной волынки. Втанцовывает каменный шотландец.
Пытается, танцуя на столе, повесить волынку на гвоздь в стене).

ГРИБОЕДОВ: Эй, командор! А ну-ка, пошёл на фиг отсюда!

(Шотландец соскакивает со стола, вытанцовывает свои фигуры.
Натыкаясь на компанию, утанцовывает).

СТУДЕНТ: А это что за юбка была?

ЧЕХОВ: Роберт Бёрнс, шотландский классик. Он в первом акте, за неимением ружья, вешает волынку на стену. Сегодня что-то припоздал.

ЭЙНШТЕЙН: В английском корпусе сегодня юбилей Шекспира.

СТУДЕНТ: Давай сходим!

ДОСТОЕВСКИЙ: Не надо, Саша. Как будто мы пьяного Фальстафа не видели. Тем более завтра всё покажут по ящику, в нормальном русском переводе Пастернака. Всё будет понятно. Я в английском не силён. Не могу сознание загнать в два падежа.

СТУДЕНТ: А я английский учу!.. (подумав) учил. Мне обещали гостевую визу в штат Вермонт.

NABOKOV: А чего ты там забыл, в этом Вермонте? Глухомань, примерно как у нас Пестовский район Новгородской области.

СТУДЕНТ: Ну, всё равно. Со знанием языка, да будучи заезжим иностранцем, всегда можно устроиться, например, мажордомом, как Эдичка Лимонов. Хороший заработок.

NABOKOV: Тебе, Саша, надо было девушкой родиться. Даже имя не надо менять, а поехать мог бы и поближе – скажем, в Турцию, или в Тюмень. В газетах столько объявлений – требуются девушки, 5 тонн у.е. за полярную ночь.

СТУДЕНТ: А вы бы молчали, старый эротоман! Жрать нечо стало, так Лолиту по-английски написали. И по фиг заветы великой российской словесности.

(Набоков становится в позицию. Студент против него. Чехов и Грибоедов растаскивают).

СТУДЕНТ: А что, не так?

ДОСТОЕВСКИЙ: А ты, Саша, читал эту самую Лолиту?

СТУДЕНТ: Не успел.

ДОСТОЕВСКИЙ (Набокову): Со временем прочитает. Оскорбление снимается ввиду слаборазвитости конфидента…

СТУДЕНТ: Вы про телевизор что-то говорили. А что там у вас по ящику?

ДОСТОЕВСКИЙ: Инсценировка «Идиота» в постановке шизофреника (смотрит на дверь). Лёгок на помине.

(Входит Мейерхольд в будёновке).

ДОСТОЕВСКИЙ: Здравствуйте, товарищ Мейерхольд! А где же ваш зелёный паричок? И что это за колпак вы нацепили? А какая звезда! Я всё путаю, вы истинный ариец или бен-гурионовец?

МЕЙЕРХОЛЬД: Я уважаю вас, Фёдор Михайлович, как петрашевца и лицо, пострадавшее от репрессий кровавого царского режима. Но ваши реакционные высказывания мне неприятны. Прав был Владимир Ильич, когда говорил, что вы архискверный Достоевский.

(Достоевский, молча, бледнея и качаясь, смотрит Мейерхольду в глаза).

МЕЙЕРХОЛЬД (взвинчиваясь): Ваш мёртвый дом! Ваши записки из подполья! Ваши Бесы! Ваши Смердяевы! Маяковский застрелился!

ДОСТОЕВСКИЙ: Иди отсюда. Жертва хренова, пока твоё лицо от моих репрессий не пострадало! Вали в свой 37-й барак.

(Мейерхольд, каменея лицом, с достоинством, строевым шагом уходит).

ЭЙНШТЕЙН: Вы, Фёдор Михайлович, простите – как-то уж слишком с ним по-шовинистически.

ДОСТОЕВСКИЙ: Бросьте вы, Альберт, насрать мне, немец он или еврей! Вы слышали, как он говорит? Они все там так говорят, в тридцать седьмом бараке, наследники Тургенева и Шолом-Алейхема! Сами наблудят, а потом валят на кого угодно – на меня, на Кырлу-Мырлу, на Томаса Мора, на святого Владимира – а почему он не принял магометанство? А почему сами смогли заговорить на языке этого тридцать седьмого барака? После Пушкина, Островского, Чехова?

ЧЕХОВ: Я его молодым помню. Он у меня Треплева в «Чайке» играл, Тузибака в «Трёх сёстрах». Тонкий такой, чувствующий, правда ломака.

МЫШКИН: Мы мало пересекались. Меня Станиславский во МХАТе ставил, а у него был свой театр. Я классицист. А Всеволод Эмильевич – новатор, левый, роялист, правоверней папы. В итоге пришлось подвизгивать, требуя казни своих спонсоров и меценатов, а потом и самому встать к стенке.

ДОСТОЕВСКИЙ: Ну ладно… Я завтра извинюсь! Не завтра, так послезавтра, их барак раскатают, и Антон Павлович, как лейб-медик, пропишет им небо в алмазах! Слышь, Студент, как там у вас, в кипучей современности, театры-балаганы имеют место быть? Драматурги преуспевают?

СТУДЕНТ: Не совсем драматурги. Востребованы сценаристы, а в идеале переводчики с плохого английского на типа русский. Или с испаноязычного на русско-пэтэушный. Худо-бедно преуспевают, за счёт количества серий и рекламы – платят телеканалы. Сама реклама – особый жанр, там нужны знания психопатологии, в общественных науках, чтобы воспитать из человека покупателя. Есть очень высокооплачиваемая разновидность – политтехнологи, имиджмейкеры – те кто политикам речи пишет. А на театре сёстры Пустяковы, Николай Коляда и наш автор, Сергей Николаевич.< 2000 /span>

ГРИБОЕДОВ (прихорашиваясь перед зеркалом): И, кстати, автору не давали визу в Штаты, по причине нарушения принципов политкорректности, т.к. в пьесе всего одна женская роль, и та без слов. Но он предложил дать мне роль Грибоедова, а Вере Павловне – роль Набокова, и всё утряслось. Алло, Нью-Йорк? Сергей Николаевич? Нормально, нормально. Мы играем. А вы как?

(Сочувственно кивает, поднимает мобильник над головой).

АВТОР: В Курган! В Курган! В Курган!

ЧЕХОВ: Знакомый до боли текст, да ладно. У них там так, не украдёшь – не проживёшь. Ничего, скоро и Россия подпишет Бернскую конвенцию.

NABOKOV: Увы, Антон Павлович, я читал сценарий – Сергею Николаевичу опять повезёт. Он умрёт на полгода раньше. И вообще, он нормальный мужик. Меня в областной газете напечатал. Вместе с Георгием Ивановым, не хухры-мухры.

ДОСТОЕВСКИЙ: Да, я помню тот номер. Это было событие для загробного мира. Но его собственные стихи мне не нравятся. Набоков и тот лучше.

ЧЕХОВ: Фёдор Михалыч, тут все свои люди, но, тем не менее… (кивает на Грибоедова, который возится с мобильником).

ДОСТОЕВСКИЙ: Да, вы правы, Бойцов хороший поэт.

(Грибоедов вскидывает руку с телефоном – оттуда: «Фёдор Михайлович, вы тоже замечательный прозаик! А ваши «Бесы» – какая весёлая книга, я ухохатывался!»).

ДОСТОЕВСКИЙ (в сторону): Урод. (Студенту): Ваш кадр.

СТУДЕНТ: А чё вы хотите? Мы же не в ваших лицеях – пажеских корпусах учились, а на заочном отделении литинститута. Я после первого курса хотел институт бросить. Пошёл с мэтром прощаться – так и так, не могу совмещать работу и учёбу. А он, лауреат Государственной премии, говорит: «Успокойтесь, Саша! Будет у вас высшее образование», – и добавил: «Начального не будет. Да у меня его тоже нет…». Не угадал старик. Теперь у меня никакого.

NABOKOV: Незаконченное высшее – бакалавр.

СТУДЕНТ: А где у вас телевизор?

ЭЙНШТЕЙН: Вот (спу 4000 скается сверху). А где вы, Саша, трудились?

СТУДЕНТ: В одной закрытой шараге. Оборонка. Мы твёрдую голограмму делали.

ЭЙНШТЕЙН: А что это, коллега?

СТУДЕНТ: Я бы вам показал, достаточно маленькой приставки к ящику, но, сами понимаете.

ЭЙНШТЕЙН: Там на кухне, в столе (дважды щёлкает пальцами).

(Студент приносит приставку, копается в телевизоре. Телевизор поднимается, поворачиваясь экраном параллельно сцене, освещая площадку, где будут возникать голографические фигуры. Студент щёлкает пультом: телемост!).

БРЕЖНЕВ: Я вас приветствую, коллеги! Фёдор Михайлович, дорогой, удалась ли мне «Малая Земля»?

ДОСТОЕВСКИЙ: Леонид Ильич, «Севастопольские рассказы» отдыхают – хотя бы этот зачин – всё смешалось в Цемесской бухте – потрясающе!

БРЕЖНЕВ: Фёдор Михайлович, и у вождей могут быть ошибки. Собрание сочинений Владимира Ильича мы отредактируем, вы перестанете быть архискверным Достоевским, «Бесы» будут настольной книгой каждого ответственного партработника. Если что, заходите.

(Останавливается перед Грибоедовым, мнётся. Грибоедов снимает с мундира звезду и вешает Брежневу. Брежнев достаёт из-за пазухи «Героя», вешает Грибоедову и взасос целует. Вступает в круг голограммы и исчезает).

ЛЕНИН: Здравствуйте, товарищи! Почему сидим? Сегодня же суббота! (Оборачивается). Все на субботник! Алексей Максимович, что вы там под моим бревном? Прекратите немедленно! (Убегает).

СТАЛИН: Гамарджоба! Сидим? (Ходит за спинами сидящих. Ковыряется с трубкой за плечами Эйнштейна. Эйнштейн щёлкает зажигалкой. Сталин берёт спички у Мышкина. Похлопывает его по плечу.) Здравствуй, дорогой Батум, хорошая пьеса, но до Турбиных не дотягивает. Так. Значит сидим. Это хорошо.

БЕРИЯ: Ну что, голубчики? Карету мне, карету? Карета подана!

(Встаёт Чехов и выпихивает его обратно в круг).

СТАЛИН: Так ему, говнюку! С кем работаю – ничего прекрасного – всё ужасно. Как там у вас, Антон Павлович – и мысли, и подштанники, и душа, и рыло. Только и знают, кто лезгинку, кто гопак танцевать. А мне это чуждо, я человек русской культуры!

ХРУЩЁВ (вытанцовывает в гопаке с башмаком в руке. Хлопает башмаком по столу перед Сталиным. Отдышавшись): Кто этот мелкий?

СТАЛИН: Скольженицын… Иван Денисович.

ХРУЩЁВ: Не журысь, Иванко, я похлопочу. Получишь Нобеля. После Шолохова.

(Утанцовывает в круг. Брежнев молча вешает Грибоедову вторую Звезду Героя и целует взасос).

АНДРОПОВ: Извините. Что здесь делает этот молодой человек?.. Впрочем, он в разработке. Фёдор Михайлович, вопрос о вашем влиянии на Ницше остаётся открытым. Мышкин, Мышкин… Хорошо, организуем утечку – в Ардис… Вы, Альберт, однозначно невыездной. Остальным – счастья в личной жизни. Оревуар.

(Черненко. Выходит, тупо смотрит и уходит).

ГОРБАЧЁВ: Вот он, долгожданный консенсус! Вот Саша, он знает, как перестроить Россию. Главное – с чего начать, Саша. Мы потом немного пообщаемся. Фёдор Михайлович, вы реабилитированы, 58-я с вас снята, или снята. Остался шпионаж в пользу монголо-эстонской разведки, но это в компетенции Крючкова, а он под меня копает, готовит какое-то там свержение. Я уточню (телефон). – Раиса Максимовна?! – Пока. Пока…

ЕЛЬЦЫН: Блин. Чуть не ляпнул «дорогие руссияне»…

ГРИБОЕДОВ: Борис-э-Николаевич. А представьте-ка нам своё жизнеописание.

ЕЛЬЦЫН: Я свердловчанин, с детства был отчаян, любил гранаты стукать молотком. Но не любил работать, аки истый свердловчанин, поэтому заполучил обком.

Да, был совком. Что мог сгребал скребком.

Со всеми был знаком,

С блин Клинтоном, с Шираком,

И с этим, как его, за дальним буераком…

ГРИБОЕДОВ: А помнишь – нынешние, ну-тка. Вам там не стыдно на Земле?

ЕЛЬЦЫН:  

Тебе, писака, злая шутка,

А посидел бы ты в Кремле!

Цари – тех с детства 2000 обучали

Жуковский в няньках был – а я

Обыкновенный свердловчанин:

Работа, стресс, к тому ж – семья.

(Произносит монолог Городничего о щелкопёрах и уходит).

ПУТИН: Очень рад (два ангела в тёмных очках сопутствуют). Я, сами понимаете, на минутку. Фёдор Михайлович, всё уладится, вы же питерский. Александр Сергеевич, Тегеран принёс свои извинения. Алмаз подарили… всё нормально. Вы, Альберт, можете воссоединиться с семьёй. Семьи нет. Но вас устроит нацпроект по нанотехнологиям? Я так и думал. А вы, Саша, думайте, думайте, как нам обустроить Россию. А то я один уже задолбался.

(После Путина вытанцовывает Бёрнс, лезет на стол и пытается повесить волынку. Достоевский заламывает ему руку и заводит обратно.
Телевизор урчит, рябит и изрыгает толпу девиц, танцующих канкан).

NABOKOV (танцует): Какие плотные твёрдые голограммы!

 

* * *

Комната. Разгром. На стене висит волынка. За столом Чехов. Поднимает голову, встаёт, смотрит на гвоздь с волынкой. Идёт на кухню, возвращается с полотенцем на голове. Волынка дребезжит, стреляет и падает.
С кровати соскакивает Бёрнс, поднимает волынку, лезет на стол.
Чехов выводит его за дверь. Заглядывает под кровать, вытаскивает за ноги двух девиц. Девицы улыбаются, делают книксен, упархивают.
Чехов вытаскивает за ноги Пушкина и Лермонтова. Они смущаются, делают книксен, поспешно уходят. С кухни выходят Грибоедов и Брежнев. Брежнев обнимает Грибоедова, вешает четвёртую звезду, на прощание целует взасос. Выходит. Чехов стучит ногой по кровати. Из-под неё вылазит Набоков.

СТУДЕНТ (выбирается из-за кресла в углу): Какой кошмар! Приснилось, что пью портвейн с Белинским… (смотрит на классиков, опускается в кресло).

Входят Достоевский и Мышкин. Относительно присутствующих свежие, трезвые. Проплясывают от двери канкан.

ДОСТОЕВСКИЙ: И настала ночь истины. Набоков по определению нравственно индифферентен. Но вы, Антон Павлович… Нет, я не могу.

ЧЕХОВ: Я в принципе не пьянею. А сегодня был грех… Не помню…

ГРИБОЕДОВ: Этот хакер взломал все доступы. Всем присутствующим являлись любимые женщины.

ЧЕХОВ: Все сразу?! Представляю… Саша, Саша… Саша, Саша… Саша!

СТУДЕНТ: Антон Павлович, да ничего такого и не было, и это пока, в смысле жить не по мне, над пропастью во ржи, узнал – скажи, жи-жи-жи-жи. Жи… Жи… Здесь вы бы уже всю истину должны так это обозревать, воспринимать без страстей и воздыханий, я не помню, как там в Писании… ну, вы понимаете?

ЧЕХОВ: Кто бы мог подумать, что из сортира выйдет такой гений!

СТУДЕНТ: В смысле?

ЧЕХОВ: У вас, юноша, напряжёнка с юмором по женскому типу. Зашёл с определённой целью один человек, а вышел совсем другой, просветлённый, этакая Будда Гаутама.

СТУДЕНТ: Вы имеете в виду Цейлон? Я же не знал, что вы там девок снимали.

ДОСТОЕВСКИЙ: Эйнштейну стало плохо. Мы с Венедиктом сочли за благо проводить его. Интересная компания. Ньютон, Менделеев, братья Люмьеры. Ферма подарил автограф с доказательством своей теоремы. Вот, посмотри.

СТУДЕНТ (возвращая листок): Как просто. У нас эта бумажка тянет на Нобелевскую премию.

ДОСТОЕВСКИЙ: Тебе её и так Хрущёв обещал. Он дядька серьёзный, съездит в Стокгольм, башмаком постучит.

СТУДЕНТ: У нас ещё никому Нобеля посмертно не давали.

МЫШКИН: У нас… Он всё время говорит «у нас». Прав Грибоедов, что-то здесь не то… Фёдор Михайлович, где вы его откопали?

ДОСТОЕВСКИЙ: Шёл по коридору, где новый лифт. Ёлы-палы, а я думаю, чего он так земно выглядит.

СТУДЕНТ: И почему я так выгляжу?

ДОСТОЕВСКИЙ: А потому что ты в реанимации, не весь тут. Ну, господа медики, вам и карты в руки.

ГРИБОЕДОВ: Антон Павлович, вот телефон.

ЧЕХОВ: Здравствуйте, доктор Чехов беспокоит. Меня интересует Александр Скольженицын, пациент с черепно-мозговой. На углу Добролюбова и Руставели. Трепанировали? А какой прогноз? Спасибо, будем ждать. Клиническая смерть, всё произошло час назад по земному времени. Вахтёрша услышала, как он сбрякал, и сразу вызвала «скорую».

МЫШКИН: Прогноз?

ЧЕХОВ: Прогноз проблематичный.

NABOKOV: А в приёмной, в приёмной ты был?

СТУДЕНТ: Мне дед с ключами велел погулять по коридору.

ГРИБОЕДОВ: Похоже, тёзка, ты ещё напишешь своё пятое колесо.

ДОСТОЕВСКИЙ: Если научишься представлять «Рислинг». Водку пьют чеховские приказчики да переделкинские классики (протягивает листок). Ферма. Нобель нахаляву.

СТУДЕНТ: Нет, спасибо, я сам.

ЧЕХОВ: На посошок, и ступай в коридор.

СТУДЕНТ (уходя): Что от вас передать?

(Классики смеются.

Белый свет в дверном проёме. Сцена затемняется).

 

 

Комментарии  

 
0 #1 Craft 11.09.2010 15:30
Привет всем креативщикам и словоплётам)))) ! Помогите придумать название детскому магазину одежды для самых маленьких! Открываем свой магазин скоро, а название так и не придумали. Одежда будет от 0 до 2 лет. Надо что-то нежное (они ж еще малыши), чтоб сердце кровью от умиления обливалось и чтоб туда идти хотелось. Помогите советом!
Варианты можно скидывать на vitalii_horenko @mail.ru или /office/ - сюда.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн