По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Птицы (рассказ)
Потанин Виктор

Кому из нас не хотелось стать птицей! Хотелось, конечно, хотелось, хотя бы однажды... И такое часто бывает в детстве: только заснешь — и вот уж ты птица, какая-нибудь синяя, красная, голубая. И вместо сердца у тебя — крылья, и они поднимают тебя все выше и выше, но тебе все равно мало и мало, и вот уже сердце колотится прямо в горле и тебе хочется закричать от нестерпимой и сладкой боли. А потом утром, при свете дня, этот полет все еще не проходит в тебе, не тает, — и ты завидуешь всем летчикам, самолетам. Счастливые, мол, люди, особые люди. Ох, как я мечтал о них, как стремился! Но случилась беда — я не прошел в летное по здоровью. Человек, видно, мечтает, а судьба подправляет. Зато я стал обыкновенным, простым человеком и теперь работаю в школе. Но это тоже хорошо — жить простой, честной жизнью и учить ребятишек. Даже Лев Толстой когда-то учительствовал, а потом написал об этом. Спасибо ему, ведь написал, как Бог, но жизнь все равно богаче любых книжек и тяжелей всегда и печальней. И потому не надо никому завидовать — ни зверям, ни птицам, ни деревьям, ни травам. Сегодня над ними солнышко, а завтра накрыло бедой. Так и случилось в те дни во время одной злополучной поездки. Но лучше будет, если все по порядку...

zprostitutki-voronega.com/ - очаровательные проститутки Воронежа | http://saratov.prostitutki-today.com - неподражаемые дешевые шлюхи Саратова


Мои печали начались тогда в самом начале марта. И я не ждал их, не чувствовал, к тому же март — мои любимый месяц. Я всегда оживаю в те дни, когда с крыш нависают сосульки, когда начинают дуть теплые, благодатные ветры. Одним словом, люблю весну, обожаю, ведь весной-то у людей все и случается. Вот и случилось: моя дочь бросила музыкальную школу. А перед этим заболела ангиной и пролежала с температурой неделю. И только начала выздоравливать, так ее точно бы подменили. Она нагрубила мне по какому-то пустяку и порвала ноты с детскими пьесками Мендельсона. Я к ней: «Милая! Ты сошла с ума?» Дочь молчит, а я вне себя: «Что с тобой? Объясни! Эти ноты, наверно, из школы?»

— Она взглянула мимо меня и сказала медленно, как чужая: «А я вашу школу бросаю...» — И сразу по-взрослому прикусила губу, а в глазах пустота, застыли ресницы. Я, конечно, стал ее утешать, уговаривать, но она разрыдалась. Господи, горе какое... — И тогда я взял ее ладони в свои и потихоньку стал их поглаживать, но у ней еще больше слез. А я... а я совсем потерял себя. Правда, еще пытался что-то сказать, не отступал от нее, но слова мои спотыкались, как пьяные, и не собрать их вместе, никак не собрать. В конце концов, я не железный, и в глазах моих — тоже слезы, настоящие слезы... Какой я, видно, слабак. Но что поделаешь — сам довел себя. Так что никогда не сжимайте ладони у своих дочерей. Вы слышите меня — никогда, никогда! Там столько хрупкости, безысходности, столько нежности и тоски... И вот я смотрел на ее длинные, недетские пальцы, я гладил их потихоньку, перебирал, я чувствовал через них все ее будущие дни, всю судьбу ее — такую же, наверно, хрупкую и печальную — только затронь посильней — и сломаешь, но все равно... Все равно эти пальчики были такие родные, знакомые, — я знал на них любую царапинку, чувствовал каждую косточку, бугорок. Им бы играть потом чудесную музыку, волноваться на клавишах, им бы делать людей счастливыми. А тогда они лежали в моей ладони и слабо подрагивали. Горе какое — не пережить... Пальцы тихо подрагивали, — и вдруг мне показалось, почудилось, что я сжимаю какую-то птичку, беззащитную птичку- воробышка, которому летать бы над нами, кружиться, а я пережимаю ему лапки, калечу жизнь. И тогда я отодвинулся от нее и обреченно сказал: «Хорошо, дочь. Из музыкальной тебя заберу, но зато запишу в гимнастику. Я знаю хорошего тренера. У него в секции и окрепнешь...» — «Ладно, папа, окрепну, — обреченно ответила дочь, и опять у ней вышло как-то серьезно, по-взрослому, и у меня замерзла спина. Но что поделаешь — нынче взрослеют в двенадцать лет... А через неделю моя Женька подскользнулась в спортзале и сломала ключицу. К ней вызвали «скорую» и прямиком в больницу. Но к вечеру она была уже дома. И мое горе продолжилось: она лежала на своем желтом диванчике и тихонько постанывала. Я задал ей какой-то вопрос, — она не ответила. Я снова спросил, — она повела на меня невидящим взглядом и отвернулась. А на глазах у ней настыла серая пленочка. Она то сжимается в темную точку, то разбегается. То ли от боли это, то ли от страха за жизнь. И опять я вспомнил про того несчастного воробьишку, который возится где-то на ветке... Но вот пленочка пропала, растаяла, — и закрылись глаза. Я наклонился над ней, прислушался. От губ шел слабый парок от дыхания. Еще миг — и кажется, порвется дыхание и тогда... А вдруг все это случится у меня на глазах? И я весь сжимался и холодел.

И на следующий день легче не стало. Я ждал какого-то печального продолжения. Если случилось одно, значит, не за горами другое. Любое горе, говорят, повторяется дважды. Так и вышло, как говорят... В начале апреля мы схоронили нашего учителя Ивана Григорьевича. Под словом «мы» я подразумеваю весь мой родной городок. Почти каждый его житель учился у Ивана Григорьевича. Он отдал школе полвека. И за все эти годы он ни разу не болел. И не бывал на больничной койке. И вдруг внезапный конец. Но разве ждешь такое, разве готовишься?.. Еще вчера он ходил на ногах, улыбался тебе и здоровался, а сегодня уже лежит весь в цветах и венках. Но все равно лицо, как живое. Темноватое, смуглое, с длинноватым, с горбинкой, носом. Недаром школьники его прозвали грачом. И у этой птицы теперь закрылись глаза. А рядом вытягивали нервы, рыдали трубы, и эта приглушенная печальная музыка растекалась вокруг, как дымок. И почему-то мешала. Хотелось постоять молча, задуматься, заглянут в себя, что-то вспомнить, но музыка все время отвлекала, куда-то отбрасывала, да и сами музыканты уже провинились. На их щечках сиял румянец. Не утерпели, значит, где-то уже приложились, точно пришли на праздник. Иван Григорьевич бы им не простил, ни за что не простил бы, ведь он вел чистую и скромную жизнь. К тому же он многие годы преподавал биологию и всегда возился с птицами и животными и взял от них много привычек. Вот и тогда его провожали не только люди, но и птицы, целые стаи птиц. Они летали над толпой и кричали. Особенно много было грачей. И пока мы шли до кладбища, они кружились над нами и что-то высматривали. Иногда грачи снижались совсем низко-низко, еще б миг — и они опустились бы на венки. Но в последний момент почему-то раздумывали. Наверно, боялись музыкантов, их больших и блестящих труб.

Со мной рядом был Леня Шутов, мой школьный товарищ. Он работал зоотехником в пригородном совхозе. А жил Леня в поселке Тарасовка, недалеко от нашего городка. Сельская жизнь ему полюбилась — свежий воздух, рыбалка и речка... В этой Тарасовке он и женился и выстроил недавно коттедж. Об этом доме он тогда и рассказывал, но я плохо слушал. Ведь играла музыка, и многие плакали. А над головами у нас громко галдели грачи. В их криках было столько печали, что снова сжалась душа. Зато Леня не унывал:

— Понимаешь, дом-то у нас на две половины. Да, да! Как жили дворяне. На одной половине — жена, а на другой — мой кабинет.

— Леня, потом, потом. На нас все оглядываются... — Умолял я его, теребил за рукав, но он как не слышал. Зато глаза призывно блестят:

— А ты ко мне приезжай! Обалдеешь... Мы завели даже лошадок. Я, наверно, подамся в фермеры. Ты одобряешь?

— Потише! Мы ведь за гробом...

Но он как не слышит. Хоть бы голос убавил, да где уж:

— А какая у нас рыбалка! Как на Аляске... Понимаешь, я связал бредешок. Неводок небольшой, метров семь, но весь карась теперь мой...

— Леня, уймись.

— Ну прости, не ругайся. Я ведь соскучился, ясное море. Зову тебя, приглашаю, а ты как неродной... — Он усмехнулся и расстегнул плащ. Наверное, стало жарко. А грачи продолжали кричать и кружиться над нами.

Мне показалось, что их стало больше. И Леня тоже заметил:

— Ты погляди — все небо закрыли. А кричат-то, как плачут...

— Они и так плачут. Ведь своего хоронят.

— Ты что-то сказал? Повтори... — Он засмеялся, и глаза брызнули синим, а кожа на лице зарделась, и я не сдержался:

— Леня, а ты ведь помолодел. Честное слово...

— Точно, не в бровь, а в глаз. Я ведь Ритку свою догоняю. Представляешь, ей всего двадцать пять. По прежним временам — комсомолка. Вот так, дорогой. Молодая жена, как счастливая лотерея! — Последние слова он выкрикнул как на собрании. А я поморщился от боли — что же он, что же? Ведь впереди начиналось кладбище. Толпа теперь двигалась по широкой тополиной аллее. Музыка уже смолкла, и стало легче дышать. Птицы тоже не кричали, притихли. Они точно выполняли чей-то приказ — не шуметь... Грачи сидели теперь на деревьях целыми семьями. И вид у них был спокойный, правда, немного настороженный. Многие из них чистили клювом перышки, другие, самые строгие и сердитые, внимательно разглядывали толпу. Они точно выискивали кого-то, наверно, свою родню. И вдруг Леня сдавил мне плечо:

— Послушай, ты хотел бы стать птицей? — Он точно услышал, угадал мои мысли, но я все равно обиделся. Ведь вокруг такое

— горе и траур, а у него пустые вопросы. К тому же Иван Григорьевич... Его душа сейчас где-то рядом, конечно же, рядом, а мы ее обижаем. Грешно и стыдно...

— А ты мне не ответил? — Леня снова сдавил мне плечо и рассмеялся. И этот смех меня доканал:

— Вот что! Давай потише! -А я все думаю...

— Надо же, нашелся мыслитель. Но о чем ты?

— Конечно, о птицах. Все о них, милый мой, о них... Помнишь картину «Грачи прилетели»? Любой школьник ее знает. А что? Вот и я сейчас представил. Как хорошо, наверно, иметь два дома, две родины. Сегодня — где-то в Сибири или в наших пенатах, а осень пришла — и в Египет. Поближе к солнышку, к теплым морям.

— Две родины — многовато. Нам одной ее хватит. Лишь бы сохранить ее, отстоять...

— Согласен! А я все равно им завидую. — Он показал рукой на грачей. — А какая свобода! Все небо в распоряжении. Летай и царствуй. А разве не так? Ты полюбуйся! — И он вскинул ладонь над головой:

— Вон она, госпожа птица. Да ты погляди!

И я поднял глаза: там, высоко над деревьями, кружил в одиночестве грач. Он показался мне очень большим, даже огромным, как коршун. Но это бывает: по весне так преломляется свет. А грач теперь опустился пониже, — он что-то высматривал, а может, потерял свою стаю.

— Эх, сюда бы фотоаппарат! — Опять восхитился Леня, но я промолчал. И в этот миг ожили трубы. Музыка хлынула на всех, как холодный душ. И мы враз протрезвели, вернулись к жизни. В толпе прекратили все разговоры, только кто-то заплакал. А музыка заиграла громче, и сразу же загалдели грачи, захлопали крыльями, а мне стало тревожно. Леня тоже втянул голову в плечи и отвернулся. Я теперь не видел его глаз, да и зачем. Думаю, ему стало стыдно за свои разговоры, за свою радость, которая так и ходила в нем, распирала. Я-то понимал его, — дома ждала молодая жена. И тем же вечером он к ней собрался. Я уговаривал ночевать, но он замахал руками:

— Не могу, миленький. Ритка моя заволнуется. Да и зачем ночевать. Дело свое мы сделали — человека прибрали к земле. Иван Григорьевич теперь на нас не обидится — воздали все почести. А мне надо ехать — скоро пахать огороды.

— Какие огороды в апреле? Ленечка, ты что-то напутал.

— А тебе не понять. Ты горожанин, а мы крестьяне. Кстати, когда пожалуешь в гости?

— Может, в июле...

— А может, в августе, в сентябре, — он подмигнул мне, — но все равно бражку поставлю заранее. А потом мы ее после баньки! — Он покрутил головой, белозубый, счастливый. Не человек
— картинка. В длинном финском плаще и в легком клетчатом шарфике он походил на какого-то актера. Да еще в придачу синие глаза и гладкие продолговатые щеки. И во всем у него какая-то порывистость, легкость. Он не ходил по комнате, а прямо летал. И все в нем тоже летало, кружилось — даже брови, ресницы, но особенно руки. Они то поднимались, то опускались — чего-то все время доказывали. И это походило на взмахи крыльев — да, да, походило... И опять мне вспомнилась какая-то птица. Я даже решил поделиться:

— Леня, ты мне напоминаешь... — Но договорить он не дал.

— Не сердись, миленький, я спешу. Значит, до скорого. Я полетел... — У самой двери он оглянулся, а глаза опять смеются, играют ресницы:

— Давай хоть обнимемся, мало ли что.

— Леня, мы не девицы.

— Ладненько... — И он хлопнул дверью. Но еще долго в комнате стоял его густой, напористый голос и какой-то особый морозный запах, как будто разрезали свежий арбуз. Кстати, точно так же пахнет береза перед тем как выбросить на волю свои первые листочки. Подойдешь к такому дереву и сразу замрешь от волнения, а потом обессилеет и куда-то провалится тело, — и ты закроешь глаза. Как хорошо теперь, как легко...
Этот запах плавал по комнате еще несколько дней, а потом исстаял, как не было. Да и сам Леня понемногу стал забываться. К тому же в то лето я так к нему и не собрался. А в самом начале августа я отправил в Москву свою дочь. И, конечно, переживал, волновался — зачем отправил, ведь время-то нынче — ох, Боже мой. Только и слышно, что кого-то убили, ограбили, а тут девочка отправилась поездом за две тысячи верст. Ну пусть не одна поехала, а со своим классом, но все равно неспокойно и ночами нет сна. Наконец все закончилось — Женя вернулась. И когда я встретили ее, обновленную, непривычную, жизнь опять засияла. И эта радость продолжалась еще много дней. А потом и осень пришла, а за ней — и зима. И так год промелькнул, ведь время — вода. Его нельзя взять в ладони, оно прольется сквозь пальцы и не поймаешь...
И только на следующее лето я собрался в Тарасовку. Но вначале была телеграмма от Лени: «Ждем двадцатого июля. У Риты именины. Обнимаем». Я повертел в руках телеграмму и сразу собрался. И когда садился в автобус, все во мне звенело и пело — неужели скоро буду за городом и увижу зеленое поле, свежую травку и речку. А за речкой той — лес, и живые сосны, березы!.. Господи-и, как я устал на этом асфальте, как измотал нервишки. И вот наконец-то вырвался! И потому я не ехал — летел на крыльях. Еще час, — и я буду у Лени! И все бы хорошо, но я вспомнил, что еду пустой, без подарка. Хоть возвращайся обратно, но автобус шел быстро и мотор убаюкивал. И постепенно я нашел утешение — в конце концов в поселке есть магазин и там что-нибудь выберу... А впереди уже показалась Тарасовка. Я вышел в самом центре поселка у магазина. Он был открытый, значит, мне повезло. Магазин был большой, с двумя отделениями. В одном продавали водку, вино и печеный хлеб. Тут же стояли банки с разными соками и искрились от сахара карамельки. В другой половине предлагали обувь, спортивную одежду и разную косметику. Туда я и зашел. И первое, что бросилось в глаза, — это две продавщицы. Они сидели за высоким прилавком и сразу же уставились на меня. Я даже смутился. Обе смуглые, черноволосые, в круглых темных очечках, точно близняшки. Вместо носиков — клювики. Это ж не девушки, а вороны! — Восхитился я про себя, но спросил о другом:

— Мне нужен подарок. Вы не поможете?

— А что именно? У нас есть духи из Польши, из Греции, и конечно, Париж...

— А хотите, покажем сервизы? Да-да!

— А может, джинсы? Последний крик моды. Только вчера завезли. — Они галдели обе враз, и я растерялся. И вдруг они замолчали. Это было странно и неожиданно: только что громко каркали и шумели — и вот замолчали. И теперь сидят нахохлившись — не подступись. Но я решился:

— Значит так. Мне нужен подарок для женщины двадцати с лишним лет...

— В двадцать пять — мы не женщины, — рассмеялась одна из близняшек, и я окончательно осмелел:

— Давайте остановимся на духах. Мне бы с ароматом сирени!

— Ого! А вы с запросами! — Восхитилась все та же. Теперь я ее хорошо рассмотрел: волосы у ней были иссиня-черные, как воронье крыло. А на тоненькой шейке болтался желтенький медальончик, а брови выщипаны дотла. И вообще, это еще не ворона, а вороненок. Зато голосок был твердый, уверенный:

— Знаете, очень хочется вам помочь. Но для начала себе зарубите: аромат сирени — это же несерьезно. Такие духи самые дешевые... А для вас, что же для вас?.. — Она сделала паузу и задумалась. Лицо стало таинственным, а голос угас.

— У нас есть кое-что из старых запасов. «Красная Москва» вас устроит? Кстати, последняя коробочка?

— Ну, если последняя, то заверните.

— А духи не завертывают... — Опять рассмеялась продавщица и покачала укоризненно головой. Она, видно, за что-то меня осуждала. Но все равно я опять обратился:

— Подскажите, где живут у вас Шутовы?

— Ритка-то? Или Леонид, как его...

— Они, они! — Я вздохнул облегченно, и продавщица засмотре-ла приветливей:

— Значит, вы приехали к Шутовым?

— Ну, конечно. Надо бы повидаться.

— А если надо, то идите прямо по улице. А там дальше — бор. Они там и живут. Зеленый дом, и окна в два метра. А ворота железные, и громко лает собака...

— Значит, все время лает? .— Спросил я весело, но мне не ответили.

А через двадцать минут я был у цели. Дом, действительно, был зеленый и какой-то широкий, подсадистый, точно сундук. А возле ворот я увидел Леню. Он точно бы ждал меня.

— Явился все-таки! — Он кинулся ко мне, и мы обнялись. — Надолго пожаловал? Три дня проживешь?

— А у гостей, Леня, не спрашивают. Буду жить, пока не прогоните...

— Правильно, кацо, одобряю. А теперь прахады, гостэм будэшь!

— Он засмеялся и потащил меня за рукав в ограду. И в этот миг я увидел женщину. Это было чудо, нет, — лучше чуда! О такой можно грезить ночами, за такую можно и умереть... Она стояла на крыльце, улыбалась. На ней было белое длинное платье, а на шее — голубой шарфик. И эта голубизна что-то напоминала. Наверное, небо, конечно же, небо. Оно так низко опустилось над крышей, что до него можно дотронуться, потрогать. И она подняла вверх руку, потрогала и громко, заливисто засмеялась. Она точно бы кого-то приветствовала, может быть, даже меня... О, Господи! За чтЪ мне такое внимание, за что же! А глаза ее так и лучились, играли и все время смотрели только на меня, только на меня одного. О, Господи! Так мать смотрит на свое дитя, так же сестра — на любимого брата...

— А мы вас так ждали! Правда, Леня? Все глаза проглядели.

— Правда, Ритуля, правда. Ты всегда права у меня, — суетился Леня возле моей дорожной сумки, а мне стало так хорошо, что я зажмурился. И кругом — сосны, сосны. Чего ждал, то и пришло.

— Значит, вы с Леней учились? — Как-то порывисто спросила Рита и, не дождавшись ответа, протянула мне сверху руку. Она, видно, хотела поднять меня на крыльцо и, странное дело, я подчинился и тоже подал ей руку, и она легко приподняла меня сразу на вторую ступеньку. Теперь я стоял с ней рядом, только лицо моеу было чуть пониже, но все равно я слышал ее дыханье. И только одно мешало, смущало меня, я почему-то стеснялся смотреть ей прямо в глаза. Может быть, потому, что у нее были большие ресницы. И они все время метались, летали и почему-то напомнили мне быстрых и юрких стрижей. Так прошла минута, может, поменьше минуты, и она заговорила опять:

— А вы мне не ответили. Значит, вы с Леней учились?

— Да, да! И даже на одной парте сидели. У нас в классе было восемь мальчишек.

— А где же они теперь? — Она хмыкнула и посмотрела в упор. А ресницы все так же метались, стрижи не могли успокоиться.

— Ну где же они? — Она повторила вопрос.

— Иных уж нет, а те далече... — Я вздохнул, а она прыснула в ладошку:

— Стишки читаете. Но я, мальчики, в них не секу, — она опять засмеялась. Смех был густой, масляный, как у цыганки. И так же призывно, цыганисто сверкали глаза. Они притягивали к себе, не отпускали.

— Мальчики, а теперь в дом, в дом! Вы что не слышите! Ду-ду — говорю. Поехали! — И она шагнула вперед, потом оглянулась.

— Ленечка, не отставай. Ты сегодня как подоеный.

— А я жду твоих приказаний, — он виновато кашлянул и повесил голову...

А через минуту мы уже были на веранде, а затем попали в широкий вместительный коридор. Рита вышагивала впереди, как королева. Плечи ее слегка покачивались, подавались назад, она как будто не шла, а плыла по волнам. И такие же волны упали на плечи. Это не волосы, а награда. Цыганка Аза! — Подумал я с восхищением и рассмеялся. Рита оглянулась на мой смех и подарила загадочный взгляд, а Леня был серьезный, как студент-аспирант. И вот мы уже в большой комнате. Она почти что квадратная и тоже напоминала сундук. Наверное, потому, что была забита до потолка. Даже все стены в коврах, на которых, висели какие-то декоративные пистолеты, тарелочки, здесь же жались друг к другу большие и малые портретики в малахитовых рамках. И на полу — тоже большой пушистый ковер, в котором так и тонула нога, а в самом углу томилась книжная полка — стеллаж. Но книг там не было, зато возвышались горки из хрусталя и фарфора. А в середине комнаты — круглый стол, заваленный фруктами и бутылками. И все это стекло горит, цветет и слепит глаза. И я не выдержал:

— Роскошно живете! Пора раскулачивать...

— Значит, понравилось? — Рита оглянулась на меня, и у нее заметались ресницы. — Ладно, ладно, не отвечайте. Я и так вижу, что одобряете. Я ведь цыганка — на расстоянии читаю.

— Цыганка?

— Ты ее слушай, ё-мое. Она же у нас артистка. В каждой пьеске играла, когда клуб был. И романсы пела — люди рыдали...

— Ленечка, закругляйся. А то развел антимонию. — Она сердито задвигала плечами, и я перевел разговор на другое:

— А молодежи здесь много?

— Спросите что-нибудь полегче. Но если честно, десять лет назад было много, а теперь все убежали. И я бы уехала, кабы не он... — Она внимательно посмотрела на мужа, и тот опять стал покашливать. Потом как-то неловко задвигал плечами, точно был тесный пиджак. И в этот миг — опять ее напористый голосок:

— Вот что, мальчики. Разбирайте свои стулья и поближе к столу. А у меня знаете что?..

— Не знаем.., — схохотнул Леня, и в лице у него снова проступило что-то угодливое, — не передать. А она лукаво дернула бровью:

— Выходит, не знаете, ха-а! А у меня сильно ладошки чешутся. К чему бы это? Кто-нибудь скажет?

— К деньгам, Ритуля, к деньгам! — Затараторил Леня и подмигнул мне — смотри, мол, какая она веселая, голой рукой не тронь.

— Может, и к денежкам, а может, и к дождику, — она подвинула стул и подсела рядом со мной:

— Отчего загрустили? Наверно, проголодались? — Она смотрела опять на меня, потом резко повернулась к Лене:

— А ты лошадок-то выпустил? Поди все еще в загоне?

— Не волнуйся, Ритуль. Все сделал как надо. Все путем, по уму. А теперь предлагаю по стопочке. За нашу встречу. Ну как? — И не дождавшись ответа, он разлил по рюмкам коньяк, и мы чокнулись. Леня выпил залпом, и лицо сразу вспыхнуло, налилось краснотой:

— Понимаешь, в прошлом году завели лошадок. А что прикажете — жить-то надо. Вон Ритуля моя заболела джипом. Но не путайте, граждане, с гриппом, ха-ха...

— Чем, чем заболела? — Рита даже привстала на стуле.

— Да ладно уж. Не одна ты угорела. Такая машина не ездит

— летает. Вот мы и сбросились с женушкой — и загнали в оградку джип. Посмотришь потом, оценишь.. — Он весело посмотрел на меня, а я осадил вопросом:

— А лошадки тогда зачем?

— Ох, дитя ты дитя. Ведь Казахстан у нас рядом, а конинка — не свининка. За нее валюту несут. И чуть ли не в драку. Вот и гоним туда лошадок. За лето откормим, а там уж как повезет...

— Не прибедняйся, Ленечка. За эту конинку ты всех обобрал.

— Зачем ты?.. — Он обиженно заворчал, а я опять решил их отвлечь:

— Я вам, Рита, привез подарок.

— Потом, потом, на десерт. — Она прищурилась, поиграла ресницами и снова наполнила рюмки:

— У нас сейчас — генеральная репетиция. А через часок я соберу покруче. И тогда всей семьей отметим.

И тут я не выдержал. Как будто кольнули меня в бок:

— А для полной семьи я вам желаю сынка. За это и чокнемся.

— Нет, нет! Такого добра нам не надо! — Она нахмурилась и покачала укоризненно головой. И только я хотел возразить, она тут же меня перебила:

— Я тут недавно услышала. Толи анекдот, толи басенка. Значит так: сын институт закончил и приезжает домой. А отец ему: «Сынок, ты уж взрослый стал — я тебе свои «Жигули» дарю . — «Хорошо, папа, хорошо. А что еще?» — «А сейчас с тобой диплом спрыснем и в сберкассу пойдем. Я тебе сниму пять тысяч рублей».

— «Хорошо, — соглашается сын. — А что, мол, еще?» — «Через год оженишься, я тебе квартиру отдам, а сам с твоей матерешкой где-нибудь прокантуюсь». — «Хорошо, папа, хорошо, — соглашается сын. — А что еще?» — «А через месяц, сынок, ты работать пойдешь. Я тебе кое-что присмотрел.» — «Ну, папа, заболтал, заболтал...»

— Ну и где тут мораль? — Удивился Леня и посмотрел вопросительно на жену.

— А мораль тут, мальчики, наверху — все современные детки такие. Так что рожать выше сил... Вы, значит, пока покурите да погуляйте, а я на стол по-настоящему соберу.

— Верно, Ритуля! — Поддержал ее муж и сразу повернулся ко мне:

— Ну что, горожанин, может, лошадок наших посмотришь?

— У нас и коровы есть. Три головы и две телочки, — подговорилась Рита. — Правда, сейчас наши доены на выгоне. У нас с Ленечкой появились и кролики.

— Все имеем, взаймы не просим, — рассмеялся Леня и похлопал меня по плечу.

— А как же вы успеваете?

— Да так, помаленьку. За лошадками, например, мои школьники ходят. Я ведь из совхоза ушел, меня в школу переманили. А что? Я же биолог. Любимый ученик Ивана Григорьевича. На могилке-то у него бываешь?

— Виноват, Леня. Кругом недосуг да все некогда.

— Охотно верю и понимаю. Вот и мне школьники помогают, да и платить им не надо. Изучают предмет мой в натуре.

— Не в натуре, Ленечка, а в разрезе! — Рита сбила ему шаловливо прическу и направилась к двери. Наверно, на кухню. А я снова к нему:

— Ну а кролики-то зачем? Неужели шапки будете шить?

— Теща шить будет. Она у нас боевая. Сто тысяч стоит. Через часок появится — познакомлю. Да что уж — повезло мне с тещей. Она и торгует у нас и баланс ведет. И как коршун за всем следит. Знаешь птичку такую? Чуть задумался — и она тебе прямо на голову...

— А ты, Леня, изменился.

— Не знаю, кацо, не знаю. А что прикажете делать? Оплакивать прошлую жизнь, коммуняк? Нет уж, извольте... Что-о? Ты не согласен? А у меня жена еще девочка, гимназистка. Не нагулялась еще, не наигралась. А ведь красавица, умница. Такой и денежки нужны и положение. Ты не согласен? Давай спрашивай меня, нападай!..

— А о душе-то ты, Леня, думаешь?

— А это что за птица?

— Вот именно, именно... — Ответил я невпопад да и разболелась голова, стало нехорошо. И он это заметил.

— А ты что-то побледнел. Давай, миленький, отдохни. Для тебя и комната есть. Одно плохо — там окно прямо на бор. А эти стервецы сильно кричат. Надоели гады. И ночью кричат. У Риты просто бессонница...

— Кто кричит?

— Грачи, конечно, грачи. Да ты не улыбайся — узнаешь. А теперь — на-ле-во! И марш за мной!

Через секунду мы стояли уже в маленькой очень удобной комнате.

— Располагайся тут. Отдыхай. А я помогу жене. — И Леня исчез. А я огляделся. Комнатка была небольшая, квадратная и тоже походила на сундучок. Куда ни взглянешь — какие-то полочки, подвески, шкатулки. А через всю стену — старинный шкаф для белья. А сверху на шкафе — на подставочке птица. Она как живая, но сделана, наверно, из гипса. Это был голубок. Я подошел поближе и дотронулся до головки. Она была холодная, мертвая и походила на льдинку. А потом взгляд мой уперся в штору. Она вся тяжелая, с большими кистями и закрывала почти все окно. Но только зачем? И я резко отдернул штору, а потом распахнул окно. И сразу же в комнату хлынул прохладный и легкий воздух. А вместе с ним надвинулось на меня что-то густое и монотонное, точно я нырнула теплую речку. Но это шумели сосны. Они как будто громко дышали, что-то рассказывали, и я замер, не смея дышать. Но вот мой слух различил другие, совсем посторонние звуки. Но что это, что? Да это же птицы! Это, наверно, грачи, — подсказала душа. И сразу же в груди что-то растаяло, просветлело, и мне стало легко-легко. А грачи кричали уже где-то рядом, на расстоянии ладони, и мне подумалось, что они вызывают меня, приглашают. Я засмеялся, я был почти что счастливый, а грачи закричали так сильно, — и мое сердце забилось прямо у горла. И тут я вспомнил, я так отчетливо вспомнил, точно это случилось только вчера, а может, сегодня. А может, из какой-то книжки пришло, может, привиделось мне сейчас наяву. Но вначале возник голос, и я сразу узнал его — ведь это бабушка моя говорила и медленно покачивала головой: «Посеял, значит, отец две десятины гороха. И повадились грачи на этот горох. А он взял да и поймал одного грача. И хохочет: „Ага, каркало, попался ты мне-не уйдешь.“ А тот: „Не бей меня, пожалей, я тебе пригожусь“. И вот уж в клюве — скатерть откуда-то. И грач наговаривает: „Шита, брана скатерть, развернись, раскатись! Дай нам, добрым молодцам, попить, погулять!“ — И развернулась скатерть и появилось на ней все — прямо ешь — не хочу. — „Молодец ты, гра-чик, слово сдержал!“ И отпустили на волю грача. Вот и все...» И сразу голос пропал, как будто приснился он, как будто привиделся. И стало грустно, захотелось в ограду. И я подошел к окну. И в этот миг они опять закричали, захлопали крыльями, наверно, что-то не поделили. А потом грачи стали стихать, успокаиваться, — и тогда оживали сосны. Они шумели тихо, размеренно и почему-то напомнили море. А море я любил сильнее всего. Ах, море, море, когда мы снова увидимся, когда же?.. Но мои мысли опять перебили птицы. Они так загалдели, точно на них кто-то наставил ружье. Да что это с ними? Ну что же? — И опять на помощь пришла душа.

— Да у них, наверно, грачата. Да, да, грачата. Они вылетели из гнезда, а родители их пасут... И в этот миг меня отвлекли. В дверь кто-то вежливо постучал. Я открыл — на пороге был Леня. На нем — белая отглаженная рубашка. Все блестело, переливалось, точно он именинник, а не жена.

— Пойдем пока прогуляемся. А потом за стол...

Мы вышли на высокое крыльцо. Грачи продолжали кричать, и я осторожно спросил;

— Они и ночью вас беспокоят? Поди даже снятся?

— Ох, не говори! Все нутро мое вынули. Вначале я вроде терпел, а потом эти гады достали. Я бы их всех размазал, вот так!

— И он поднял кверху сжатый кулак. — Ведь птичий грипп разносят. Право наше начальство — загранотряды надо делать, надо раздавать ружья. А что? Что прикажете? Выбить бы их дотла! Ты понимаешь?! — Он весь дрожал, лицо раскраснелось. Таким я его давно не видел и потому стал утешать:

— Не кричи. Все наладится.

— Что наладится? Они нас погубят.

— Но ты же, Леня, биолог... — Но я не докончил, потому что меня понесло совсем не туда, не туда:

— Леня, ты вообще меня поражаешь. Неужели жеребят посылаешь на бойню? Не жалко?

Он внимательно посмотрел на меня и захохотал:

— Ох, дитя ты, дитя. Прав Егор Гайдар — с такими Америку не догонишь. — Он замолчал и сразу потемнел лицом. А на лбу выступил пот, видимо, волновался. И я тоже молчал. И тогда он не выдержал, опять напал на меня, но голос уже веселый:

— Значит, ты бойни боишься? Ты поди уже мясо не кушаешь, а только манную кашку. А про жеребят ты запомни: у меня есть перекупщик. Этот Джапар и гонит молодняк до Кокчетава. А там уж другая цена, другие законы. И денежки, понятно, получше. И мне навар и Джапару хватает на кураж. Видел бы ты, как его бабы любят. Они ведь сразу видят богатеньких...

— А ты, Леня, купец.

— Нет, кацо, я — дэловой человек. Ты знаешь, сколько получает учитель? Ой, прости, ты ведь сам вкалываешь за две тыщи с копейками. Это ж — позор наш, велосипед даже не купишь. Так что школа для меня —только стаж...-Он усмехнулся, дернул плечами.

— Признаюсь, милый, тебе, — я уж давно не готовлюсь к урокам. А на какой ляд к ним готовиться? Ведь в классе сидят дети дебилов.

«Ведь спился народишко-то, скурвился. Так что, так что... Давай для ясности помолчим. — Он как-то кисло, подавленно улыбнулся и посмотрел внимательно на меня. Потом опять улыбнулся:

— Ну вот что, пойдем на мои бахчи. — Он открыл какие-то воротца, и мы вошли в огород. Глаза у Лени блестели, он оживился:

— Понимаешь, занялся тут опытами. Посадил ранних огурцов, помидоров. Даже арбузы рискнул. Да, да... Вначале делаю рассаду, а потом высаживаю в горшочках. В прошлом году было три сотки, а собрали — Бог ты мой! Лето стояло сухое, арбузное. Первый иней пал десятого сентября. Теща где-то автофургон раздобыла да на базар свезла, так ты знаешь, сколько денег-то?.. Ох, прости, извини, ты же деньгами брезгуешь. — Он подмигнул мне и шагнул вперед. У кучи с перегноем остановился.

— Во, гляди, нынче под арбузами у нас сразу пять соток, остальное — огурчики, дыньки. А картошку я посадил вдоль забора. Правда, в поселке еще есть участок, — он махнул рукой в сторону дальних домиков.

— А полоть тебе кто будет?

— Понятно кто — школьники. Платить не надо, а пользы выше ушей. Биология, значит, на практике.

— Ты б им хоть покупал по мороженке.

— Обойдутся. Все равно будущие алкаши.

— Что ты сказал?

— Я-то ничего, а ты ступаешь на плети. Поосторожней, а то идешь, как медведь. Выходит, не любишь землю, дружок. А может, с ними ты заодно. — И он показал рукой на грачей. — Лезут, черти, не остановишь.Права жена — пора нам вооружаться. — Он отвернулся от меня и продолжал говорить сам с собой. Плечи у него ссутулились, он походил на старика. И я опять пожалел:

— Успокойся, Леня. Скоро жену поздравлять.

— Ой, не говори. У них тоже, наверно, праздник. Но я им устрою.

— И он опять показал рукой на грачевник. — Ты погляди! По три гнезда на каждой сосне. Но ничего! Ритуля за них крепко взялась. А то ведь орда черная. Птичья орда. — Он опять стал волноваться. Его красивые светлые волосы скатались в сосульки, а на щеках проступили складки. Мне стало его даже жаль. И вспомнилось, как однажды Иван Григорьевич вызвал Леню к доске и обратился к классу:

— Посмотрите, ребята, на него. Он лучше всех знает мой предмет. Я верю, однажды он займется наукой. И прославит нас с вами...

— Высокий худенький мальчик смущенно моргал, а по лбу пробегала нервная складочка. Сейчас она тоже была — эта складка. И еще одна, и еще. Он так изменился, состарился. Да что с тобой, Леня?!

— Что-то закричало во мне, просилось на волю, но я сдержался. Зато грачи без остановки кричали. Иногда они пролетали прямо над нашими головами. Им хотелось то ли защитить кого-то, то ли напасть на нас. Я даже видел, как они целились прямо на наши головы и снижались. А Леня вел меня все дальше и дальше:

— Вот это, миленький, мое богатство. И огурчики, значит, свои, помидорчики, а в гараже у нас джип стоит. Что ты на это скажешь? Что-то ты, миленький, замолчал? — Глаза у него блестели, точно выпил вина. Но мне не нравились ни эти глаза, ни это снисходительное слово «миленький». Откуда оно? Называл бы лучше по имени. Но Леня не давал мне задуматься:

— Всходы по весне были добрые. Если б не птицы. Только листик проклюнется — они тут как тут. И прямо живьем, целиком глотают. Хорошо Рита придумала. Теперь немного боятся... Да вон посмотри. — И он показал рукой направо. Там была воткнута палка, на которой трепыхалась черная тряпка.

— Что это?

— Птица, миленький. Живое пугало — ты усек?

Мы подошли поближе. Я взглянул на палку и обмер. К верхнему концу палки был привязан грачонок. Он был еще живой, трепыхался. Он пробовал даже взлететь, но веревочка не отпускала. Иногда ему удавалось подняться на целый метр, может, выше, но через секунду,он уже обессиленно падал. Крылья стукались о палку, терялись перья.

— Что это, Леня?

— Ох, недотепа. Да это же пугало. Живое пугало. Ритуля придумала. И птица видит сверху и не садится. А что делать? Ты подскажи. Они и птичий грипп принесут. Тут не до жалости. Ты не смотри так на меня. Нет, миленький, не смотри-и...

Но я плохо слышал. Я подошел почти вплотную к граченку и хотел к нему прикоснуться. Но рука сразу отдернулась, как обожглась. Ведь мне показалось, что он умер, вот только что умер у меня на глазах. Я собрал всю волю и взял граченка за твердый почти каменный клювик. Глаза открылись — разошлась тусклая пленочка. Из клюва что-то вытекло, наверное, кровь. Я подержал клювик секунду, потом отпустил. Грачонок опять трепыхнулся, и надо мной закружились птицы. Так много — целое облако. Я вспомнил, что когда-то видел уже столько же птиц. Они также кричали, а мы шли по тополиной аллее. А рядом вздыхали трубы, давили на сердце. И на глазах у меня были слезы... И другое, другое я тоже вспомнил:

— Помнишь, Леня?.. Ты помнишь?.. — О чем ты?

— Когда-то ты хотел стать птицей? Ты еще не раздумал?.. — Я хотел еще что-то добавить, но помешали птицы. Они кричали, хлопали крыльями, одна из них особенно громко кричала, подлетая почти к самой земле. Я взглянул вперед, туда, куда хотела опуститься птица. И вдруг меня обожгло, опалило, как будто в глаза мне плеснули молнию... Нет, десятки, тысячи молний. Там, впереди, на высоком, кривеньком колышке метался в муках еще один грачонок. У него еще были силы, движение, и под этим напором колышек гнулся и пригибался. А рядом с ним, отступив метров на пять, стоял еще колышек, а рядом — третий, четвертый. И на каждом корчилось по грачонку. Все они были еще живые, все хотели взлететь, но веревка мешала.

— Что это?! Что это! — Я закричал, поднял руки, но не услышал своего голоса, сам себя не услышал. В горле у меня что-то настыло, что-то мешало. Я вроде бы и кричал, возмущался, но у меня, наверно, только вытягивались губы. Леня понял, что мне плохо:

— Что с тобой? Придержи себя. Это Рита недавно придумала. А тебе то ли жалко? Они все равно бы погибли. Тут три дня назад погода была, ветер — шесть баллов. Он и покидал грачат из гнезда. Их много было по бору...

— Кого покидал? Кого? — Смотрел я на него и не видел. Глаза мои застилало.

— Да птиц же покидал! Да ты что, очумел у меня? — Он взял меня за плечо, но я сдернул руку.

— Эх ты, гуманист. Пожалел такое дерьмо. Они птичий грипп разносят, поскудят. — Он еще что-то говорил мне, доказывал, но я не слушал. Эти грачата кричали у меня в голове, трепыхались. И это был крик не то о смерти, не то о спасении. И я не мог уже вынести. Я не мог... Я бросился куда-то прямо по грядкам, лишь бы бежать, закрыть уши, забыться.

— Куда ты? Здесь же насажено? — надрывался Леня, а я все бежал и бежал, точно и меня могли сейчас поймать и привязать на какую-нибудь злую веревку.

... Я бежал очень долго, пока не выбрался на дорогу. И тут я не выдержал — упал на асфальт и зажал виски, лежал очень долго, может, час, а может, и больше... Потом очнулся, открыл глаза. И в тот же миг опять услышал их крики. Птицы кричали, постанывали, но уже глухо, чуть слышно. Я приподнялся на локтях, оглянулся. Далеко позади клубились в июльском мареве сосны. А над ними черными столбиками стояли птицы. Я поднялся на ноги и глубоко вздохнул, поднял голову. Но странно, со мной что-то случилось. Я дышал, но там, глубоко в груди, плавали какая-то пустота, ветерок, и мне стало страшно. Даже сердце вроде не билось. Но куда же оно делось, за кем оно улетело. И я собрал в кулак всю свою волю и посмотрел вперед. И деревья, и птицы слились теперь в одну точку. Она качалась в воздухе, продвигалась и была как живая. И эта точка опять напомнила птицу. Потом и это растаяло, как будто птица опустилась за горизонт.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн