По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Белые сугробы (рассказ)
Потанин Виктор

ФОТОГРАФ ПАША КОРМИЛЬЦЕВ жил одиноко, точно монах. Жена умерла два года назад, а дочь нашла мужа с деньгами и переехала в Ленинград. Паша, правда, отговаривал — зачем надо в такую даль, но где уж. Разве дочь милую убедишь! Там же театры, настоящие люди, а самое главное — богатенький муж. Вот и утерся Паша, но обиды не затаил: молодым, мол, жить, а нам, старикам, доживать. Хотя про старость Пашенька подзагнул. Недавно ему исполнилось пятьдесят, а это не годы. К тому же был Паша маленький, худенький, как пятиклашка. И потому, наверно, жил фотограф без отчества — Паша и все. Так его называли и друзья, и соседи, и он привык. Человек ко многому привыкает, даже к одиночеству, да... В последнее время ряды друзей поредели и клиенты поразбежались. Раньше Паша делал портреты и семейные снимки, заключал договоры на стороне, а теперь — какие портреты. Люди месяцами без зарплаты, и от нищих прохода нет. И Паша тоже сломался. Он перестал фотографировать людей, а переключился на живую природу — на разных там птичек, зверюшек, цветочки. И все же на хлеб пока хватало, — он вел фотокружок в соседней школе. За работу платили двести рублей, а это все-таки деньги. На них он покупал супы в бумажных пакетах, а к этому немного молока и ливерной колбасы. И молоко, и колбаска — не для себя, а для Васеньки, да. Так звали большого серого кота, с которым Паша постоянно советовался. Случалось это каждый день, а начиналось обычно под вечер. За окном темнели сугробы, и Паша позволял себе отдохнуть. Он расчищал стол от разных склянок и ванночек и начинал готовить вечерний чаек. Все движения его были неторопливы, даже медлительны и так же медленно, как-то нехотя, закипала вода в стареньком чайнике. Но вот она заходила, забулькала, и Паша сыплет в кипяток ложечку чая. Заварку он экономил, так что две ложечки было бы чересчур. Он и сахар тоже берег и с удовольствием заменял его на варенье, которое присылала тетка Марина. У той был садик и огород, и даже несколько курочек с петухом. А жила она на маленькой станции в сорока километрах от города. И, видно, неплохо жила.

Шикарные проститутки приедут к вам в любое время. | Только лучшие красотки на сайта http://orenburg-luxe.mobi/orenburg-1/f/novye-37.html для твоих утех. | Самые симпатичные проститутки Екатеринбурга | Самые лучшие неотразимые проститутки Томска


А между тем за окном совсем потемнело, и у Паши уже чай в голубой пиалке, и он медленно его отпивает и от удовольствия чмокает. Этот звук для Васеньки как сигнал. Он запрыгивает сразу на стол, — в этом доме ему все позволялось. Паша гладит любимца, потом скребет у него за ушами, и тому любо — он позевывает. А у Паши краснеют щеки, это признак волнения. Так и есть: хозяину хочется сказать что-то очень важное, дорогое, но он боится, что кот не поймет. И потому путаются слова:

— Как жаль, Васенька, очень жаль...

А кот щурится и вытягивает исхудавшие лапки. Эта худоба от давней болезни, но хозяин ему не может помочь. Да и болезнь неизвестна.

— Как жаль... — опять повторяет Паша, и кот вопросительно шевелит ушами. А глаза раскрываются, и там плавает желтая пленочка. Она — от бессилия и от горьких предчувствий. И в этот миг Паша наконец поясняет:

— Жаль, Васенька, что мы обеднели. И никто уже не поможет. Ты понимаешь — никто.

Но кот его не понимает или не желает понять. И тогда Паша еще больше краснеет и повышает голос:

— Но ничего, ничего! По помойкам мы побираться не будем, нет, нет не дождетесь. И стеклотару сдавать не пойдем. Вы слышите, друзья, не пойдем, — он кому-то грозит кулаком, но сам не знает кому. Наконец успокаивается и дышит уже ровнее, и со щек сползает нервная краснота. Потом наклоняется над котом и перебирает у Васеньки лапки. Тот мурлычет, благодарит, и на Пашу опускается благодать:

— Скоро, Васенька, разбогатеем с тобой. Ну да!

Кот моргает, а глаза желают спросить:

— Как разбогатеем-то, как?

— Очень просто, миленький, прямо играючи, — смеется Паша и почесывает у кота за ушами. Шерсть там скаталась, вылазит, уже означилась желтая кожица.

— Скоро, серый, мы заживем по-другому. Вот зайдет богатый клиент, ведь должен когда-нибудь, да? — Паша громко вздыхает и переходит почти на шепот:

— Вот зайдет и закажет портретик, а мы сдерем с него тыщу рублей! А может, две тысячи, а?

— Лучше две... — улыбается Васенька. Усы у него шевелятся, приподнимаются, и мордочка точно вспыхивает изнутри. Сразу видно, что улыбается кот. И у Паши снова твердеет голос:

— Заживем, как люди, и накупим всего. Вначале колбаски, конечно, ну, и курятины заодно. Этих ножек американских, да... А потом мы такое сделаем, да! И город ахнет, закачаются здания...

— Наверно, хватит болтать! — Пытается сказать Васенька, но не может. И от такой невозможности сразу мрачнеет, усы у него обвисают. Он не верит хозяину, не одобряет. А самое главное, не может понять, почему тот его держит впроголодь и почему сам голодает. Чаек-то, конечно, не в счет. Неведомо Васеньке и другое, почему его хозяин — этот худенький дерганый человечек — все время болтает с ним о пустяках, а потом часами стоит у окна. И лицо в это время бледное, как в свете луны. Вот и теперь Паша как-то внезапно затих и перебрался к окну. А там уже ночь, и у ней тысячи глаз. Паше часто кажется, что глаза живые, — и к нему подбирается страх. Но такое длится недолго, какие-то минуты, секунды, а затем — тишина. Она и в голове, и за спиной, и за окнами, и далеко-далеко, на тысячи верст. И Паша начинает мечтать. Он делает это вслух, а Васенька рядом, и снова пленочка на глазах. А Паша забирается на самые небеса:

— Вот получить бы завтра письмо. Хорошо ведь, Васенька, да?! А там бы: «Дорогой наш Павел, Павел...» Фу, гадство, не понимаю. Я же отчество свое позабыл. Давай, Васенька, выручай...

Но кот молчит, и усы как мертвые, да и есть ли они. Зато хозяин еще сильней оживает, просто пьянеет:

— Ой, серый, убей меня, не могу! Да Петрович же я, ну конечно, Петрович! Скажи кому — не поверят. Прямо идиотский склероз...

Он прервался, потому что кот стал зевать, и это хозяина обижает:

— А ты дослушай, милый, вникай. Значит, вскрываем с тобой конверт, а там — «Дорогой, многоуважаемый Павел Петрович! Наше издательство давно наблюдает за Вами. И Ваши снимки нас восхищают, особенно те, где живая природа. У Вас все так пространственно и лирично, почти гениально. Но особенно птицы, эти белые чаечки. Они как ангелы, как ангелочки. А Вы сам мастер! Настоящий, огромный... Вы как Василий Песков!» ...Ты слышал, серый, такую фамилию? Он работает в «Комсомольской правде» и лучше всех фотографирует природу... Ты слышишь, Васенька? Ты не согласен?..

Но кот не шелохнется. Ему опять скучно. Да и не одобряет он хозяйских фантазий. А самое главное — не понимает, зачем тому фотографировать глупых воробьев и синичек, всяких там побрякушек-сорок и трясогузок, зачем гоняться по садам за снегирями и подкарауливать летом чаек... Смешно это и недостойно. Правильно, что за это не платят... — так думает Васенька и в то же время притворяется, что дремлет. Но хозяина не остановишь:

— А знаешь, серый, что написано в самом конце? А? Не знаешь... А там предлагают издать мне книгу — сто избранных снимков. Это же праздник, Васенька, ты оцени!

Кот приподнимает голову, а в глазах тоска. А может быть, и болезнь, которая уже сидит в каждой клеточке и гонит к концу. Ну, конечно, болезнь... — думает Паша и прекращает все разговоры. А потом подходит к окну и замолкает. Он теперь вспоминает жену. Хорошо бы побыстрей с ней повстречаться, хорошо бы. Но смерть забыла о нем, отвернулась, костлявая. Как жаль, очень жаль... В комнате как бы сгущается и набухает тишина. Но уже через минуту эту тишину нарушает какой-то всхлип, похожий на плач. Так и есть — Паша плачет. И Васенька думает: видно, напрасно говорят, что мужчины не плачут, видно, напрасно.

ПОТОМ НАСТУПАЕТ НОЧЬ. Она будет длинной и скучной — не переждать. Чтоб не отчаяться, надо крепко заснуть. И Паша стягивает верхнюю одежду и ложится на диван. На грудь сразу прыгает кот. Он такой легкий, как кусок ваты. И Паша знает: эта худоба от болезни. Вот и сейчас он мурлычет печально, просяще, как будто умоляет о помощи. Паша приподнимается и гладит его по спине. Ладонь упирается в сухой и бугристый позвоночник, — так Васенька исхудал. И дышит уже с хрипотцой, с остановками, как будто в горле застряла соломинка. Но все же хорошо, что он рядом. С ним все равно веселее. И потому быстро проходит ночь. А утром Паше совсем хорошо: он отдергивает штору и впускает в комнату солнце. Кот сразу оживает и запрыгивает на подоконник. Ему хочется на улицу, туда, где переливаются в утреннем свете сугробы. Но Васенька знает, что хозяин его не отпустит. А если бы и отпустил, то не хватило бы сил выбраться из дома. И кот смиряется, только в глазах выплывает снова желтая пленочка и мелко-мелко подрагивают уши. Наверное, это от солнца, а может быть, от сугробов. От них идет неудержимый свет и мерцание, точно под окнами пылает электросварка. А потом Паша собирает сумку и отправляется в школу. Там у него работа — фотокружок. А возвратится он поздно, когда солнце покатится к вечеру, когда улицы почти опустеют. Зимой самый короткий день. Ну и пусть короткий. Все равно ведь завтра наступит такой же день и такие же усталые будут глаза у Васеньки, и такие же сугробы разлягутся под окном. Такие же — Боже мой! И не убежать никуда, не уехать, и ничего не изменится через тысячу лет. В фотографии такое называется передержкой. И когда это случается, все предметы темнеют, как бы загустевают. И даже природа, даже она. К примеру, меняется и тот белый, слепящий снег. Передержал немного, поставил неправильный светофильтр — и вот уже нет больше голубоватых сугробов, этих пушистых зимних деревьев, нет и неба, точно украли. Зато есть другое на фотобумаге — какие-то серенькие убогие тона и оттенки. И это — горе...

А через несколько дней пришло и настоящее горе — умер Васенька. Но главное горе — где вырыть могилку. В городах с этим беда — везде асфальт, гаражи, разные там газоны. Вот и подумай. И Паша додумался — он решил ехать к тетке Марине. Но вначале положил холодного Васеньку в картонную коробку, перевязал все это бечевкой и отправился на электричку. И вот он в вагоне. А минут через десять поехали. За окном стояло холодное утро, мела поземка. Вагон раскачивался, была большая скорость. И вот уже кончились городские окраины, и вскоре поезд вырвался на волю. Паша припал к окну, в горле что-то дрожало. Но слез не было, и он опять стал думать о Васеньке. Вспомнилось, как в прошлом году он вез его к тетке Марине живого, веселого, а потом Васенька бегал по огороду и гонялся за бабочками. Точнее, не бегал, а прямо летал, да, летал. Так и было — его хвост развевался, как парашютик, и Паша видел все это и замирал от радости. И вот все кончилось — погиб парашютик.

— Как жаль, как жаль... — бормотал Паша и поглядывал на коробку. От нее шло какое-то дыхание, наверное, печаль. И такие же тяжелые, печальные тучи гнались за вагоном. После таких туч бывает метель, большой снегопад. А у Паши снова прорезался голос:

— Ничего, Васенька, мы еще повоюем. Только не надо сдаваться, не надо. Я еще все изменю, честное слово.

Коробка молчала, и Паша вспомнил, что Васенька мертвый. Он еще час назад в это не верил, ждал какого-то чуда, а теперь вот поверил:

— Прости, милый, за все. Не уберег тебя, проморгал...

Коробка молчала, и Паша до боли сжал губы. И в тот же миг вагон пошел медленней, его перестало дергать. Паша снова прижался к окну, разглядывал местность. А там уже начинались строения, какие-то темные домики и бараки, а за ними — бесконечные плетни и сугробы.

— Какая тоска, Васенька, не пережить... — Он опять взглянул на коробку, не понимая, почему там молчание и почему остановился вагон. А пассажиры уже собирали сумки, авоськи и направлялись к выходу. Пошел и Паша.

ОТ ВОКЗАЛА ДО СТАНЦИИ почти километр, и на всем пространстве кружится снег. Он летит большими мокрыми хлопьями, и от него не спастись. Но Паша спокоен и думает только об одном — как прибрать к земле Васеньку. А снег между тем усилился — началась настоящая буря. В такие минуты у людей сдают нервы и многие способны на глупости, на то, что потом не изменишь. И у Паши тоже от нестерпимой боли заныла душа. И она вдруг приказала — остановись, Паша, и на этом месте вырой могилку. И Паша подчинился. У него была с собой саперная лопатка, и он попробовал ей поработать. Через минуту лопата застучала о мерзлую землю, как по железу. Паша задумался — что делать, не бросать же Васеньку прямо в снег.

В каком-то забытьи он понял коробку и снова шагнул вперед. Мокрый снег бил прямо в лицо, и пришлось поднять воротник:

— Как жаль, ведь не вышло... — он еще что-то добавил, но слов из-за снега не разобрать. А потом ноги о что-то запнулись. Паша посмотрел вниз и хмыкнул — ноги застряли в куче соломы. Кто-то вез по степи копешку и выронил с воза целый навильник. И тут его осенило: «А ведь можно Васеньку положить под соломку. И станет ему тепло, хорошо, а потом сверху подсыплет снежок, и будет не могилка, а рай. Вот и хорошо, вот и решили. Отправим Васеньку прямо в рай», — прошептал Паша и спрятал коробку в солому. И поднял глаза: тяжелая сырая туча медленно оседала прямо на голову. Он поежился и запахнул поплотнее пальто, а потом решительно шагнул вперед. А сил было мало и прерывалось дыханье. Теперь каждый шаг он делал с трудом, но вскоре началась улица. Это было, конечно, спасение, и Паша подошел к самому первому дому и опустился на лавочку. По всему телу разливалась усталость, а лоб был в испарине. Такая же испарина, холодный туман, дыхание шли от домов, от сугробов, и Паше казалось, что они живые. Прошла еще минута, и он начал зевать, потому что замерзла спина. Когда шел по степи, то вспотел, а сейчас на лавочке охладился. Он бы еще больше замерз, но сзади открылась калитка. Паша резко обернулся и увидел мальчишку. Он был круглолицый, нос кнопкой и такой же кукольный узкий ротик. И этот ротик изрек:

— Сидеть тут не положено.

— Почему?

— Лавочка сломана.

— Неправда! — выдохнул Паша и засмотрел на того сердито.

— А я докажу! — упорствовал мальчишка и пнул ногой лавочку. Та зашаталась.

— Как жаль... — удивился Паша и поднялся на ноги. Теперь они стояли совсем рядом, прямо грудь в грудь.

— Ты чей? — спросил Паша.

— Ивана Трубина сын, — мальчишка выпалил это залпом и попытался уйти.

— Постой, постой, а где твой папка?

— Папка умер в прошлом году... Даже не умер, не так.

— А что? — заинтересовался Паша.

— Его по пьянке зарезали. Правда, приезжие, не свои. Время-то сейчас не того... — добавил мальчишка чьи-то слова и шмыгнул носом. Паша сразу его пожалел:

— Ладно, не будем о папке. А почему ты не в школе?

— У нас карантин. Да и похороны были.

— Кого хоронили-то?

— А тетю Зою, техничку, — мальчик опять шмыгнул носом и опять попробовал уйти, даже взялся за скобу, но Паша его остановил:

— Ты погоди, объясни. У этой Зои фамилия Маликова?

— Ну и что!

— Да ничего. Просто я ее год назад фотографировал. Превосходный типаж. У ней, помню, и курочки были, свинья...

— Были, да сплыли. В том же году и украли. Говорят, городская шпана. А Зоя после того заболела, и месяц назад стало хуже, а три дня назад померла. — Мальчишка внимательно на него посмотрел. В глазенках означилось подозрение. И Паша решил успокоить:

— А я собирался к ней в гости. Она же все травы знала, всех птичек, зверушек, а я это люблю, и фотоаппарат мой любит.

— Раз собирался — пойдем, — вдруг предложил мальчишка. — А домик-то ее теперь продажный, может быть, купишь? Фотографы должны жить в деревне. У нас и лес рядом, и озеро. И поезда гудят...

— Гудят... — согласился Паша и поднял глаза.

Туча куда-то ушла, и снег прекратился.

— Значит, домик продажный?

— Да так мамка решила. Ведь тетя Зоя наша дальняя родня, окроме нас у ней — пустота... — Он опять повторил чьи-то слова и теперь уже решительней предложил:

— Давай пойдем к ней, и не раздумывай. Все посмотришь своими глазами, приценишься.

— Ну и ну! — удивился Паша. — А впрочем пойдем.

А идти совсем близко, Зоя жила в соседнем переулке. Они пошли быстрым шагом и вскоре уперлись в Зоину ограду. А внутри ограды был сам домишко. Он был такой дохлый, что пни — и развалится. Правда, крыша еще совсем целая и на ней виднелась труба. Сохранились и два окошка, и было удивительно — как же так, как же — ведь даже не выбиты стекла.

— Значит, три дня, как с ней попрощались? — зачем-то уточнил Паша.

— Да, три дня, а может, и дольше лежала. Домик-то случайно открыли, а там уже она вся застыла.

— Как застыла? — поразился Паша.

— А вот так, — рассмеялся мальчишка. — У нас уже такое бывало: умрет старичок и лежит, бедный, поляживат, пока на запах кто-нибудь не придет. Вот оно как.

— А ты какой-то серьезный? — опять спросил Паша. — И даже имя свое не назвал.

— Меня Саней зовут. Запоминай давай — Саней. И домик наш покупай. Мы тебя не обидим. И рыбалка есть, и грибочки.

— А над озером чайки летают? — рассмеялся Паша и сразу же погрустнел.

— А че им сделатся, конечно, летают, — уверил мальчишка и, как мячик, вскочил на крыльцо. Замка на двери не было, и они сразу же вошли в маленькие сенцы, а потом открыли дверь в избу. Паша сразу зажмурился и задергал носом — здесь пахло плесенью и мышами. Справа от порога стояла печь. Она была даже побелена, но известка уже потрескалась и кое-где пузырилась. «Но это ничего, ничего — пустяки», — забормотал про себя Паша, и мальчишка подозрительно на него посмотрел.

— Успокойся, Санек. Я ведь изучаю обстановку, — сказал тихо Паша и перевел глаза на кровать. Она стояла в самом углу и была без матраса. Наверно, здесь и успокоилась Зоя, точнее, замерзла. И Паша сразу представил этот мороз, эту стынь, которая возникла сначала в ногах, а потом стиснула грудь и все тело, и сразу Зоя перестала дышать. «О Господи, — вздохнул Паша, — ведь и я тоже скоро умру. Да, умру», — опять повторил он и так ясно представил, как вернется в свой город, как зайдет в свою квартиру, как затоскует, заплачет о Васеньке, как вспомнит потом жену и попросит его принять. И она его примет, обязательно примет. И так закончится жизнь, оборвется... «Но нет, нет, не закончится, ведь я еще должен сделать такое... такое!» — громко выдохнул Паша и заговорил о другом. — «Нет, я просто туда не поеду, нет, нет, ни за что». — И он вспомнил сразу о мальчике.

— Саня, здесь есть дрова?

— А как же! — с готовностью ответил мальчишка и побежал за дровами. И быстро принес.

— Вот вам дрова, топите. А я побегу к мамке. Скажу, что нашел покупателя.

— Так я же еще не решил... То есть не совсем. Да и денег сейчас не имею.

— Пустяки! В долг поверим. — И после этих слов убежал.

А ПАША РАЗЖЕГ ПЕЧЬ и придвинулся поближе к огню. Дрова горели хорошо, шумели, потрескивали, и в этом шуме было что-то знакомое, до боли известное, но Паша напрягался и никак не мог вспомнить. И вот вспомнил он, догадался — так же однажды шумело море. И это было давно, уже лет тридцать назад, когда он впервые поехал в Пицунду. Был он тогда студентом. Они приехали тогда, трое друзей, и с ними еще палатка. Они поставили ее на самой косе, где море делало плавный изгиб, и это место они стали обживать. Но в первую же ночь друзья крепко заснули, а он вышел к самой волне и стал слушать море. И он услышал, как море дышит, как наступает на гальку, как потом отходит назад. И камни ждали этих прикосновений, и в этом мгновенном соединении волны и камня и была главная радость. И Паше хотелось сидеть так всю жизнь, а может, и дольше, потому что думал тогда, что он бессмертный. И такое длилось всю ночь, и всю ночь он не спал. И такое же чувство было сейчас. Он смотрел на огонь, и кровь в нем замирала и останавливалась, и только одного хотелось: чтоб это никогда не кончалось, никогда, никогда. И в этот миг кто-то стукнул в окошко. Паша резко поднялся и сразу увидел птичку. Хитрая синичка усердно долбила в стекло, в то место, где отстала промазка. Паша подумал — а может, это чья-то душа прилетела — может быть, Васеньки, а может быть, Зои. И после этого он почему-то уставился на кровать. Наверное, ему будет страшно сюда ложиться, наверное, страшно. И тогда он решил попробовать. Он свернул пополам пальто и сделал из него как бы матрас и положил на кровать, а сам с размаху лег на него. Кровать шатнулась влево, потом направо, но выдержала эту ношу, да и как не выдержать, ведь Паша был легкий, как прутик. И он вытянулся во весь свой ростик и стал дожидаться. Но страх, слава Богу, не приходил, он только слышал свое дыханье. А потом и дыханье пропало, как-то незаметно исчезло, и сразу же над головой что-то хлопнуло, как будто ударили крылья. И в тот же миг он увидел чайку. Птица смотрела на него желтым, оранжевым глазом, как будто знала что-то, догадывалась, и Паша взмахнул на нее рукой, и птица встрепенулась и полетела. Она летела и удивлялась, какая зеленая внизу земля, какие широкие и синие текут реки, какие высокие деревья поднимаются по берегам... «О Господи, — взмолился Паша, — ну почему же такая большая у нас земля, ну почему же я вижу все это: и траву, и деревья, и реку вижу, а ведь это я не лечу в облаках, ведь это совсем не я. Ну почему же не ты, почему же? — встрепенулся Паша. — Может быть, это какой-то обман, приключение, может быть, я сам уже превратился в птицу и лечу теперь над землей, наблюдаю»...

ВОН БЕЖИТ ПО ДОРОГЕ серый лохматый кот, бежит так резво, что распускается хвост, и скоро уже вместо хвоста — парашютик. О Господи, это же Васенька, — узнает его Паша и опять поднимается все выше и выше. И с этой высоты он еле-еле различает фигурку. Она идет медленно и почему-то устало, и одна рука поднята вверх, как будто хочет что-то сказать. И то же самое хочет Паша, ведь та фигурка — его жена, и это она увидела белую чаечку и теперь стремится до нее докричаться. И птица, наверное, слышит ее и теперь уже несется прямо к земле, и вот уже касается крылом той фигурки. И это касание чуть заметное и беззвучное, но женщина счастливо смеется, — и в тот же миг Паша открывает глаза. Везде по углам и по стенам какой-то белый ослепительный свет. И он хочет понять его, догадаться. Наконец понимает — это же сугробы, родные сугробы. Теперь он будет их видеть каждый день, каждый час. И Паша бежит на крыльцо.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн