По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Подари мне сизаря... (рассказ)
Потанин Виктор



Лето стояло сухое, неспокойное, с ветрами. Солнце пылало желтое, зыбкое, в небе пусто и голо: ни облаков, ни птиц в вышине. В лесах березы свернули лист, ужались в росте, и было их очень жалко. В такую сушь в деревне ждут люди беды: неурожая, бескормицы, боятся пожаров. Делаются люди злыми, ругаются часто, ни в чем не уступают, не жди от них привета и ласки. В такое время приехал я в свою деревню в отпуск.







Жилось мне трудно. Ушел в геологи мой дорогой друг Гриша Лобода. Бросил редакцию, укатил в Саяны. Галя, о которой все время думал, совсем писать перестала. Видно, встретила в Москве, в своем университете, покраще меня.

Деревня задыхалась от зноя. Кончался июль. Над огородами дымилось марево, исчахла картофельная ботва, обмелели колодцы, в подворотнях, вывалив языки, умирали от жары собаки. Дожди шли стороной.

Дождь спустился через неделю. Начался под вечер. Я сидел на завалинке и смотрел, как кружатся сизари. Еще в детстве я выревел у матери пару голубей. Хозяин за двух сизарей заломил по-старому двадцать рублей. Цена небывалая, да рядиться я не умел. Зато теперь вся стая от тех двух сизарей.

Я любовался, как стая водит круги над крышей. Ко мне подсел Ленька-сосед, мальчишка лет тринадцати, очень худой, маленький, страшно застенчивый.

— Подари мне сизаря... Хоть одного.

— Зачем?

— Кормить буду... — И Ленька покраснел.

— Подарю, но ты мне за это поиграй.

— Поиграю...

И вдруг начался дождь. Туча вылезла из-за леса. Небо побагровело, хлестнул ливень. Вот радость-то, дождались! Каждая капля — картечина. Еле Ленька с гармошкой через дорогу перебежал. Зашли в дом. Ленька обтер гармошку рукавом, положил в колени. Я забыл сказать, что Ленька был в деревне первый гармонист. Научился играть он еще лет семи на старой отцовской хромке. Играл он, конечно. без нот, но, по-моему, лучше всех на свете. Звали его на все свадьбы и гулянки. На этих гулянках он насмотрелся такого, что и во сне не увидишь. Может, поэтому Ленька рано, посуровел, притаился в себе, не замечал однолеток. Да и отец его виноват. Пил он по-страшному, и пьяный зверел.

Ливень скоро кончился, но все равно что-то от души отвалило: теперь каждая травинка в рост пойдет. Ленька расстегнул ремни у хромки, похрустел нервно пальцами и начал с моего любимого — «На сопках Маньчжурии». Он играл, а лицо у него застывало, бледнели сильно щеки, глаза не мигали. И веселые песни он играл с печальным лицом. Если его слушали плохо, глаза Леньки глядели виновато, брови ходили взад-вперед: он страдал.

Да слушать плохо его мог только глухой. Ленька играл, а я бродил по дымным синим сопкам, думал о Гале. Может, по таким же сопкам бродит сейчас Гриша Лобода со своими геологами, золото ищет. Где вы, Гриша, Галя, отзовитесь... Ленька начал «Полонез» Огинского. Он любил этот полонез до слез. Ленька знал, что Огинский сидел в камере-одиночке. Посадили его за то, что боролся Огинский за народное дело. Сильно тосковал он по воле; потому, что тосковал, музыка сочинялась печальная. А этот полонез он написал, когда прощался с родиной навсегда. Навсегда — грустное слово. Ленька своей игрой доказал это.

Играл он чудесно, лучше никому не сыграть. После его игры хотелось сделать людям что-то хорошее, доброе, или самому написать песню, или пойти в бой и погибнуть за свою страну. Я всегда после его игры думал о Гале. Если у нас когда-нибудь будет свадьба, мы позовем Леньку, и он сыграет «Полонез» Огинского, чтоб знали все наши гости, как нужно беречь и любить свою Родину.

Ленька кончил играть.

Я полез на чердак. Выбрал двух голубей — крылья уже окрепли, и зерно клюют.

— Возьми да корми!

— Я не для себя... Для отца. Говорит, голуби будут в доме — к добру. Может, мол, пить брошу...

— Отчего же он пьет?

— От ранения... Он так рассказывал: будто в госпитале лежал, совсем умирать собрался. Санитарка стала ему спирт приносить. Отец на ее брата походил, а брата-то убили... Со спирта сон появился, с едой направилось... К спирту, говорит, только сильно привык. С тех пор пьет...

Я не совсем поверил Леньке, да и сам он вряд ли верил отцу. Просто пил тот от тяжелого нрава и бескультурья. Кончил всего четыре класса и был один такой на всю деревню. Ходил сычом, ни с кем не здоровался, может, и о голубях возмечтал с похмелья.

На другое утро Ленька ушел на луг. Мать послала его пасти корову Зорьку. Зорька должна вот-вот отелиться, и ее взяли из табуна. В табуне ведь всякое бывает — еще теленочка затопчут. Ленька унес с собой гармошку. Он сидел на лугу один-одинешенек и наигрывал для себя да для Зорьки. Вернулся поздно. Гармошка болталась за плечами. Зорька, широкая пегая корова, шла сзади, тянулась к гармошке языком. У ворот красовался Ленькин отец в хромовых сапогах, в черном суконном костюме. Костюм сзади отвисал, брюки над сапогами вспучивались, но отец мнил себя щеголем.

Увидев меня, приподнял кепку:

— Айда в клуб, циркачи приехали... А твои сизари у меня весь хлеб сожрут...

От клуба я отказался, зато похвалил его костюм. Он ушел от меня веселый, довольный собой, что вот, мол, трезвый сегодня и в клуб, как все люди, пошел.

Ко мне заглянул Ленька. Сегодня он стал играть себе, грустное, тягучее. На меня глаз не поднимал, очень стеснялся. Я только видел, как шевелились у него ресницы, ходили взад-вперед плечи и побелели от напряжения пальцы. Ленька играл, а сам мучился: то ли не нравилось ему, то ли хотелось еще лучше сыграть. И от этой муки мне становилось плохо, я не смотрел на его лоб, который сжали две быстрые живучие морщинки.

— Ты давно музыку сочиняешь?

— Давно, а это сегодня выдумал, когда Зорьку пас...

— Почему грустное выходит?

— Ну да?

Гармошка вздрогнула, раскололась на тысячу звуков, и звуки эти взяли в долгий и сладкий плен, и я услышал шум весеннего леса, говор первых ручьев и гул поезда, с которым приехала Галя.

Но песня — «Во поле березонька стояла», — с какой он начал, была только запевом, звуки внезапно вырвались, вышли на волю и зажили по-своему, как хотел Ленька. Щеки его побледнели, глаза закрылись, но ресницы опять вздрагивали и колебались в такт звукам, дышал он часто, неровно, и далеко выступала из рубашки худая шея.

Звуки опали, почти обессилели, и в них жила теперь тишина, которая сильней грома.

Глаза Ленькины глядят виновато:

— Не нравится?

— Я люблю тебя, Ленька...

Он покраснел, и я тоже.

Утром он опять увел Зорьку и захватил гармошку. Уходил Ленька веселый, в серой клетчатой кепке, смущался этой кепки и моего взгляда приветливого. Зорька косилась на меня черными мутными глазами и двигалась за Ленькой тяжело, вперевалку, задние ноги еле поднимались и не хотели шагать. После дождя вставало утро росное, туманное, и с полей прилетели запахи меда, горького чебреца. Ленькина спина и Зорька растаяли в тумане.

Прибежал Ленька в обед взмокший, гармошка на одном ремне тащится.

— Потерял Зорьку... Найти не могу...

Такую беду видишь нечасто. Сидел Ленька в траве, гармошка в коленях, музыку сочинял. Хорошая получалась музыка, и он забыл обо всем на свете. А Зорька забралась в лощину, клевер языком стрижет. Чем дальше — все больше клеверу, трава гуще. И потерялась в траве, пропала. Да Ленька-то здесь причем?.. Но отец этого понять не мог. Он пригрозил:

— Зорьку не найдешь — изувечу...

Зорьку в тот вечер не нашли.

Ленькин отец напился, бродил по двору, пинал наколотые утром дрова. Ленька прятался у меня. Отец звал его, грозился, приваливался лбом к поленнице и ревел пьяными слезами о Зорьке. Подвывала ему и мать Леньки. Зорьку называли голубушкой, кормилицей, ягодкой. Ленька оцепенел. Потом отец стал опять кружить по ограде, заглядывать во все углы и кричать:

— Изувечу, изувечу!!!

Я сидел с Ленькой в горнице и все слышал. Отец не унимался. На глаза ему попала гармошка, забытая Ленькой на крыльце. Он сгреб ее в беремя, подтащил к колодцу и бросил вниз. Ленька застонал, бросился от окна к дивану, сжал кулаки. Я тоже сделался ни жив ни мертв. Отец матерился, грозил нам пальцем и точно гвоздь в сердце забил.

— Зачем жить теперь?

Ленька не разговаривал больше. Глаза стали чужие, плечи упали вниз.

— Ничего... Мы найдем Зорьку. Все равно найдем.

Под окном орал отец, крушил поленницу.

Зорьку привели утром. Погнал Степан Чумокин пасти лошадей за Тобол, смотрит — в кустах корова стоит и пегого теленочка облизывает. Тому от роду часа три. Признал Степан, чья корова, и весть подал. За теленочком послали подводу.

Отец встретил Зорьку опять пьяными слезами, облапил ее за шею. Еле оттащили горемычного, увели досыпать. А я поехал в город. Передо мной стояли виноватые глаза, всю ночь он мне снился, маленький музыкант. Сидит у меня на завалинке, клянчит:

— Подари мне сизаря... Хоть одного подари...

Только забывался, начинал о другом думать, Ленька опять передо мной поднимался, в глаза смотрел, клянчил:

— Подари мне сизаря... Ну хоть одного...

И не мог я его никак с глаз сбыть.

В городе в первом же магазине я купил новую гармошку и синий футляр для нее. Все это я привез Леньке. Он не ожидал, растерялся.

— Что ты!.. Лучше оставь себе...

— Бери, Ленька, играй... Бери навсегда...

— Как расплачусь-то?

— Вот горе выдумал. Всю жизнь будешь расплачиваться... песнями... Играй!

Ленька взял гармошку, положил в колени, обтер рукавом. Подышал на нее и снова обтер всю до синего блеска.

— Как это ты додумался?.. Поди, дорого, а?

В то лето я был с ним самый счастливый. Ленька играл, а я слушал. Всю бы жизнь мог слушать и еще дольше. Пришли в гости к нам все песни — и веселые, и грустные, но все они жили по-своему, как хотел Ленька. А он хотел, чтоб у меня все время на душе было весело, чтоб быстрей ко мне приехала Галя из Москвы, чтоб чаще письма присылал с далеких Саян Гриша Лобода, чтоб жизнь моя была очень хорошая. И в каждый вечер бродил по седым мглистым сопкам, плавал по синему морю, водил хороводы с березой, слушал стук поезда, на котором ехала Галя.

Однажды ко мне явился его отец. Посреди избы расселся, угрюмый, небритый; дым в глазах.

— Неужели из Леньки музыкант выйдет?

Я вспыхнул, злость на неге еще не прошла, и я бросил в сердцах:

— Такой сын бы другому!..

— Э-э, парень, ты мне в рот с оглоблей не лезь. Я по-доброму, а ты окрысился?

Я пожалел, что не сдержался. Ему стало неловко, а взгляд был тихий и с укоризной.

— Понятно. Поговорили... — И он попятился спиной из избы, подмигивая мне левым красным глазом. На другой день на улице снова остановил:

— Скажи, голуби просо клюют?.. Хочу табун, как у тебя, развести. Сейчас ведь не пью... Не веришь? Ни грамма — отсек. Леньку хочу поднимать, в музыкальную школу отправлю. А ты не врешь, что из него артист выйдет?

— Выйдет!

— Ой, артист...- И зашагал к своим воротам.

Через неделю я встретил Галю. Привез ее тот самый поезд, о котором играл Ленька. Я был такой счастливый, что не мог заснуть ночами. Свадьбу мы справили в деревне. Ленька играл для гостей и «Полонез» Огинского, и все свои чудесные песни. А гости не могли отличить, где Ленькина музыка, а где музыка, которую написали великие люди. И у Леньки опять побледнели щеки, а глаза сияли, потому что у нас с Галей все так замечательно кончилось. Напротив меня сидел за столом его отец в дорогом сером костюме, белый воротник рубахи поверх пиджака. Сидел он тихо, смотрел на сына гордо. Я видел даже, что Ленька ему улыбнулся.

А потом Ленька заиграл мой любимый вальс «На сопках Маньчжурии», и все пошли танцевать. Места в комнате было мало, потому сделалось суматошно и весело, пары сталкивались, извинялись, опять кружились все быстрее, от платьев поднялся ветер, и лампочка под потолком раскачивалась, и свет метался по лицам. Вот кончила музыка. Но никто не пошел к столу, и Ленька заиграл снова. Звуки вышли тихие, но вот бросились, разогнались — и вдруг ударила дробь, оглушила. Пошли плясать. Смех, визг. Вытащили в круг меня с Галей. Я плясать не умел, но все равно топтался, а Галей залюбовались, даже притихли. Ленькин отец косился на нее одним глазом и качал головой. Гармошка запнулась, и я позвал всех к столу. Подняли тост за дорогих гостей, за всю их родню. Выпили, закусили и опять выпили. Только Ленькин отец наливал себе квас — к вину не притрагивался, держал характер. Ленька заиграл про белые березы. Про то, что когда-то прошла война на земле и с тех пор не могут заснуть березы. И все подпевали Ленькиной игре и пели широко, стройными просторными голосами. И когда кончилась песня, все обрадовались, что спели ее чисто, по-русски просто и дружно. А потом выпили за Ленькины песни, за его счастье. А счастье его было в музыкальной школе, куда он уезжал на днях.

Отец Леньки заплакал и сказал о сыне:

— Золото мое...

Он сказал тихо, но все услышали за столом. Покраснел Ленька, выжал из клавиш что-то веселое, решительное. И мы пошли за ним следом. А Ленька играл еще, и плечи у неги распрямились, в глазах вспыхнул решительный огонек, и стал Ленька сразу походить на большого взрослого человека. А потом пришло утро, но мы не заметили как взошло солнце.

 

Комментарии  

 
0 #2 Филип Корпусов 29.11.2010 20:26
Порно картинки, порно ролики. Скачать короткие порно ролики.
Цитировать
 
 
+1 #1 Владимир Олейник 28.01.2010 04:55
Поздравляю Виктора Федоровича Потанина с награждением орденом Дружбы!
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн