По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Страшная одиссея солдата Согрина (Начало)
Степан Шилов

Повесть воспоминаний
Начало.


Детство. Школа


Согрин Александр Михайлович появился на свет 19 февраля 1921 года в селе Белоярка Щучанского района тогда ещё Челябинской области.

Отец – Согрин Михаил Константинович, родился в 1886 году. До Первой мировой войны он со своей старшей сестрой Антониной Константиновной жил в Китае, в городе Харбине. В 1914 году приехал на родину, а сестра с сыном вернулась в Россию, во Владивосток, только после Великой Отечественной войны. Брат отца Согрин Василий Константинович был раскулачен в 20-е годы и сослан вместе с семьёй куда-то на Север. Судьба его неизвестна. Мать – Худорожкова Фёкла Евдокимовна, родилась в 1893 году.
посуда для варки
Смотреть азиатки на видео онлайн порно
сайт;по этой ссылке




Родители Александра Михайловича Согрина поженились 10 января 1914 года (сохранилось даже брачное свидетельство). В их семье было шесть детей – брат Виктор, сам Александр и сестры Тоня, Зоя, Катя, Нюра.

До 1928 года жили в селе Белоярка, а потом отец принял решение выехать вместе с семьёй на новое место жительства – на небольшой выселок, находившийся в десяти километрах от села Белоярки. По имени первого поселенца Худякова посёлок так и был назван – Худяковка. Посёлок располагался на очень красивом берегу озера Кривое. Кругом был лес, где много разной дичи, на озере в изобилии водилась рыба. На окрестных лугах цвели различные дикие цветы.

В 30-е годы отец, Михаил Константинович Согрин, вступил в колхоз «Пламя». Колхоз был небольшой, но дружный, трудолюбивый и жизнерадостный. Все друг друга хорошо знали. Всюду слышались песни по дороге с работы и на работу, хотя и жили в нужде. Сестра Александра Михайловича – Катя Согрина (ныне Плетнёва) даже потом напишет небольшое, но уютное стихотворение про эту ныне исчезнувшую деревушку:

Худяковка.

Здесь так сказочно и тихо,
Словно нет иных миров.
Деревенька Худяковка,
Где всего–то семь дворов.
Без запоров в избах двери,
И приезжий человек
Может запросто поверить,
Что попал в минувший век.

Дети работали вместе с взрослыми. Вручную пропалывали посеянные хлеба, зарастающие осотом, в сенокосную пору возили волокуши к зародам.

В свободное время ребятишки бегали собирать ягоды, грибы, дикий чеснок. Всё это мама заготовляла на зиму. Когда Александр подрос, то научился плести морды, «попрошайки». Ставил их на озере и ловил ими гольянов.

На том же озере Кривое водилось много птицы – уток, гагар, чаек. На них охотились, собирали их яйца. Как-то раз Шура Согрин решил сплавать на озеро. Взял оставленную на берегу рыбачью лодку и поплыл. Насобирал полную большую корзину гагарьих, утиных, чаечных яиц. В это время на берег пришёл рыбак, хозяин лодки. Он долго кричал и ругался, что лодки нет. Когда Саша причалил к берегу, раздражённый рыбак схватил корзину и выбросил её на берег. Половина яиц, особенно чаечные, у которых скорлупа была особенно тонкая, разбились. Саша сел и заревел – так ему было жалко яиц. Рыбаку стало совестно, и он утешительно сказал: «Ну, ладно, Шурка, не реви. Просто спрашивать надо, когда что-нибудь берёшь». Этот совет Александр Михайлович запомнил на всю свою долгую жизнь.

В школу, которая была в с. Белоярском, Саша Согрин пошёл сразу во второй класс. Учёба давалась ему как-то легко, всё было интересно. Пробовал даже писать стихи. Учителя к ребятам относились очень хорошо, поддерживая в учениках любовь к знаниям. Жил Саша с сестрой Зоей на квартире у тёти Поли. На воскресенье уходили домой в Худяковку.

Всё было хорошо, но тут в 1931 году в дом Согриных пришла беда. Умер отец. Александр Михайлович рассказывает: «Отец был конюхом в колхозе. Продежурив ночь, ушёл домой, а его сменил второй конюх – Худяков. Время было жаркое. Загнав лошадей в сарай и заложив выход жердями, Худяков ушёл косить сено. Внезапно сарай загорелся, и обгорело несколько лошадей. Причину пожара так никто и не узнал. Может, был умышленный поджог? Может, остался не затушенным отцом разведённый ночью дымокур? Худякова и моего отца судили и дали по шесть месяцев. Отец находился в заключении в Челябинске и умер в тюрьме, не дожил до освобождения всего одну неделю. Тогда был голодный год, а та скудная передача, что привозила отцу мама, вряд ли ему перепадала. Отец ведь был очень тихий и безответный. За всю свою жизнь не сказал ни одного матерного слова. Нашей семье – Согриным – по этому поводу даже прозвище дали – Молчановы. Позже, побыв сам в местах заключения, я понял, почему мой отец не выжил. Сидел тихонько, наверное, где-нибудь под нарами, не получая свою пайку хлеба, вот и ослаб и заболел. Так я рано остался без отца».

После этой трагедии нужда не уходила из дома Согриных. Настали трудные страшные 1932–33 годы. Пришёл голод. В посёлке вымерло много стариков, детей. Что только не ели! Собирали ботву из ошарых подсолнечных стеблей, выдавливали содержимое, сушили и толкли. Получалась своеобразная белая мука, из которой мама пекла бублики детям. Сами ребята таскали мешками молодых грачат, ели ежей, с озера кушали шильчики-лучки от камышей, варили пойманных птиц – чаек, гагар, уток. Так и жили. Хорошо ещё, что и школа помогала в питании...

Зимой 1933 года с 12-летним Сашей Согриным произошёл один случай, который запомнился ему на всю жизнь.

Учась в Белоярке, многие мальчишки, натосковавшись за неделю, спешили в соседние деревни, к родным. Однажды в субботу по окончании уроков ребята по домам не пошли – было холодно и очень много намело снегу. Но маленький Александр очень захотел повидать маму. «Уже под вечер, и что мне взбрело в голову, так захотелось домой, – вспоминает Александр Михайлович. – Тётя Поля, у которой мы жили, меня не отпускала.

– Куда ты? Что задумал? Дело-то к вечеру уже.

Но я настоял на своём: «Пойду!»

– Ну, раз так, беги с Богом, – сказала она мне тогда.

Нужно пройти десять верст. Сначала я шёл быстро, временами бегом. Шёл по вехам, по деревянным шестам, которые ставили зимой вдоль дороги, чтобы не сбиться с пути. Сама дорога была сильно перенесена снегом. Прошёл, наверное, половину пути, почувствовал усталость, ноги мои стали какими-то тяжёлыми. Снега были большие, местами глубокие, идти становилось всё труднее.

Пройдя ещё немного, совсем занемог, ноги, словно не мои, не слушаются. Пройду метров двести – падаю и отдыхаю, отдышусь и плетусь дальше. Темнеть стало быстро.

До моего слуха доносился собачий лай и вой. Это у нас в посёлке, наверное, собаки чуяли волков. В прошлом году у самой деревни, ещё было светло, эти серые хищники задрали жеребца. Вот когда мне стало страшно. Я упал, и уже нет сил подняться. Лежу в снегу, мурашки по телу, а холода не чувствую. Съедят, думаю, волки. Но не реву, не кричу, знаю, что никто не услышит – кругом ни души. Просто боюсь. Пытаюсь встать на ноги, а они не гнутся, онемели. Поворачиваюсь со спины на живот, сползаю с дороги и ползу к большой берёзе, которая росла «ухватом» около дороги. Рядом с ней был высокий пень. Я поднялся сначала на пень, а затем вскарабкался на эту развилку. Осталось пройти этот лес, там озеро, а за ним мой дом. Думал, берёза – это моё спасение от волков, а замерзну – увидят, а если буду лежать в сугробе, то не найдут – снегом заметёт.

Но сидеть на берёзе долго не смог. Сначала руки заледенели, а потом самого стало морозить. И вдруг в стороне я заметил, что недалеко от меня, между лесом, что-то чернеет. Пригляделся. Да это же стог сена! Летом я возил сюда волокуши, а в обед с ребятами ездили на озеро поить лошадей. Вот там я и переночую. Сполз с дерева, а идти не могу. Дополз до стога на четвереньках. Тело вроде согрелось, но пальцы рук не гнутся. Начал натирать снегом. Когда отошли руки, снял валенки, выбил из них снег, навернул портянки, обулся. Начал рыть себе ночлег. Заделал глубокую нору, залез в неё, отверстие заткнул сеном и снегом. Свернулся калачиком, стало мне как-то тепло, и я уснул.

И снится мне сон... Будто я лечу в каком-то самолёте, вроде планера, сам в кабине, а голова снаружи. Кружит этот самолёт над озером. На берегу люди что-то кричат мне, а я не слышу. И вдруг мамин голос, такой громкий: «Шура!». Самолёт переворачивается, и я лечу вниз прямо в воду. От ужаса сжало сердце. Я просыпаюсь. Опомнился, когда выполз из стога сена. Ясно услышал крик: «Айда, милые! Шевелись!»

Сколько было во мне силы, я заорал: «Дяденька! Дяденька!», хотя никого не было видно. Поднялась злая пурга. «Кто такой?» – донеслось мне. – «Я! Я, дяденька! Заблудился!» Пополз на голос, вскарабкался на дорогу и дополз до саней. Это, оказывается, ехал наш председатель Пушкарёв Михаил Александрович. В Белоярке было какое-то совещание, и он задержался. Вот почему он ехал так поздно.

«Шурка!!!» – удивлённо закричал председатель. – «Я, дядя Миша!» – «Вот неладная понесла тебя! Замёрз бы, окаянный, коли не я!»

Какое совпадение – сон и он, председатель! Я бы тогда замёрз в стогу сена... Дома маме сказал просто: «Приехал с дядей Мишей». Залез на полати и долго маялся – была такая дикая боль в ногах. Уснул под утро. А в воскресенье меня на лошади увезли в Белоярку снова в школу продолжать учение.

Это было первое покушение на мою жизнь».

Юность. Женитьба


По окончании шести классов Александр пошёл на работу в колхоз, где сразу вступил в комсомол. Старшая сестра Тоня и брат Виктор давно стали жить отдельно своими семьями. Вышла замуж и сестра Зоя. Сестры Нюра и Катя учились в школе, а Александр трудился прицепщиком на тракторе. Сама мама работала техничкой в школе и правлении колхоза. На трудодни Согрины получали немного и кое-как сводили концы с концами, но не унывали. Александр закончил курсы трактористов в Чумляке и стал работать на тракторе. Гордый, что ему доверили технику, старался трудиться в полную силу. На его тракторе напарником был Вася Сурских, который одним из немногих вернётся после войны и будет проживать в Копейске.

Вспоминая свою молодость, Александр Михайлович рассказывал, что, несмотря на то, что молодёжи в посёлке было немного – трое парней и несколько девчат, жили дружно. Устраивали вечеринки, а иногда ходили в соседнюю деревню. Гармошка по тем временам считалась роскошью, и выручала балалайка. Под неё пели и песни, и частушки, засиживаясь подолгу. Было дело – и озорничали: устраивали вылазку в чужой огород за огурцами, морковкой или помидорами. «Хотя у каждого этого добра дома было в избытке, но баловались, больше ради спортивного интереса, что ли», – немного виновато признаётся Александр Михайлович.

В 1939 году Александр Согрин женился. История эта настолько запутанная и долгая, что я предоставляю герою этой повести самому рассказать о ней от начала до конца.

«Странная история приключилась у меня с моей девушкой Лидой. Когда помер мой отец, мама, в надежде облегчить нашу жизнь, сошлась со вдовцом. В доме народу прибавилось – нас стало восемь детей. Однако долго мама с ним не прожили. Старшие дети невзлюбили отчима. Спокойной жизни дома не стало, и он ушёл от нас. Через недолгое время он привёз себе другую жену из Белоярки. У неё была дочь Лида, в которую я и влюбился. Она была меня моложе на три года и училась в Белоярке со мной в одной школе. Но на следующий год моя подружка бросила учёбу, не послушав советов своей матери.

Мама была против нашей дружбы. Ведь когда-то отчим Лиды был и моим отчимом. Лидина же родня, особенно мать и сестра Мария, хорошо ко мне относились. Её мать говорила часто, смеясь: «Мой зятёк!». Не раз в шутку я говорил своей маме: «Мама! Наверное, мне надо жениться». «Шура! – говорила она, – Не бери ты её! Что же она тебя присушила? Мало ли девок в деревне». «Мама, я пошутил, – отвечал я ей. – Ведь мне скоро в армию». О женитьбе до армии я, конечно, и не думал. А Лидины родные, особенно мать, наоборот – боялись, как бы, не дай Бог, Лида не осталась в девках...

Верёвочка наша затягивалась. А тут ещё удобный случай представился. Зимой старшая сестра Лиды Мария поехала в лес за дровами (муж её служил в армии) и обморозила пальцы ног. Положили её в больницу села Чумляк, и моя подруга осталась домовничать у неё дома. И мы с ней вдвоём проводили целые ночи. Домой приходил лишь под утро.

Время шло как-то незаметно, быстро. Наступило лето. Я прогуляю всю ночь, а утром – на работу. Спал, честно признаться, на ходу: дремлю прямо в тракторе, и то в лес заберусь, то в болото заеду. Не хватало времени на сон.

Однажды на лето из Челябинска к моим соседям приехала девушка Надя. Вечером, когда собралась молодежь, подруга моя не пришла, и мы с Надей ушли на берег озера, долго сидели там и беседовали. Проводил потом её до калитки дома, ведь время было уже за полночь, и тут на обратном пути повстречал свою зазнобу. Смотрю, она плачет. «Лида, что ты? Зачем слезы...», – спрашиваю, а она в ответ: «Вижу, не таким ты стал, Саша». «Брось чепуху говорить», – утешаю я.

Потянуло утренней прохладой. Зашли мы с ней в наш амбар, в котором я всегда спал летом (в доме было душно и жарко), и проспали до восхода солнца. Лида проснулась первой. «Что мы наделали! – заволновалась она. – Как я теперь домой-то пойду?». «Но не оставаться же тебе до вечера», – сказал я и тихонько открыл запор дверей.

Она ушла, а я лег досыпать, но вскоре проснулся от того, что сидит моя Лида рядом и плачет: «Что же ты наделал, Саша?» Ничего не пойму. Почему она здесь? Вдруг слышу, проходят доярки возле амбара и нарочно громко переговариваются: «Девки, вы слышали? Шурка-то женился!» «Вот новость, – подумал я. – У нас с Лидой на эту тему никогда и разговора не было».

Но раздумывать было некогда – мне уже давно нужно было быть на смене в тракторной бригаде. Быстро оделся и побежал на работу, оставив девушку в амбаре одну. Когда пришел в тракторную бригаду, и там разговор о моей женитьбе. Мужики посмеиваются: «Ну как, Шурка, спалось с молодой женой?». «Хорошо спалось, – отвечаю. А они опять: «Оно и видно, что хорошо, – время-то уже к обеду клонится». Горючее, которое на лошадях возили из Чумляка, заправщики не привезли, и я воротился домой.

Когда вернулся, Лида уже ушла. Когда я попросил поесть, мама на меня сильно обиделась. Ответила: «Я тебе не мать, что хочешь, то и делай». После таких слов и есть не захочется. Пришла тётя, моя крёстная, и давай читать наставления: «Нехорошо, Шура, так делать. Она ведь тебе мать. А ты не сказал, не посоветовался с матерью, взял и привёл невесту». Тогда я всё понял.

Мама всегда вставала рано. В это утро, затопив печь, она пошла в амбар за мукой, а он оказался закрыт изнутри. Над дверью было оконце. Заглянув в него, мама увидела нас, сладко спящих. Будить не стала, а пошла в правление, где работала техничкой. Там дежурил мой бывший отчим, которому она сказала об этом. А тот выложил всё жене своей – Лидиной матери, которая хотела, чтобы я женился на её дочери. Вот и пошло с такой быстротой гулять по деревне «сарафанное радио». Когда Лида пришла домой, мать её выпроводила обратно. Теперь я уже совсем растерялся.

День был воскресный. Я взял балалайку и пошёл с Васей Сурских в тот край, где жила Лида. Вечерами мы нередко собирались недалеко от её дома. Дома Лиды не было. На душе скребёт, решил найти её. Отдал Васе балалайку и пошёл. Смотрю, она выходит из калитки своего дома. Подошёл: «Поговорить надо, Лида». Та улыбается: «О чём говорить-то будем, Сашка?» «Пойдём в избу, там и поговорим», – отвечаю.

Зашли в избу, прошли в горницу. Дома никого нет. Вдруг через несколько минут заходит её мать и сразу с порога: «Ну, здравствуй, дорогой зятёк!».

Я как-то растерялся. Всегда был бойкий, а тут... Приходит сестра Мария, и все сразу засуетились в избе, на стол начали собирать.

«Пойдём на улицу, чего мы будем здесь», – сказал я. «Ну, ты же хотел поговорить, вот и поговорим за столом», – говорит Лида.

Пришёл отчим. Садимся за стол. Не знаю, что и говорить, молчу. Выпили немного, и после второй стопки ушли те слова, которые хотел раньше сказать, когда заходил в дом. За столом сетуют: «Мамки твоей здесь, жалко, нету, как-то не так получилось». Я соврал: «Болеет она».

За столом сидели долго, пили чай. От выпитых стопок голова моя шумела. Я не знал, что мне делать: понятно, что женили меня, а дальше? То ли здесь нам остаться, то ли домой Лиду вести? Не сидеть же за столом до утра! Решился на последнее. Поблагодарил папашу и мамашу, пожелал им спокойной ночи, и мы пошли домой.

Завёл я её в свой дом, а там тишина – все как бы спят. Лида говорит: «Здравствуйте!» Мама, конечно, не спала и слышала, но не откликнулась. Лиде было так неудобно в моём доме, и она мне тихо сказала: «Пойдем, Саша, в амбар». Постояли-постояли и пошли. Так и стали там жить.

Прожили в амбаре 8 ночей. Утром встаем и вместе идём на работу – Лида была у меня прицепщиком. Обедали в поле. За эту неделю я сильно похудел, переживая. Не была спокоя, ведь мать с нами не разговаривала. По ночам Лида плакала, а мужики на работе посмеивались надо мной: «Вот, Шурка, доведет тебя женитьба!»

Мать Лиды узнала, как приняли её дочь в нашей семье. Не знаю, где произошла встреча наших мам. Знаю только то, что её мать говорила моей: «Пожалей Шуру! Ты посмотри на него. Зачем разбивать ихнею жизнь. Любят друг друга – пусть живут!»

Однажды вечером я задержался на работе – нужно было сделать перетяжку подшипников. Лида ушла домой одна. Вернулся поздно, захожу, как всегда, в амбар – нет Лиды. Подумал: «Наверное, ушла к маме». Захожу в избу, а они все за столом сидят и пьют чай – наши мамы и Лида. «Долго что-то сегодня, сынок, – сказала моя мама. – Садись». А мы обычно по вечерам пили чай. На сердце у меня отлегло.

Эта встреча наших мам помогла обрести нам покой. С этого дня у нас всё было так, как следовало быть».

За тот год Согрины заработали тысячу трудодней. За один трудодень получили по 16 кг различных продуктов – пшеницу, овёс, горох, мёд... Колхоз «Пламя» был передовым в районе, и все, кто ударно трудились в нём, засыпали полные амбары зерна. Это был 1939 год. Жизнь казалось безоблачной, впереди всё будет только хорошее. Александр и Лида готовились к свадьбе, которую и сыграли в конце года. А после свадьбы Александра ждали проводы в армию...

Служба в армии


В конце мая 1940 года Александра Согрина призвали в армию, где он успел мирно прослужить десять месяцев до того, как началась война. Вместе с ним пошло служить и ещё 17 призывников из Белоярки. Сперва они попали на формирование в Курган, а оттуда все вместе в один танковый полк на Северный Кавказ. Согрин этому не удивился. Раз работал трактористом, то знал, что служить придётся в танковых войсках.

«Ушло служить 17, а вернулось только 4, Петр Егоров из Белоярки и Шершиков Василий из Петрушино, что недавно помер, и Сурских Василий, с которым мы работали на одном тракторе (мой сменщик). Все ребята горели в танках. У Егорова всё лицо, нос – были перебиты. Я остался в живых потому, что в штабе работал на рации, а если бы в танке был, то сгорел или убили бы. Все наши «бэтэшки» хоть и быстроходны, но горели как свечки. Вместе с моими земляками...»

Их провожали из Белоярки всем селом. Лида доехала до самого Щучья. «Жена проводила меня, как будто не в армию, а куда-то на день, два. А вот жена моего друга Васи Сурских ох, как плакала! Чувствовала, что больше не суждено будет увидеться. Она не дождалась мужа – померла», – вспоминает Александр Михайлович.

Службу молодой солдат начал проходить в СКВО в г. Майкопе в 19-м танковом полку 12-й Кубанской дивизии. Этот полк был знаменит тем, что на колёсах совершил марш в Польшу в 1939 году.

Служить очень нравилось. Вначале учился на механика-водителя танков БТ-5, БТ-7, а через месяц был направлен в полковую школу радистов в г. Армавир. Дело в том, что старшему сержанту, отвечавшему за радиосвязь, давно надо было мобилизоваться, а замены – нет!

A.M. Согрин вспоминает: «Командир ищет замену радисту и нас спрашивает: «Кто на каком инструменте играет?». Никто. Все молчат. Я помолчал и говорю: «Ну, я... На балалайке играю...» Командир заулыбался: «Пойдёт!». Так я попал в полковую радиошколу».

Учеба была ускоренной. Выезжали по тревоге ночью. Требования выдвигались очень большие, все чувствовали, что будет война, хотя и не говорили открыто. Непросто было. Но все же, как признаёт А.М. Согрин, радистам было легче, так как они выезжали с рациями на тачанках поддерживать связь, тогда как пехота в полной нагрузке делала огромные марш-броски. Командующий округом С.К. Тимошенко гонял очень сильно. За наступающими по учебной тревоге пехотными колоннами следовала санитарная машина и подбирала упавших без сил и от солнечных ударов бойцов. Подготовка была серьёзная.

Учеба на радиста шла у Александра Согрина без хлопот. Он успешно овладевал всеми видами раций, вёл приём и передачу, шифровку и расшифровку радиограмм и пр.

Вспоминая Армавир, он всегда рассказывает о песнях тех времён. У Александра Согрина был неплохой голос, и его назначили запевалой. Пели «Броня крепка, и танки наши быстры...», «Три танкиста», «У высоких берегов Амура». Но самая любимая, которую старый солдат запомнил на всю жизнь, была «Эх, махорочка». Он мне даже напел её:

Не забыть нам годы огневые
И привалы у Днестра.
Завивался в кольца голубые
Дым махорки у костра.
Как письмо получишь от любимой,
Вспомнишь дальние края,
А закуришь, и с колечком дыма
Улетает грусть твоя.
Эх, махорочка, махорочка,
Подружились мы с тобой!
Вдаль глядят дозоры зоркие,
Мы готовы в бой. Мы готовы в бой.

С того времени у Александра Михайловича сохранилась фотография, где его запечатлели в Армавире. Он специально зашёл в фотоателье сфотографироваться, чтобы родные увидели его в красивой военной форме. Несмотря на то, что полк хоть и был танковый, дивизия считалась кавалерийской, поэтому их и одевали, как кавалеристов – в высокие сапоги, широкие галифе и лихие кубанки. Фотография молодого солдата получилась такая хорошая, что фотограф не удержался и поместил её на витрине среди других наиболее удачно сделанных портретных снимков. «Мне было приятно видеть, что при входе в ателье была помещена моя фотография под стеклом, – вспоминает Александр Михайлович. – Между фотографий красивых девушек стояла карточка голубоглазого молодого казака в кубанке, у которого в петлицах видны были эмблемы танкиста, а на груди красовался значок ВЛКСМ». Несколько фотокарточек Александр отправил родным, и одна сохранилась до наших дней.

Из дома письма получал регулярно, но месяцев через пять весточки стали приходить всё реже и реже. Наконец, пришло письмо от сестры Кати, которая сообщала о недостойном поведении молодой жены. Письмо с таким горьким, ранящим известием было последним из дома.

Все чувствовали близость войны, но не представляли, какой она будет жестокой, тяжелой и длительной. И вот ранним утром, 22 июня 1941 года пронеслось над страной – ВОЙНА!

В то время Александр Согрин находился в летних лагерях. Недоучив, начинающим радистам присваивают звание младших сержантов и спешно направляют по своим частям. Александр в новом звании торопится добраться до родного полка. Началась война.

Начало войны


Танковый полк готовился три недели и после окончательного доукомплектования был направлен на фронт. Танки грузили на железнодорожные платформы. Отправлялись воевать с самым хорошим настроем – «броня крепка, и танки наши быстры». Торопились поскорее добраться до врага, чтобы поучаствовать в его разгроме. Весь Майкоп провожал танкистов. Горожане вышли с цветами, желали скорейшей победы... Всё было торжественно, красиво!

Через несколько дней полк прибыл под Смоленск. В срочном порядке разгрузились, счастливо избежав налётов германской авиации, на небольшой станции Колозовка (?), что недалеко от города, и немедленно бросились в бой.

Была середина июля. Смоленское сражение было в самом разгаре. Брошенный без подготовки и без поддержки под молот хорошо организованных и вооруженных немецких дивизий полк был разбит за несколько дней.

Александр Согрин находился при штабе полка на рации 5АК. Может, поэтому и остался жив. Все, кто был непосредственно в танках, в боевых порядках, сгорели или попали в плен. В обстановке постоянных бомбёжек и обстрелов Александр, как мог, держал связь штаба с разрозненными батальонами, разбитыми ротами, горящими взводами. Никакой шифровки, как учили в полковой школе, – все приказы отдавались напрямую. Слышимость была хорошая, и от этого становилось страшно. Вместо приказов и команд раздавались лишь мат, проклятья, да крики «Горим!». Танки кидали в бой неорганизованно, только бы закрыть бреши тонкой бронёй «бэтэшек», которые в считанные часы превращались в огромные пылающие свечки. А.М. Согрин рассказывает: «Я кричу в микрофон: «Чайка! Чайка!», а от их экипажей только головешки остались, да ещё командир полка стоит над душой. Бьёт кулаком прямо в спину, зубами скрипит от бессилия: «Вызывай давай! Вызывай!». В эфире всё смешалось, немецкая речь, вверху суматошные переговоры лётчиков, ведущих воздушный бой: «Дон!
Дон!» – ад, одним словом! А наших танков всё меньше и меньше выходит на связь. Настал момент, когда сам командир полка майор Гитц, немец русского происхождения, бросился в танк и ринулся в бой прикрывать порядки пехоты. От отчаяния, конечно, ведь полка уже не было! Танк майора Гитца был подбит и сгорел. Ночью его тросами сдергивали с нейтралки, чтобы достать тело командира полка. Бардак! Часть неисправных танков бросали на месте. Вечно ждём снаряды, а тут приезжает целая машина, груженная серым хозяйственным мылом. На х.. оно нам!!! Всё горело – техника, Смоленск, сёла, неубранные хлеба... А сколько людей погибло!»

Через неделю в полку почти не осталось техники. Остатки разбитого полка с уцелевшей техникой, которая состояла из одного, чудом оставшегося БТ-5, были отведены на вторую линию для укомплектования. Стали ждать свежего пополнения людей и танков. Главное, что немецкий натиск удалось сдержать. 29 июля город Смоленск был оставлен нашими войсками, но 30 июля измотанные танковые и моторизованные соединения группы армии «Центр» вынуждены были перейти к обороне.

Для танкового полка, в котором служил Александр Согрин, наступила пора временного затишья. Приводили в порядок технику, следили за воздушными боями.

«Раз шли с другом, – вспоминает А.М. Согрин, – когда над нами завязался воздушный бой. Мы идём по полевой дороге, заросшей по краям густым кустарником, смотрим наверх, и тут вдруг оглушающий гул, свист. Мы сразу бросились в кювет, а над нашими головами, срезая кустарник, пронёсся сбитый И-16. Он спланировал, пополз, пополз по земле брюхом и замер на опушке. Лётчик откинул фонарь и, не разбираясь, опрометью бросился в лес. Он ведь не знал, на какой территории упал... Почти сразу подъехали сотрудники НКВД. Нас с другом сразу поставили охранять подбитый самолёт, лётчика нашли и увезли на машине в тыл. Нас сменили потом, но самолёт вроде бы так и остался немцам».

Находиться в штабе, тогда как однополчане сражались и гибли, у младшего сержанта Согрина не было сил. В то время как раз стали создаваться так называемые «трофейные группы» из добровольцев, куда и записался Александр. В затишье между боями выходили на нейтральную полосу, ползали по полю, рискуя получить немецкую пулю, – забирали брошенное оружие, искали у убитых медальоны-«смертники», в которых записывались домашний адрес, воинская часть, группа крови бойца. Но убитых наших лежало много, а документов ни у кого не было. Только единственный раз во ржи нашли чёрный раздувшийся труп солдата, у которого в специальном карманчике в галифе был эбонитовый пенальчик. Забрали медальон и, не заглядывая, отдали командиру. Один раз ночью прикатили с нейтралки 45-мм пушку. До сих пор с огорчением вспоминает об этом А.М. Согрин: «Довольные были! Ведь пушку нашли! На хрена только она нам сдалась. Ведь снарядов к ней не было, пустой ящик. А через день мы её бросили, когда нас немцы турнули».

За короткое время из жалких остатков 19-го полка был сформирован 205-й отдельный танковый полк, который вошёл в состав 16-й армии. В полк прислали не только БТ–5, но и новенькие «тридцатьчетверки». Но не было опытных экипажей, и совершенно отсутствовали боеприпасы.

Гитлеровцы не дали шанса – во второй половине сентября началось новое сокрушительное немецкое наступление, в считанные дни смявшее боевые порядки в районе дислокации 205-го танкового полка 16-й армии... Немецкий натиск бросил младшего сержанта Согрина в сумятицу и ужас отступления.

Окружение


Александру Михайловичу Согрину больно, мучительно трудно об этом вспоминать. Враг прорвался так стремительно, что полк не успел развернуться, штаб был смят, началось беспорядочное отступление. Личное оружие – карабин – пришлось бросить, к нему всё равно не было патронов. Авиация врага утюжила, не давая поднять головы. Моторы прорвавшихся немецких танков слышались то справа, то слева. Никого из сослуживцев не осталось рядом. Лупили наших, куда ни сунутся. От отчаяния, что попадёт в плен, младший сержант Согрин решил спрятать документы. Находясь в лесу, приметил высокое дерево и под его корнями закопал комсомольский билет. Достал из черного пластмассового пистончика-медальона узкую полоску бумаги со своими солдатскими сведениями и прикопал там же. Оставшись без документов и оружия, Александр Согрин стал отступать к Днепру. Чудом не наткнувшись на гитлеровские части, он вышел к своим и влился в нескончаемый поток из беженцев и разбитых советских подразделений, который тянулся по старой Смоленской дороге и был одержим лишь одним стремлением дойти до Днепра и, переправившись, вырваться из образовавшегося котла. Все спешили к знаменитой Соловьёвой переправе у с. Соловьево, по которой переправлялись через Днепр. Село стояло на возвышенном правом берегу реки, на старой Смоленской дороге, в пятнадцати километрах от Смоленска. В те дни 1941 года эта переправа через Днепр неожиданно превратилась в единственную артерию для двух наших армий, находившихся в полуокружении и испытывавших острую нехватку боевой техники, продовольствия и боеприпасов.

На правом берегу образовалось огромнейшее скопление людей и техники. Все это надо было отправить по понтонному мосту на другой берег – вывести из-под удара немцев. Командовал переправой известный генерал М.Ф. Лукин, командарм 16-й армии. Но стояла полная неразбериха, и руководить такой переправой было трудно. Не успевали навести понтон, как его немедленно разбивала гитлеровская авиация. Сапёры старались вовсю, и первый разрушенный понтон не успевал отплыть, сносимый днепровским течением, как сапёры уже пытались наладить второй понтонный путь... Однако это было непросто: только сделают один пролет, как по реке, разбитый бомбами, уплывает другой. Да и сама обстановка страха, нервозности, неизвестности удручающе действовала на людей и заставляла спешить, создавать сутолоку. Люди и техника являли в своей совокупности гигантские мишени, по которым непрерывно вели огонь артиллерия и минометы врага, а с неба не прекращали пикировать десятки бомбардировщиков.

«Вот здесь на Днепре, на Соловьевой переправе, мне, да и не только мне, но и всем, кто находился там в эти страшные дни, довелось увидеть и пережить самое страшное, – с волнением рассказывал Согрин. – Мне кажется, того, что происходило здесь в 1941 году, Днепр не видел за всю свою историю. Ужас что творилось! Деваться некуда! Всё сдавлено – гигантское скопище войск, мирных жителей, скота, и все спешат на ту сторону Днепра, как будто там было спасенье. Немцы день и ночь непрестанно бомбили переправу – небо так и кишело самолетами со свастикой. Уставая, они меняли друг друга: улетала одна группа – немедленно появлялась другая. И свист, и вой – паника. Не было порядка. Стоял сплошной грохот взрывов. Под бомбами, снарядами, пулями и осколками гибли сотни людей. Воздух был наполнен пороховой гарью, запахом горелого железа и человеческого мяса. Кругом была смерть. Смерть свистела. Смерть выла. Смерть ухала. Смерть падала с воздуха, ползла по земле. Это были самые, самые тяжелые часы и дни для тех, кто оказался в этой мясорубке.

Немцы, добавляя паники, устраивали ещё и шумовую атаку – часто сбрасывали с высоты пустые пробитые бочки, которые, падая, своим воем и свистом наводили ужас на людей. Когда же на минуту-другую затихали взрывы, кругом слышались жуткие стоны и крики раненых и умирающих. Люди бросались вплавь и гибли, гибли. Редко кто мог переплыть Днепр. Сотни убитых уносил в неизвестность Днепр. Вода в нём постоянно была смешана с кровью. На Соловьёвой переправе всегда создавались «пробки». Не успевали наводить понтонные мосты. Но если успевали, то первыми проходили военная техника, машины, автобусы и повозки с мирными жителями, подводы с ранеными».

Несколько страшных дней на переправе под бомбами, снарядами, минами, пулями, в грохоте постоянной стрельбы, где живые не успевали сменять убитых, провёл Александр Согрин. Вот один из случаев на переправе, который он видел лично. В переписке ко мне он рассказал о нём так:

«Как-то раз в минуты редкого-редкого затишья между домами и надворными постройками села Соловьево проулки, проходы вдруг стали заполняться коровами. Откуда-то угоняли скот в тыл. Коровы, а их было много десятков, учуяв близкую воду, внезапно засеменили вниз к реке. «Братцы! – закричал кто-то. – Кто не умеет плавать, цепляйтесь за коров! Живые паромы – надежнее!»

Коровам, видно, было привычно переплывать через реку. Попив из Днепра воды, отдуваясь, они неторопливо шли на глубину, направляясь к противоположному берегу. Боявшихся воды и не умевших плавать среди скопившихся близ переправы бойцов оказалось не так уж и мало. И вскоре каждая корова была облеплена людьми. Они, перебросив через коров оружие, держались за хвосты, за рога, за хребтины. У многих коров висели на рогах винтовки, автоматы, вещмешки. Бессловесная скотина медленно, но верно плыла через Днепр, чутко прислушиваясь к выстрелам бичей в руках сопровождавших стадо немолодых скотников. Ширь Днепра сплошь покрылась плывущими в обнимку с коровами бойцами. Вслед плывущим неслись иронические, беззлобно-насмешливые выкрики: «Эй! Коровий род войска! Держись только на восток! Защекочешь буренку, солдат, осторожней! Эй! Который за хвост держится, не включи корове задний ход!»

И вдруг среди плывущего стада рванул снаряд, всплеснув наверх огонь и воду. Смех на берегу резко оборвался. Днепр сразу окрасился кровью. Начался обстрел и бомбёжка. Многие коровы вместе с бойцами пошли ко дну... Выплыли единицы...»

Но молодому младшему сержанту, потерявшему свою часть, не суждено было погибнуть в той жуткой бойне, что происходила на кипящей под бомбами и снарядами Днепровской переправе. Находясь в сутолоке людской массы, он встретился с экипажем одинокого танка БТ-5. Увидев молодого 20-летнего солдата в шинели с чёрными петлицами танковых войск, танкисты, верные корпоративному духу, присущему, наверное, каждому роду войск, приняли его к себе. Вместе с этим экипажем Согрин провёл ещё два дня на страшной переправе, пытаясь проехать по разбиваемому понтонному мосту. Лишь только на третий день, темной ночью, на уцелевшем БТ-5 удалось переправиться через Днепр. Солдаты облепили танковую броню как мухи...

На том берегу Днепра был лес, но от него не осталось ни одного дерева. Все было перевернуто, исковеркано и перемешано с землей, изредка виднелись только обгорелые пни. Однако вырвавшиеся из окружения люди были несказанно рады, ведь вырвались к своим, ушли от немцев. Они не знали, что впереди их ждёт самое страшное...

Избежавшие плена и смерти на переправе, прорвавшиеся на левый берег солдаты не знали, что основные силы немецкой 9-й армии и 3-й танковой группы нанесли мощнейший удар со стороны Духовщины по ослабевшим боевым порядкам наших четырех дивизий Западного фронта. При поддержке своей авиации, которая, как казалось, никогда не покидала небо, танковый клин немцев пробил брешь в стыке 30-й и 16-й армий (генералы В.А. Хоменко и М.Ф. Лукин). Сминая всё, гитлеровские моторизованные и танковые подразделения за день проходили от 15 до 30 километров. Используя численное превосходство, северная группировка немцев рвалась к Вязьме, опасно охватывая значительную часть наших войск Западного фронта. Спасение для вырвавшихся из соловьёвской бойни бойцов по-прежнему оставалось далеко. Многие окрестные деревни на левобережье Днепра были захвачены стремительными немецкими разведывательными подразделениями или десантами...

Не успели отъехать от переправы и 5–7 километров, как были обстреляны. Двинулись к одной деревне, как из-за домов по ним вновь был открыт автоматный огонь. Шарахнулись в другую сторону, но и там их встретил перестук немецких пулемётов. Пули свистели над головами, изредка звякали о танковую броню. И так со всех сторон...

Не зная, куда податься, танк БТ-5 с сидевшими на его броне бойцами под утро заехал в гигантскую рощу. В ней, оказывается, находился большой сводный отряд из таких же окруженцев. Люди были из разных частей. Многие сохранили оружие. Здесь было много и раненых, лежащих на подводах. Командовал всем подтянутый энергичный майор. Он быстро навёл порядок, построил людей в колонну, равномерно распределил оружие. Очень обрадовался прибывшему танку, который был немедленно поставлен в начало колонны. Подводы с ранеными и прочий обоз, который тянули колхозные лошади, двигались в хвосте. Отряд получился приличный. Майор (фамилию его Александр Согрин так и не узнал) построил бойцов и сказал, что будут двигаться прямо на восток на соединение со своими, сминая по пути пока слабые заслоны немцев. Чем быстрее будет двигаться колонна, тем скорее доберётся до своих регулярных частей. «Мы обязательно победим, мы прорвёмся, – уверенно говорил майор, внушая надежду людям. – Главное – вперёд! Будем пробиваться на Вязьму...» Все воспрянули духом, приободрились, поверили и в себя, и в майора.

Верили, но не знали, что катастрофа уже случилась. Немецкая 4-я танковая группа через Спас-Деменск с юга вышла к Вязьме и соединилась с 3-й танковой группой, наступавшей со стороны Духовщины. Железные челюсти группы армии «Центр» с лязгом захлопнулись. 7 октября 1941 года Вязьма была захвачена, а части 16-й и 20-й армий Западного фронта и 24-й и 32-й армии Резервного фронта оказались в плотном окружении... Люди не знали этих страшных новостей и продолжали упрямо двигаться к Вязьме, не ведая, что их там уже поджидают гитлеровские части.

Колонна двигалась преимущественно по ночам. Все шли с верой на скорый прорыв из окружения. На следующую же ночь колонна, поддержанная танком, выбила немцев из одного крупного села. Все бежали в атаку. Натиск был стремителен, наши солдаты в это наступление вложили всю ненависть к немцам, накопившуюся за эти дни. Они могли схватиться с врагом лицом к лицу, без его безнаказанной авиации и непробиваемых танков. Бежали в наступление все, даже безоружные, с криком «Ура!», невзирая на огонь и потери... Младший сержант Согрин, хоть и был безоружен, бежал в первых рядах. Немецкая пуля пробила ему левый сапог, задев голень, но Александр даже не почувствовал боли. Немцев выбили, и воодушевлённая победой колонна, не останавливаясь, двинулась дальше в прежнем порядке – танк, пехота, сзади – раненые на подводах. Шли, не делая никаких привалов.

И вот заканчивалась третья ночь похода. Было тихо, начинало светать. БТ-5, на котором переправились, мерно урчал где-то впереди. Долго шли лесной дорогой, и лес внезапно кончился. Вышли на открытое место – поляна, с трёх сторон окружённая лесом. И вот только-только колонна вышла к середине большой поляны (не все подводы даже выбрались из леса), как внезапно в воздух взлетели ослепительно-белые ракеты, и с трёх сторон на солдат обрушился шквал перекрёстного огня. Свист пуль со всех сторон. Командиры не растерялись и с криками «За Сталина! Вперёд!» бросились на прорыв. Бойцы кинулись следом. И тут разверзся ад!

 «Осветили ракеты, и давай нас лупить из пулеметов и сзади и спереди, – рассказывает Александр Михайлович. – Залегли. Командиры снова – «Вперёд!», мы поднялись было, закричали «Ура!». А по нам как полыхнут со всех стволов! Снова лежим. Ещё раз команда «В атаку!», и снова хлестают пулемёты, и тут уже без перерыва. Думаю, лучше бы мы лежали, больше бы тогда народу спаслось. Ни Сталин, ни «ура» не помогли. Лишь единицы пытались отстреливаться, хотя палили неизвестно куда, ослеплённые ракетами. Оружия у нас мало, со всех сторон лавина пуль. Крики, стоны кругом, как меня не задело – одному Богу известно! И уже больше не вставали, лежали, ждали смерти. Хотя многие уже не ждали ее. Она взяла их. До х... положили народу. А вот наш танк БТ-5 так и ушёл вперёд и даже, наверное, прорвался. Пули и снаряды лишь звякали по его броне, а он упрямо всё шёл вперёд и вперёд, не снижая и не прибавляя хода. Так и ушёл, осыпаемый пулями и снарядами. А мы вот остались на этой поляне, наполовину заваленной мертвецами. Когда мы почти перестали шевелиться, с трёх сторон из леса появились немецкие танки, которые медленно полукругом стягивались к нам и подошли почти вплотную. На броню выскочили танкисты в чёрной форме. Один из них, глядя с башни на нас, корчившихся на земле, кричал в мегафон: «Капут русиш! Капут Москва!». А мы лежали, живые и мертвые. Потом нам дали «подъем». Помню, как лежащий невдалеке от меня наш офицер вдруг вскочил, выпрямился во весь рост, и бах! – себе в висок из пистолета... Стреляя из автоматов над нашими головами, немцы заставили нас подняться. Тех, кто мог, конечно. Тех, кто остался в живых и мог передвигаться, немцы выгоняли на дорогу и собирали в кучу. Так попал я во вторую уже колонну – колонну военнопленных».

Плен


Наших солдат, ещё не пришедших в себя после этого страшного боя, немцы быстро согнали в колонну и, окружив плотным конвоем, погнали вперёд по дороге. За спинами оставалась чернеть груда трупов на расстрелянной танками поляне. Там продолжали вспыхивать автоматные очереди – немцы добивали раненых и умирающих. Пленных пригнали в Вязьму. Можно представить горечь и тяжесть разочарования людей, подавленных пленом, когда они узнали, что Вязьма, к которой они так упорно прорывались, где надеялись увидеть своих, захвачена немецкими войсками.

Вновь пригнанных пленных загнали в лагерь, расположенный на окраине города. Лагерь находился на открытом месте, на ровной площадке, предназначенной в довоенное время для строительства какого-то завода. Площадь, обнесенная колючей проволокой, была до отказа набита людьми. Был октябрь, погода стояла промозглая, падал сырой снег, кругом слякоть. На столь маленьком пространстве пленных столпилось так много, что даже под открытым небом многим не хватало воздуха. От невероятной скученности люди задыхались. A.M. Согрин вспоминает: «Для того, чтобы хоть как-то вдохнуть воздуха, приходилось опускаться на мокрую землю, выкапывать в раскисшей жиже ямку и, почти прижавшись к ней губами, дышать». Только после войны стало известно, что в Вяземском лагере находилось свыше 75 тысяч военнопленных! Ни есть, ни пить им не давали. Александр Согрин сам удивляется, как он выдержал. «В этом лагере я пробыл 8 суток. За все это время во рту не было ни крошки хлеба. Пили тухлую вонючую жижу из луж и канав. Раз в день на подводах привозили в лагерь мерзлый подгнивший картофель. Полицаи открывают ворота, заезжают в гущу людей и совковыми лопатами разбрасывают картошку во все стороны. Что творилось в это время! Люди лезли, давили друг друга, втаптывали в грязь слабых, совсем обессиленных. Смотрел я издали на эту жуткую картину, не пытаясь достать хотя бы одну картофелину. Попью воды из лужи и всё. Голод – не тётка. Жевали и пшенную шелуху, которая лежала в больших кучах по краям лагеря. Я сильно ослабел, почти ослеп. Дым, гарь изъедали глаза. В них как будто кто-то насыпал песка».

На девятый день часть пленных стали выгонять из лагеря. Дубинки охранников-полицаев рассекали воздух, крики, мат. Около ворот стояли ящики с нашими армейскими брикетами гречневой каши. Пленному торопливо совали в руку стограммовую пачку твёрдого, как камень, квадратика концентрата, и вслед, чтобы никто не задерживался и проходил быстрей, полицай наотмашь «давал добавок» по спине дубинкой. Выгнали не одну тысячу пленных и повели длиннейшей колонной по старой Смоленской дороге неизвестно куда.

Голодные, раненые, совершенно измученные люди брели весь день, взявшись за руки, в ряд по пять человек. Охраняли финны, ненавидевшие русских ещё с финской войны. «Ох, как они нас ненавидели! – качает головой Александр Михайлович. – Наверное, каждый финский солдат вел счет, сколько убил русских. Чуть только ослабевший пленный качнётся в сторону кювета, его тут же срезала очередь из автомата. До нас, по этому же пути, и раньше гнали колонны пленных. На всей обочине дороги лежали трупы наших солдат. Под вечер загоняют в какую-нибудь топь. Конвоиры разжигают вокруг костры, греются. Лают овчарки, пулеметы расставлены. Стоишь всю ночь по колено в болотной воде и грязи. Конец октября, страшный холод. Кровь переставала обогревать тело. Не гнулись руки, коченели ноги, тянуло на сон. «Неужели не выживу?», – думал я тогда. Страшно не хотелось так умереть. Через силу заставлял себя шевелиться на месте, чтобы прогнать опасную дрёму и немного согреться. Я начинал тереть себе плечи, переминаться с ноги на ногу, до тех пор, пока в теле не появлялось немного тепла. И так до рассвета...»

Утром пленных, переживших пытку холодом и голодом, финны выгоняли стрельбой и собаками на дорогу и гнали дальше. Александр, свыше 10 дней не ев, измученный холодом и побоями, страдавший от ранения в ногу, старался попасть в первые ряды колонны. К концу дня долгого пути он всё равно постепенно оказывался в самом хвосте. А там ждала верная смерть. Всех, кого оставляли силы, охрана немедленно и безжалостно пристреливала. Так и брёл 20-летний младший сержант Александр Согрин, поддерживаемый руками товарищей. Надежда выжить таяла с каждой минутой. Шинелька смёрзлась и не грела. Через плечо болталась пустая брезентовая противогазная сумка, в кармане маленький тупой перочинный ножичек – вот и всё имущество измученного пленного. О побеге Согрин тогда и не помышлял. Он вспоминает:

«Чувствовал я себя плохо. Ослаб невыносимо, постоянная резь в глазах. Давал знать о себе голод. Когда колонна проходила, позади ничего не оставалось, кроме трупов расстрелянных. Все съедобное и несъедобное подъедалось. Заходя в выжженные села, пленные бросались на погорелые места в надежде найти что-нибудь съедобное. Но находили смерть от автоматных пуль остервенелой охраны. День идёшь – ни травинки, ни былинки – всё съедено. Правда, по кюветам и кустам попадали вздувшиеся трупы павших лошадей. Мы с ребятами кинулись к одной. В руке я сжимал складной ножичек, в надежде отхватить кусочек. Но только рванулись, как над нами веером пронеслись пули. К счастью, они просвистели выше наших голов, охрана просто развлекалась. Мы шарахнулись обратно на дорогу...»

К вечеру, на третьи сутки этого «марша смерти», сильно сократившуюся колонну пленных пригнали в лагерь у города Дорогобуж. Еле волоча ноги, Александр брёл где-то почти в конце колонны, которая остановилась у большого лагеря, огражденного колючей проволокой. По углам грозно нависали вышки, из-под квадратных крыш которых торчали, взирая на понурых пленных, стволы пулеметов. Открылись ворота, и конвой принялся подгонять вновь прибывших ударами прикладов по спинам в и без того переполненное советскими пленными пространство. Уже некуда было, а всё запихивали и запихивали. Люди буквально лезли, ползли друг по другу...

Александр Михайлович так описывает Дорогобужский лагерь для военнопленных: «Внутри лагеря было какое-то строение – вроде сарая с навесом. Не прошло часа-полутора, его уже не стало. Без топора и пилы, своими замерзшими руками, разобрали сами пленные. Заполыхали большие и малые костры. Люди тянулись к ним, толкая друг друга – каждому хотелось тепла. Каждый хотел тепла, согреть свою душу – уснуть. Ведь не все были такими пустыми, как я. Кто-то попал в плен с вещмешком, где были продукты и спички. Немцы поначалу не сильно обыскивали, отбирали только оружие...

Мы сразу же упали спать. Земля здесь была сырая, холодная, но всё-таки земля. Всё лучше, чем бессонные ночи, проведенные в болотах. Обессиленные, измученные люди спали, кто как мог. Кто чувствовал в себе силу, находились у костров, слабые, такие как я, просто лежали, укрывшись шинелью. Многие сидели, упершись спиной в спину. Кто-то застыл и умер. А сверху падали серые холодные хлопья снега, как будто стараясь быстрее укрыть эти нечеловеческие муки. В Дорогобужском лагере я провёл две ночи. Там совсем не кормили, и я был на грани истощения. Надежды на жизнь не осталось. Я понял, что умру. Прошел день мучительных ожиданий своей смерти».

Но умереть Александру Согрину было не суждено. Он решил дожидаться смерти в самом дальнем углу лагеря, под вышкой. Ночью он забылся беспокойным сном, где ему приснилась мать... Вдруг после полуночи в лагере внезапно отключился свет прожекторов, раздался шум, крики «Бежать!». Оказалось, что кто-то незаметно проделал узкий проход в колючей проволоке, куда устремилась плотной толпой вся масса военнопленных. Толпа, которая всё сметёт, вынесла младшего сержанта Согрина с территории страшного лагеря. Напор людей, рвущихся к свободе, уносил Александра всё дальше и дальше от смерти.

* * *

Дополнение. Там же в Вязьме находился раненый командующий 16-й армией генерал-лейтенант Лукин, пленённый немцами при попытке прорыва из окружения.

Побег и скитания


«Для меня, обреченного, это было большой неожиданностью, – до сих пор с удивлением и радостью вспоминает старый солдат. – Я находился в углу, под вышкой, сюда-то и кинулись пленные. Все произошло так быстро! Опомнился только за проволокой».

Только 35 лет спустя Александр Михайлович узнал причину своего спасения. В 1976 году в Дорогобуже на встрече с ветеранами 1-й партизанской дивизии «Дедушка» ему рассказали, что тот ночной побег подготовили дорогобужские подпольщики. Они как-то смогли отключить сигнализацию, вырубить электричество и разрезать колючую проволоку. А на вышке, под которой собрался было умереть наш младший сержант, дежурил подпольщик, сумевший втереться в доверие к немцам и устроиться полицаем-охранником в лагерь военнопленных. Этот храбрый человек остался в живых, и на встрече в 1976 году Согрин, хоть и издали, но смог увидеть своего спасителя. Однако это было позже. А в ту ночь Александр Согрин вместе с неудержимым людским потоком убегал в ночь прочь от ужаса и гибели. Счет шел на мгновения, и это понимали все, кто бежал. Толкая друг друга, военнопленные стремились выбраться наружу. Не прошло и нескольких минут, как со всех сторон взлетели осветительные ракеты и со всех вышек застучали пулеметы. Беглецов расстреливали буквально в упор. Каждая пуля находила свою жертву в густой массе народа, толкавшегося у тесного лаза. Повезло лишь самым первым, кто вырвался, они это понимали и бежали изо всех сил.

Невольно возникает вопрос – как может бежать человек, ничего не евший свыше десяти дней, раненый, измученный побоями и ослабленный переходами, страхом и холодом? Александр Согрин отвечает так: «Кто тогда дал мне силы? Наверное, страх. Я знал, что те, кто несся за мной, уже все полегли под пулеметными очередями. Вот и бежал, как только мог. Сначала убегали вместе – кучкой, а потом стали рассеиваться по сторонам и вскоре совсем расстались. И вот я уже бежал один, не разбирая дороги в темноте. Я бежал всю ночь. Страх, что могу попасться и снова оказаться в том страшном месте, где найду верную погибель, придавал мне силы. Я бежал и бежал, а когда выдохся, просто брел. А когда не было сил идти, то даже полз. Проползу, отдышусь и снова бреду, шатаясь. Только не стоять, только убраться от этого лагеря, уйти от погони! Стало светать, я уже смог добраться до какого-то селения. С трудом вскарабкался на крыльцо первой попавшейся хаты и стал стучать в дверь. На мой слабый стук ее открыла старушка. «Мамаша!» – только смог вымолвить, и силы оставили меня. «Господь ты мой! Сердешный!» – заохала она и затащила меня за порог. Захлопотала: «Айда вон, милый, на лежанку. Теплая она у меня». Помогла забраться на печку, где меня в тепле разморило. После всех тревог и мук я немедленно уснул крепчайшим сном!»

Днём в деревню нагрянули немцы, вылавливавшие по окрестностям бежавших этой ночью военнопленных. Солдаты в серой форме прочёсывали дома, выгоняли всех взрослых мужчин на улицу. По огородам сновали конные, перехватывавшие убегающих. А младший сержант Согрин беспробудно спал в это время. Он, словно колода, неподвижно лежал на печке, и испуганная старушка не могла его добудиться. «Сынок! Сынок! Проснись же ради бога!» – кричала она, тряся парня изо всех сил. Всё было тщетно. Утомлённого до предела солдата невозможно было растолкать. Когда ни крики, ни толчки не помогали, когда казалось, что всё уже тщетно, бабушка в отчаянии воскликнула: «Немцы в деревне!». Это страшное слово «НЕМЦЫ» моментально вырвало Александра Согрина из глубокого сна. На дворе – день! Со всех сторон слышны крики, стрельба. Солдатик выскочил из хаты и замер в растерянности. Куда бежать? Где скрыться? Вдруг он заметил в огороде у бабушки маленькую, чуть больше метра в высоту, копешку сена. Она стояла у покосившейся стенки обмазанного глиной плетёного сарайчика. Не раздумывая, Александр немедленно бросился под эту копну. Он зарывался в сено как можно глубже, поджал ноги до предела, свернулся калачиком и затих. До самой темноты он лежал неподвижно в неудобной скорченной позе на мёрзлой земле. Только чудом его не заметили преследователи.

Лишь только когда окончательно настала ночь, Александр решился выбраться из-под копны. Дрожа от холода, он добрался до хаты, где старушка от радости и удивления всплеснула руками, увидев, как парень с трудом, одеревенелым шагом преодолевает порог дома. «Господи, живой! А я думала – угнали, бедного! – запричитала бабка. – Ведь всех мужиков угнали, и тех, кто ночью бежал, и тех, кто в примаках давно был. Всех! Согнали в колонну – и в лагерь».

Сознавая нависшую опасность не только над ним, но и над давшим ему убежище домом, Согрин решил уйти как можно скорее. Переночевал и сразу же поутру собрался в дорогу, но старушка остановила его прямо на пороге. Сказала: «Нельзя тебе, сынок, так идти – непременно словят. Сменить нужно шинельку». Достала где-то старую фуфайку, старенькие брюки, шапку, ботинки, помогла переодеться и, перекрестив, отправила в путь.

Ни имени, ни фамилии своей спасительницы Александр Михайлович так никогда и не узнал.

Стояла промозглая поздняя осень страшного 1941-го. По голодным районам оккупированных территорий с полуразоренными деревнями и сёлами брели наши солдатики из разбитых частей. Немцы продвинулись так далеко, что уже правдой считались слухи о том, что пала Москва и взят Ленинград. По дорогам тянулись и окруженцы, не пробившиеся к нашей действующей армии, и бежавшие, как А.М. Согрин, из немецких лагерей, и те, кого сами немцы отпустили из плена. Последним – украинцам, белорусам, русским – было дано разрешение вернуться домой, если они были родом с территории, захваченной фашистскими войсками. Это было вовсе не жестом милосердия к противнику, а сознательной пропагандой. С жестокой немецкой логичностью из лагерей выпускали в большинстве своем людей сломленных, напуганных, растерянных от внезапного поражения. Им на руки выдавался письменный пропуск-разрешение идти домой, и они торопливо брели подальше от страшной войны, сея вокруг себя рассказы о немецкой непобедимости и превосходстве, о бесполезности любого сопротивления...

Александр Михайлович вспоминает: «Многие, у которых была оккупирована местность, возвращались по домам. Спешили домой на Украину, в Белоруссию. И самые разные слухи, словно змеи, ползли из хаты в хату, из села в село. Говорили, что немцы взяли Москву... По-разному нас встречали и провожали жители сел и деревень Смоленщины. Какая-то часть из них нас просто ненавидела, но таких были единицы. Были и такие, которые не хотели принимать. Их можно было понять. Ведь люди разные среди окруженцев. Например, примет хозяйка, обогреет, накормит, а он в благодарность за все возьмет да стащит у неё последнее. Особенно старались упереть валенки или шубу – ведь наступали морозы. Подавляющее большинство населения сочувствовало нам, помогало, чем могло, делилось последним куском хлеба, укрывало нас, давало ночлег. Всякое бывало. И где только не приходилось коротать длинные холодные ночи. Помню, считаешь за счастье попасть в баню (а их топили только «по-черному»). Там тепло и можно прожарить вшей, которые заедали ужасно. Снимешь гимнастерку, а она вся чёрная от копошащихся паразитов. Но вскоре в банях стали отказывать, так как их несколько сгорело от такой нашей «дезинфекции».

Так шёл Александр Согрин по захваченной врагом земле. По селам немцы уже расставили старост, и появилась полиция. Старостам было дано строгое указание регистрировать всех тех, кто направлялся домой на оккупированную территорию. Они могли вернуться к себе, но обязаны были отмечаться у местного старосты, который предоставлял им ночлег, но только на одну ночь. Если окруженец без веских на то оснований не уходил из населённого пункта, старосте надлежало немедленно донести о нём немецкому коменданту. С ночлегом стало полегче, и к вечеру те, кто находился в том или ином селе, шли к старосте. Документов он не спрашивал, но их ни у кого и не было. Староста спрашивал только: «Как имя-фамилия? Куда идешь? Где твой дом?» Записывал и определял на постой. Утром пришлые люди обязаны были покинуть село и идти к себе на родину. Александр же шёл в неизвестность. Переходил из хаты в хату, из деревни в деревню, прошёл Дорогобужский, Всходский, Ельнинский районы. Переночует, и наутро в следующую деревню.

За время этих скитаний он стал оборванным, грязным, худом. Чтобы выжить – стал «разносить «спасибо», т.е. просить подаяния. Горел от стыда, заходя в дома и выпрашивая еду. Если в хате была девушка, то вообще был готов провалиться сквозь землю. Но голод гнал и заставлял униженно просить хлеба и ночлега. С огромной болью в душе Согрин вспоминает все это: «Захожу я, обычно, в хату. Говорю: «Здравствуйте» и стою, как пень, у порога. Хозяева посмотрят на меня, пожалеют и подадут мне кусочек хлеба или картофелину. Я говорю: «Спасибо». И несу его в следующий дом. Однажды, захожу в одну хату. Там на печи сидит старый, совсем седой старик, а на кухне хлопочет бабка такая же. Как обычно, говорю: «Здравствуйте». Желудок мой как всегда был пустой, и я попросил у них поесть. Посмотрел эдак дед на меня из-под своих длиннющих седых бровей и говорит зло, люто: «Сукин ты сын! Где же своё оружие-то побросали, защитнички наши? Ходите, куски собираете...» Потом ка-а-ак гаркнет: «Не припасено для вас!». Что я мог ответить тогда деду? Старик со своей стороны был прав. Сколько нас бродило, и все без оружия».
Много было разных встреч, и не только с унижениями и презрительным отношением столкнулся молодой солдат. Не раз его жизнь висела на волоске. Так, на всю жизнь Александру Михайловичу запомнился такой случай.

«Под вечер я зашёл в одно оккупированное смоленское село, а там, оказывается, справляли свадьбу. Когда я брёл по центру села, около одного дома стояла компания пьяных мужиков с гармошкой. Вижу на рукавах белые повязки. Полицаи!!! Вернуться назад уже было поздно. И я осторожно пошел по другую сторону улицы. Очень надеялся на то, что они меня не остановят... Но когда я поравнялся с ними, один полицай отделился от своих и кричит мне на ломаном немецком языке: «Хальт, русиш солдат!». Я сжался и, не останавливаясь, иду дальше. «Цурюк», – заорал он. Пришлось обернуться. Полицай торопит: «Шнеле». Подхожу. Он одной рукой берёт меня за подбородок, говорит зло: «О, русиш!», и второй рукой как огреет по голове. Я как не бывал на ногах. Лежу, в ушах – звон. Полицай посмотрел на меня сверху и сказал: «Айн момент». Зашел в калитку, а эти, гады, смотрят на меня и скалятся. Вскоре выходит мой мучитель, уже с винтовкой, и с размаху пнул меня в бок. Я с трудом поднялся. «Капут русиш, – произнёс он и повел меня по деревне, толкая прикладом. – Шнеле, шнеле!» А у меня и ноги-то вроде не мои стали. Вот, думаю, где смерть-то моя. Умираю не там, где нужно. А за спиной шум веселья, гармошка вовсю играет, женский смех... Умирать так не хочется! Полицай вывел меня из села и говорит вдруг на чистом русском: «Ну что мне с тобой, солдат, делать? Ползаете тут, как тараканы. Вижу – не жилец ты на этом свете. Прихлопнуть бы тебя, да жалко пулю на таких портить. До другого села далеко – околеешь. Наверно, наложил в штаны-то». Пнул меня и прогнал в степь, грозя винтовкой. На мне была худая фуфайка, мороз был сильный, а до другого села километров 20–25, но околеть я не околел и сумел, чуть насмерть не замёрзнув, добраться до него, где добрые люди спасли меня и обогрели».

«Сашка мельник»


Наступили морозы, и, чтобы не замёрзнуть, бывшим пленным приходилось искать работу. Для большинства был единственный выход – это податься в «примаки», находя приют в разоренных войной семьях, у одиноких солдаток, вдов, у тех, кому трудно было одним справляться по крестьянскому хозяйству. Эти пришлые люди, отрабатывая хлеб и кров, брались за любую работу. Чтобы не забрали ценного помощника, хозяйки часто выдавали примака за своего мужа или родственника.

Свою крышу над головой Александр Согрин нашёл следующим образом. Проходя Ельнинский район Смоленской области, он забрёл в крупное село, где его пустила к себе в дом одна женщина средних лет. Жила она одна в очень маленькой хатенке. Благодарный солдатик помог напилить ей дров, стаскать их в сарайчик. За подсобную работу хозяйка кормила Александра оладьями, которые пекла из картошки, натёртой на мелкой тёрке. Хлеба совсем ведь не было. После этих оладий у парня в животе появлялись такие невыносимые рези, что всю ночь он не мог даже шевельнуться, но на утро боли проходили. Видимо, сказывалось хроническое недоедание...

В хатёнке было холодно, и Александр, ночевавший на твёрдом стылом полу (хозяйка спала на печке), сильно мёрз. На второй день вслух подумал о небольшой железной печке, которая очень быстро нагревается. Проблема была только в листовом железе, которое негде было взять. Тут хозяйка вспомнила о сельской школе, которую спалили немцы во время летнего наступления. Там можно было что-то найти, выбрать. Покопавшись в развалинах, Александр нашёл необходимые куски железа, которые вместе с хозяйкой привезли на санках домой. Женщина сходила куда-то и принесла ножницы, молоток. «Сказал – надо делать, – рассказывает Александр Михайлович. – Главное, что я буду в тепле. Всю печку и трубы взял на заклепки, трубы делал короткие. Но вот дошло дело до колена. Я и так и эдак его – не получается. Хозяйка долго смотрела на меня и на мою работу и, ничего не сказав, вышла на двор. Через несколько минут входит в хату с мужчиной. Он взглянул на мою работу, подмигнул мне и говорит: «Ничего, хлопец, мы это дело сейчас на заклепочки». Каких-то пять минут, и колено для печки было готово. Присели, он дал мне закурить самосаду, от которого я чуть не задохнулся. Потом взял молоток, ножницы и вышел. Спрашиваю у хозяйки: «Это что, ваш деревенский?». «Нет, живет здесь у одной». Видно, примак. Печка моя получилась, конечно, уродливой, кособокой, но нагревала хату быстро. Так я прожил у хозяйки несколько дней».

Военный вихрь нанёс страшные разрушения. Так в округе, где задержался младший сержант Согрин, не осталось ни одной мельницы, чтобы смолоть жито. Население очень сильно страдало от нехватки хлеба. Пытались делать самодельные деревянные жернова. Александр разок увидел, как их делал один примак, тоже бывший пленный. Решил попробовать сам изготовить такие жернова.

Вскоре возможность представилась. Староста этого большого села, встретив Александра, поинтересовался: «Хлопец, ты не сможешь смастерить мне домашнюю мельницу? Изготовить жернова, чтобы молоть жито?». «Дело нехитрое, – ответил молодой солдат, – можно попробовать». «Ну, ну, – скептично протянул староста, – посмотрим, как у тебя получится». И наш младший сержант попал в дом к старосте. Александр Согрин так описывал мне процесс изготовления ручной мельницы: «Мы отпилили со старостой два больших чурака и затащили в хату. Довольно непросто сделать так, чтобы мельница молола, а не гнала крупу. Для этого нужно подогнать чураки так, чтобы, куда ни повернул, не было зазора. Затем в нужный чурак прямо в центре вбить штырь, а в верхнем – проделать отверстие. После из старых чугунков набить небольшие угольники, и набивать их рядом, вплотную друг к другу. В завершение нижний чурак набить железом, оставив желоб для выхода муки. Ручная мельница готова!

Моей работой староста остался очень доволен. Он размолол на моей мельнице целый мешок жита, пропустил еще на раз, и получилась настоящая мука».

В этом селе Александр сделал ещё одну небольшую мельницу, из чураков меньших размеров. Затем пошёл по окрестным сёлам и деревням, изготовлять ручные мельницы. Люди уже знали о его умении, и без работы молодой солдат не оставался. У него даже прозвище появилось – Сашка Мельник.

Жернова я делать
Вскоре научился,
Чтоб зерно мололи,
Этим и кормился.
А когда узнали,
Что я не бездельник,
Просто называли
Меня Сашка Мельник.

«За свою работу я, конечно, ничего не брал, – вспоминал Александр Михайлович. – Кормили, давали ночлег – и ладно. Вскоре сменил изношенное оборванное бельё и, наконец, избавился от вшей. Но постоянное чувство голода ещё очень долго не покидало меня. За стол садились есть вместе и вставали все вместе. Хозяева встают из-за стола, и я тоже встаю, хотя ел бы и ел. Работал без остановки, сидел и стучал, набивая клинешки, до позднего вечера. Некоторые скажут: «Отдохни, успеешь», другие же зажгут коптилку, поставят рядом. Вот и сижу и стучу, сижу и стучу...»

Так Александр Согрин (для смоленских жителей – Сашка Мельник) смастерил свыше десятка ручных жерновов – и больших, и малых. Петр Прокопенков, бывший партизан, воевавший вместе с А.М. Согриным в 1942 году в одной роте, писал 48 лет спустя своему другу: «Знаю, как ты, Саша, бывший тракторист, превратился в Сашку Мельника. Эти мельницы я помню. Моей маме тоже кто-то сделал такую же мельницу. Она очень хорошо нас выручала, но 8 января, когда против нас шёл карательный отряд фашистов, всю деревню сожгли, и мельница тоже сгорела».

Через полвека, 25 мая 1981 года, Александр Михайлович был приглашён в Смоленск на празднование 40-летия Смоленского сражения. Гостей много возили по экскурсиям и музеям, и вот в одном из них – в музее г. Красный, осматривая экспозицию, посвященную крестьянскому быту в годы немецкой оккупации, Александр Михайлович обратил внимание на одну витрину, где увидел два обитых железом чурака – жернова, которые в годы войны он смастерил собственными руками! На табличке было написано, что многие такие самодельные жернова, изготовленные в основном окруженцами, кормили и спасали людей в те голодные годы. Счастливое чувство гордости невольно захлестнуло тогда бывшего «Сашку Мельника»...
А свои последние жернова в том 1941 году он задумал с одним хозяином из деревни Никитино Ельнинского района (в 12 км от города Ельни) изготовить даже с приводом. Но доделать их не пришлось...

Уход в партизаны


Из Ельни выехали немцы на двух подводах за провиантом, да так и не вернулись. Как в воду канули... Немецкое начальство забило тревогу, и немедленно было проведено несколько крупных облав по соседним сёлам и деревням. Забирали всех подозрительных. В деревне Никитино, где временно обосновался Александр Согрин, «оккупировалось» более десятка таких, как он, бывших окруженцев. В одном доме обосновалось аж шесть человек, соорудивших шерстобитку, где сбивали шерсть для жителей села. «И после исчезновения своих обозников, – повествует А.М. Согрин, – немцы начали нас «подбирать». От участившихся облав уходили в лес. Но стояла зима, сильные морозы, и прятаться в лесу становилось всё труднее, тем более, что нас могли взять по следам в снегу. Местные стали бояться укрывать нас. Надо было что-то делать».

И вот после одной из облав в Никитино пришел поздним вечером один незнакомый человек. По выправке и покрою полушубка в нём легко было признать советского офицера. По приказу незнакомца глухой ночью собрались в доме, где у ребят была шерстобитка, все примаки. Подтянулось 17 человек. Мужчина в командирском полушубке обвёл собравшихся строгим взглядом и сказал: «Не делом занимаетесь, товарищи!». Прочитал людям лекцию о положении на фронтах и сообщил, что делать настоящим советским солдатам, волею судьбы оказавшимся на оккупированной врагом территории. Прямо как в тексте листовки, распространяемой Главным политическим управлением Красной Армии на захваченной фашистами земле: «Товарищи красноармейцы, командиры и политработники, попавшие в окружение. Перед вами два выхода: либо переходить линию фронта, либо поднимать людей на партизанскую войну в тылу врага». Начиналась партизанская война.

«Тут мы и взялись за работу! У ребят на очаге в шерстобитке был поставлен котел, в котором они что-то варили. Мы же достали досок, напилили как надо и концы их опускали в горячую воду. Ждали, когда они хорошо запарятся, а затем гнули. Получались неплохие лыжи. На таких самодельных лыжах, с лопатами мы разбредались по ельнинским лесам, где раньше проходили бои. Искали окопы, блиндажи, копали там и находили под снегом, кто что может. При отступлении много было брошено разного оружия, патронов и неисправной техники. Не удивительно, что вскоре было оружие у каждого из нас – у кого граната, у кого винтовка. Мне повезло. В глубоком заснеженном лесном овраге нашёл брошенный танк Т-40. Покопавшись, с немалым трудом, но мне удалось извлечь из башни крупнокалиберный пулемёт с запасными лентами к нему. Правда, достал без необходимых креплений, но тут уж как получилось».

Подобная ситуация, позволившая так быстро вооружиться, была обычна для тех мест и для того времени. Вот как об этом написано в «Очерках истории всенародной борьбы на оккупированной территории Смоленщины»: «На полях летних и осенних сражений 1941 года на смоленской земле осталось много оружия и боеприпасов. Большая часть его не попала в руки оккупантов. Местные жители, особенно подростки, успели подобрать и надёжно спрятать винтовки, пулемёты, патроны и гранаты. Не всегда, прорываясь из окружения, наши воины могли вывезти с собой тяжёлое оружие, часть его, при невозможности взорвать, оставляли в лесах и болотах, куда оккупанты побаивались заходить. Так образовался ранее не предвиденный большой запас оружия и боеприпасов, позволивший быстро вооружить многие тысячи бойцов. (Доставить столько оружия из советского тыла в то время было крайне затруднительно, а в ряде случаев и невозможно). В этом заключается ещё одна особенность развития партизанского движения в Смоленской области».

Смоленские «Народные мстители»


В отличие от всего партизанского движения в годы войны вооруженная борьба на оккупированной Смоленщине имела свои особенности. Из 26 месяцев оккупации области немцами по ней в течение 24 месяцев проходила линия фронта. Партизанам надо было иметь дело не только с многочисленными карательными отрядами, но и с опытными и хорошо вооруженными регулярными частями группы армий «Центр», концентрация которых не только никогда не снижалась, но и в описываемые события даже возрастала. Вот и приходилось партизанам сражаться в самой близи боевых порядков вражеских войск, которые в случае неудачно проведённой операции могли обрушиться всей массой на наших бойцов, приходилось проявлять большое искусство в разведке и проявлять чудеса ловкости при маневрировании, уходя от постоянных ударов немцев.

Но благодаря именно таким трудным условиям, в начале 1942 года на Смоленщине образовались партизанские отряды из крепчайшего сплава военнослужащих и местных жителей. В Смоленской области скопилось большое количество окруженцев, которые, как Александр Согрин, не намерены были сдаваться врагу или складывать оружие. Они хотели пробиться к своим, но не смогли прорваться сквозь плотную стену многочисленных дивизий армии «Центр», остановленных нашим зимним наступлением под Москвой. Этим обозлённым на немцев солдатам и офицерам, хорошо знавшим военное дело, владевшим разными видами оружия, умевшим вести разведку и бой, пришли на помощь местные патриоты, которые прекрасно знали местность, каждую стёжку-дорожку, тесно общались с населением, которое уже вдосталь натерпелось от врага. Так и возникали эти универсальные партизанские отряды, которые, несмотря на относительно стабильную, а значит довольно прочную линию фронта, смогли через своих и армейских разведчиков связаться с частями Красной Армии...

Немецкое командование уже начинало понимать, что война всё больше затягивается, и события развиваются далеко не в лучшую для Германии сторону. На центральном направлении фашистские войска понесли колоссальные потери, коммуникации группы армий «Центр» растянуты на тысячу километров, и сил для их охраны недостаточно, постоянны удары партизан, всю захваченную советскую территорию контролировать невозможно, приходится крепко удерживать в своих руках лишь самые важные коммуникации и крупные населённые пункты, необходимые для снабжения фронтов.

А партизанское движение развивалось с неимоверной быстротой! Уже в начале февраля небольшие отряды объединились в один крупный отряд, насчитывавший около 800 человек. Из него сформировали отдельный партизанский батальон, командиром которого стал Федор Данилович Гнездилов, комиссаром – старший политрук Гаян С. Омаров. В дальнейшем в ходе стремительно нараставшей вооруженной борьбы состав батальона значительно вырос и 23 февраля 1942 года был торжественно переименован в партизанский полк имени 24-й годовщины РККА, где до самого конца своей партизанской карьеры и будет воевать комсомолец Александр Согрин. Полк имел хорошее вооружение, и, как вспоминал Ф.Д. Гнездилов, кроме легкого стрелкового оружия имелось два дивизиона артиллерии, 3 танка, 8 танкеток, 6 автомашин. Используя такое хорошее вооружение и большой численный состав, полк в непрерывных боях распространил свое влияние на северную часть Ельнинского и некоторые сельсоветы Спас-Деминского, Сходского и Дорогобужского районов Смоленской области. Только этим полком было полностью освобождено свыше 200 населенных пунктов. (Война народная. М., 1985. С. 90).

В освобождённых селах проводились собрания, митинги партизан. Особенно запомнился большой митинг, когда полку имени 24-й годовщины РККА 18 марта 1942 года колхозниками Замошьевского и соседних с ним советов Ельнинского района было вручено Красное знамя.

Александр Согрин находился в первой истребительной роте первого батальона. Это была особая молодежная рота. Вот что пишет о ней в своих воспоминаниях командир этого батальона А.М. Литвиненко: «Рота называлась особой, потому что вооружена была пулеметами, минометами и легкими противотанковыми пушками, да и состав их был лучшим, знающим технику. Рота не только истребляла фашистов, но и наводила на них ужас. Они часто путали партизан с регулярными войсками Красной Армии».

Командир роты – Сущих Алексей Васильевич, политрук роты – Ананьев. Подготовка личного состава в этой партизанской части была на очень высоком уровне. Учили всему – и разведке, и подрывному делу, и знанию любого вида оружия... А.М. Согрин рассказывает, какое большое внимание уделялось стрельбам. Роту уводили на опушку, и там в течение часа молодые партизаны стреляли из всех видов оружия – как нашего, так и трофейного. Последнего в результате успешных недавних боёв захвачено было в избытке... Особенное внимание в этом «часе стрельбы» уделялось точности.

Часто роту перебрасывали на наиболее опасные участки. Она принимала участие при взятии г. Дорогобуж и держала большак Ельня – Дорогобуж. Названия многих населенных пунктов, которые занимала молодёжная рота, забыты ветераном, но одно село – Хизное – навсегда врезалось в память партизана.

«Запомнился такой случай, – рассказывает Александр Михайлович, – где-то в феврале 1942 года заняли одну небольшую деревню недалеко от с. Брынь, где находились крупные силы немцев. Между нами и немцами находилась деревня Хизное. Противника там не было. Я установил пулемет в сарае на окраине деревни, направив ствол в сторону д. Хизное, которая была всего в километре от нас. Нам стало известно, что немцы навещают её. На следующую ночь нас, пять человек с автоматами, направляют в Хизное в засаду...

Мы остановились в самом крайнем доме у одной женщины. Никто, кроме неё, в Хизном не знал о нашем приходе. Спали по очереди, карауля, поглядывая в небольшое окно в ожидании немцев. Сидели всю ночь. Начало светать, и деревню, где находились немцы, было хорошо видно. Заметили, как рано утром они выехали на двух подводах. Едут тихо и все ближе, ближе... Подпустили мы их вплотную. «В первую лошадь не стрелять», – прошептал кто-то. Мы выскочили на улицу и спрятались за углами дома, распределив цели. Как сейчас помню первую подводу. Три немца полулежали на ней, и лишь возница сидел, слегка согнувшись.

Резкая команда, и мы одновременно открыли огонь. Произошло все так быстро, в какие-то мгновенья. Фашисты даже среагировать не успели. Как лежали, так и остались лежать, а мы полосовали по ним из всех стволов. Один только возница в самую последнюю секунду заметил опасность, стремительно вскочил, вытянулся во весь рост, но тут же пал, скошенный автоматной очередью, к копытам лошади. Пули сделали свое дело. Всех расстреляли. Потом быстренько выскочили из дома и подбежали к подводам. Убитых немцев сразу разули, раздели, забрали оружие. Одежду и обувь мы тогда забирали в первую очередь. Особенно в это время хороши были немецкие сапоги. Ведь первоначально ходили мы кто в чем. На мне, например, были тонкий немецкий френч и сапоги. Многие воевали просто в гражданском. Лишь где-то к маю мы, партизаны, были полностью обмундированы в красноармейскую форму.

Обобрав убитых фашистских обозников, мы на уцелевшей первой подводе поспешили восвояси. Только мы прибыли на место, в своё расположение, и я ещё не зашел в хату, как услышал крик нашего политрука Ананьева: «Сашка, ты посмотри!». Он показывает в сторону деревни Хизное. Было хорошо видно, как всего в километре один чудом уцелевший босой немец, шатаясь, ковылял по снегу в одном исподнем. «Дай-ка ему вдогонку!» – в азарте кричит Ананьев. Бегу в сарай к пулемёту, нажал на рычаг, но пулемет ведь был без прицела. Все пули – мимо. Так один из восьми немцев ушёл. Мы второпях не заметили, что он, гад, живой. Времени не было щупать пульс у фрица, а он, когда раздевали, притворился мертвым...

На следующий день наша рота заняла эту деревню Хизное. От разгромленного нами обоза остался только труп лошади на дороге. Убитых немцев не было. Пулемет я установил на чердаке у того же самого крайнего дома, у которого у нас была встреча с «гостями». На чердаке проделал амбразуру в направлении, где находились немцы. Сделал упор, так как «крупнач» сильно сдавал назад. Бил не точно, но страху он давал. Часто я так фрицев припугивал. Было хорошо видно, как соберутся в кучу. Пошлю туда очередь – разбегутся, ведь крупнокалиберные пули гудят жутко: «У-у-у! У-у-у!». От такого тяжелого свиста поневоле не по себе станет...

Хоть справа, слева и впереди были немцы, партизан они боялись, а потому и находились в районных центрах или недалеко от них.

Перед весной наша рота оставила деревню Хизное. Тихо две ночи на подводах вывозили все мирное население, продукты, оставляя только одни стены. Жителей размещали по деревням, занятым партизанами. Всей этой эвакуацией руководил местный житель Мехальчиков Иван (позднее погиб). На третью ночь в Хизное все спалили. Рота заняла следующую деревню. Название не помню. Знаю, что недалеко от Ельни».

Бои шли интенсивные, и всё складывалось в пользу партизан. Оккупантов вытесняли повсеместно. И уже захватывали не только деревни, но и брали большие сёла с крупными гарнизонами. Полк им. 24-й годовщины РККА, в котором воевал Александр Согрин, окружил в селе Брынь целый немецкий батальон. Кольцо блокады было очень плотное, но немцы сопротивлялись отчаянно. Александр Михайлович вспоминает: «На Брынь наступали дважды. С нашей стороны принимали участие артиллерия и минометы. Чтобы фашисты не успели вызвать помощь, в боях за села Брынь и Щелкино мы оборвали связь с городом Ельня. Связь у немцев проходила глубоко под снегом. Наши ребята сделали в Мархоткино большой железный крюк и прикрепили его к длинной палке. Ночью мы втроём, копаясь в снегу, умудрились отыскать провод, который сразу перерезали в нескольких местах, а сами концы растащили далеко в стороны. Наша рота лежала в это время в чистом поле на окраине с. Брынь. Чтобы сдержать немцев, если они вздумают пойти на прорыв, вели с гарнизоном активную перестрелку. Лежишь, помню, в сугробе, весь продрогнешь, застынешь – весь день ведь лежали! Тут подползёт политрук Ананьев и попросит обстрелять какую-нибудь цель. Я дам длинную очередь из своего пулемёта, и тут нам в ответ такой шквал огня – и пули, и мины! С головой в снег зароешься как можно глубже. Страшно! А как только огонь прекратится, выглянешь из сугроба – и весь мокрый, весь в жарком поту, моментально согрелся. Посмотрим друг на друга с политруком – и давай весело хохотать! Молодые были! Село Брынь удалось взять и полностью до единого человека уничтожить немецкий батальон, так и не дождавшийся помощи».

Потом пришлось удерживать Брынь. «В первой половине 1942 года батальон А.М. Литвиненко, поддержанный другими подразделениями полка им. 24-й годовщины РККА, наголову разгромил стрелковый полк противника, пытавшийся вытеснить партизан из занимаемых рубежей в районе деревни Брынь, в 17 км северо-восточнее Ельни. В этом бою применили 3 танка Т-26. Жалкие остатки полка отступали с такой поспешностью, что партизанский батальон не только сохранил свою позицию, но и значительно продвинулся вперед и подошел вплотную к Ельне». (Война народная. М., 1985. С. 121-122).

Так, благодаря партизанской войне, в 1942 году на Смоленщине было освобождено от оккупантов полностью или частично 25 из 42 оккупированных районов, пять районных центров: Дорогобуж, Глинка, Всходы, Холм-Жирковский и Понизовье. Общая территория освобождения партизанами составила 17,8 тыс. км. Была восстановлена Советская власть. Работали колхозы, школы, больницы и другие учреждения. (Война народная. М., 1985. С. 100).

«Вот тут стало жить весело! – с удовольствием вспоминает ветеран. – Ведь мы все были молодые, да врага везде гнали. Свободного времени было у нас не так много, но проводили мы его весело. В роте имелась гармошка. Тёмным вечером бывало, подползём к немецким позициям, что стояли в соседней деревне, и как загуляем на гармошке песни! Немцы по нам мины посылают, а нам – хоть бы что! Пели мы здорово, не боялись их... Самым близким мне человеком был молодой политрук роты – Ананьев (позже он погибнет при выходе из блокады). В каждом бою я был с ним вместе. С ним мы и доделали мой крупнокалиберный пулемет, который я снял с танкетки. Смастерили лыжи и установили на них пулемёт, сделали спусковой крючок. Долго возились. Пулемёт «охомутали» толстым листовым железом, загнули две «ноги» и поставили, прикрепив к лыжам. «Ну, что, давай будем пробовать, Саша?» – спросил политрук. Заложили ленту, Ананьев поудобнее устроился, нажал на спусковой крючок и ...отлетел метра на три назад прямиком в сугроб. Даже валенки вверх взлетели. Такой мощный крупнокалиберный пулемёт давал сильную отдачу. Нужен был лыжам хороший упор. Сделали и его. Потом установили пулемёт на сани. У меня была пара гнедых и кучер. И где мы только с этим пулемётом не были! Мотался с ним вплоть до своего последнего боя на Сорокинской горе.

С Большой земли нам доставляли все необходимое, в том числе махорку, медикаменты. Вывозили тяжелораненых на Большую землю. Весной 1942 года на территорию партизанских краев было переброшено несколько портативных типографий. В них сразу стали издаваться свои листовки и газеты, с такими названиями как «Смерть врагам», «Партизанская правда»... Заработала и почта. Два письма я послал домой, куда вложил вырезку из партизанской многотиражки, где говорилось о нашей роте, как мы били немцев. В мае месяце 1942 года моя мама получила эти письма. Так почти через год мои родные узнали, что я жив и здоров, нахожусь в партизанах. Радости мамы не было предела, ведь я почти год как считался погибшим, без вести пропавшим. В честь этого события в Белоярке состоялся даже митинг. Мою мать чествовали в клубе как мать партизана, сражавшегося в тылу врага. Вслух читали письма и газету о наших партизанских делах».

Ельня


Силы партизан возросли настолько, что в конце марта пришёл приказ командующего Западным фронтом захватить Ельню, которая являлась важнейшим коммуникационным узлом противника. Овладеть городом хотели одновременным ударом сил двух батальонов (численностью до 1000 человек) полка им. 24-й годовщины РККА, в числе которых была первая «молодёжная» истребительная рота, три батальона полка имени Сергея Лазо и батальон глинковского полка. Время атаки – ровно в полночь 22 марта 1942 года.

Вначале всё развивалось очень успешно. Точно в назначенное время после короткой артиллерийской подготовки батальоны лазовцев и глинковцев с юга и юго-запада бросились на штурм Ельни. К утру глинковцы выбили немцев из кирпичного завода, 4-й батальон лазовцев захватил больницу и льнозавод, а 5-й батальон полка имени С.Лазо овладел железнодорожной станцией, вытеснил врага с территории МТС и закрепился в здании военкомата и прилегающих улицах...

Но успех оказался временным, так как к моменту получения приказа о наступлении полк имени 24-й годовщины РККА находился слишком далеко от Ельни, одновременного удара с севера и юга не получилось. Батальоны этого полка двигались самым форсированным маршем, но всё равно не успели и добрались до Ельни только на рассвете. Запаренные гонкой по трудным заснеженным по грудь дорогам, шатающиеся под тяжестью оружия и боеприпасов, вымотанные до предела партизаны этого соединения сразу же с ходу были брошены в бой, да и то не всеми силами, а по мере подхода уставших рот.

Внезапность штурма была потеряна, деятельность партизанских полков и батальонов никем не координировалась, бой в городе становился стихийным. Батальон глинковского полка быстро захватил кирпичный завод, но, не услышав боя с севера, куда только-только подходили первые отряды полка имени 24-й годовщины РККА, отступил на исходные позиции, а на 5-й батальон лазовцев внезапно обрушились три немецких танка и две бронемашины, вытеснив их с части занимаемых позиций.

23 марта стало тяжелейшим днём для штурмовавших Ельню. Они хоть и блокировали вражеский гарнизон, но немцы сопротивлялись с отчаянностью обречённых, превратив каждый дом в крепость. Они понимали, что пощады не будет. Уцелевшие фашистские танки курсировали по окраинным улицам и временной кольцевой дороге, отбивая атаки партизан в самых напряжённых местах. Противнику удалось вызвать авиацию, которая подбрасывала гарнизону боеприпасы и методично бомбила наступавших. Бой шёл за каждый дом, партизанам приходилось штурмом брать улицу за улицей, медленно продвигаясь вперёд. К исходу тяжелейшего дня удалось захватить северную и северо-восточную окраины города.

«Это был ещё один бой, когда наша рота взяла большие трофеи с участием двух танков Т-26 (позже эти танки наши были подбиты), – рассказывает Александр Михайлович. – Немцы отступили, вернее бежали. А на другой день нас с одним товарищем посылают в разведку. Шли тихонько по пустынным окраинам Ельни. Вокруг ни души. Идём крадучись. Вдруг из придорожного кювета, занесённого снегом, внезапно выскочил немец, задрал руки вверх. Кричит: «Капут, капут Гитлер!» А я злющий был на немцев. Как вспомню плен, так трясло сразу же. Хотел убивать каждого! Я не сдержался. Ну, мать твою!!! В руке у меня был небольшой автомат с плоским магазином, торчащим в левую сторону. Вроде, это чешский автомат, но стрелял немецкими патронами... И я как этим автоматом огрею немца со всей силы по затылку. Вот тебе будет капут! Хотел голову проломить, но каска смягчила удар. Немец упал с разбитой головой, а добивать его не стал – ведь нужен был пленный. Сейчас жалею – лучше бы добил, ведь из-за этого гада так полк пострадал! Но об этом после...
Сперва немца хотели доставить в штаб батальона. А как вести? Через населенные пункты? Мирные жители ненавидели фашистов. Приволокли мы тогда его в свою роту. Наша медсестра Оля смыла кровь с его волос и забинтовала голову. В роте у нас был еврей, который хорошо говорил по-немецки. Что он там у немца спрашивал – я не знаю. После допроса пленного отправили в штаб полка, где он дал ценные сведения. Так, он сказал то, что город обороняют части 221-й охранной дивизии, имеющие строгий приказ удерживать Ельню, и что с часу на час ожидаются подкрепления. Немец показался покладистым, и устроили его на кухне при штабе полка. И лишь через сорок лет я с горечью узнал, кого мы с ребятами тогда приволокли. Но об этом попозже...»

Занятый конвоированием языка, Александр Согрин уже не смог участвовать в штурме Ельни, который длился уже третий день. Бросив в бой все резервы, напрягши все свои силы, задействовав каждого человека, партизанам почти удалось захватить город. Уцелевшие немцы отчаянно отбивались только в нескольких сильно укреплённых каменных домах, где размещалась комендатура и непосредственно сам штаб 221-й охранной дивизии. Казалось, вот ещё чуть-чуть и город будет взят, но в самый напряжённым момент со стороны Спас-Деменска, сбив непрочный партизанский заслон, в город с ходу ворвались три десятка фашистских танков с мощным десантом пехоты на броне. Наши бойцы, не покидавшие боя более трёх суток, уставшие и измученные, были бессильны перед свежим прекрасно вооруженным противником. К тому же в этот самый напряжённый момент кончились боеприпасы... Расстреляв за полчаса последние патроны, партизаны вынуждены были отходить, провожаемые гулкими выстрелами немецких танковых пушек. Так неудачно закончился партизанский штурм Ельни.

Разгром


Хоть неудачная, но столь крупномасштабная акция партизан напугала немцев, вывела их из себя. Командующий охранными войсками тыла группы армии «Центр» генерал фон Шенкендорф обеспокоенно писал в своих донесениях:

«...рост партизанского движения во всём тыловом районе принимает настолько угрожающие масштабы, что я со всей серьёзностью должен обратить внимание на эту опасность. Необходимы безотлагательные действия крупными силами, чтобы своевременно ликвидировать эту опасность.

Если в конце прошлого и начале этого года партизаны в результате проводившихся против них активных карательных действий выступали только небольшими группами... то теперь они действуют крупными, обученными в военном отношении частями. Они имеют в большом количестве тяжёлое пехотное оружие, частично также артиллерию и, как показали нападения на Ельню и Брынь с предварительной трёхчасовой артподготовкой из 10 орудий, способны вести наступательные действия.

...Руководство партизан регулярно проводит набор в отряды в деревнях и осуществляет планомерное обучение. Поэтому партизаны, даже одетые в штатское платье, в полной мере обладают боеспособностью регулярных частей, как это можно было установить при ведении боевых действий 221-й дивизии против партизан в районе Ельни». (Военно-исторический журнал, №7, 1960, с. 90–91).

Немецкое командование со свойственной ему тщательностью и педантичностью стало готовить план полного уничтожения партизанского плацдарма на смоленской земле. Фашистам необходимо было ликвидировать все партизанские соединения и кавалерийский корпус генерала П.А. Белова, которые удерживали почти половину Смоленщины, которые словно нож застряли в хребте группы армий «Центр».

Партизаны ещё не знали о готовящейся немецкой операции, которая оборвёт жизнь каждого второго из них. Они считали штурм Ельни лишь досадной неудачей, которая была вызвана временной несогласованностью действий партизанских формирований и погодными условиями, помешавшими нанести одновременный удар. Готовились к новым боям. Верили, что инициатива и положение в их руках. В вечернем сообщении Совинформбюро от 6 мая 1942 года говорилось об очередной успешно проведённой операции полка, в котором воевал Александр Согрин: «Партизанский отряд «Ф.Д.», полк имени 24-й годовщины РККА, разгромил штаб немецкого артиллерийского полка. Партизаны уничтожили 2 орудия. Разрушили телефонную и телеграфную станции, сожгли склад с боеприпасами, уничтожили 70 гитлеровцев, захватили 3 пулемета, миномет, винтовки, разное военное имущество и документы». (Война народная. М., 1985. С. 123–124). Но это было последнее сообщение о победе этого полка. Через две недели начался ад...

В конце мая 1942 года противник предпринял две крупнейшие карательные операции под кодовыми названиями «Ганновер» и «Зейдлиц», для проведения которых с фронта было отозвано внушительное количество войск: восемь (!) свежих дивизий – шесть пехотных и две танковых. Скрытно подтянув силы, немцы плотным кольцом окружили партизанский край и нанесли внезапный удар. Стремясь покончить с партизанами раз и навсегда, гитлеровское командование бросило в бой 23, 35, 131, 197-ю пехотные, 211-ю и 385-ю охранные, а также 5-ю и 19-ю танковые дивизии. (Война народная. М., 1985. С. 124).

Александр Михайлович о тех страшных днях так рассказывает: «Многое исчезло из моей памяти за столько лет. Но помню, мы дрались две недели, но силы были слишком неравные. Нас давили многократным превосходством. Давили танками и мотопехотой. Над позициями постоянно висели самолёты-разведчики, а эскадрильи бомбардировщиков бомбили нещадно, причём и нас, и окрестные деревни. День и ночь шли бои. Приходилось отходить».

К 30 мая 1942 года противник вновь полностью оккупировал Знаменский, Семлевский и Всходский районы, вытесняя партизан в глубь огненного кольца, которое немцы затягивали всё туже и туже. Свыше 20 тысяч десантников и кавалеристов из корпуса П.А. Белова, а также 15 тысяч партизан оказались плотно сжаты на постоянно перепахиваемой снарядами и бомбами территории Дорогобужского, Глинковского, Ельнинского и Екимовичского районов. Ведя упорные оборонительные бои, наши бойцы израсходовали почти все боеприпасы, понесли громадные потери, и угроза разгрома становилась неминуемой... Становилось все более ясным, что удержать занимаемые районы не удастся, и командование Западного фронта приняло решение о спасении хотя бы основной части советских войск. Было решено выводить корпус П.А. Белова и воздушно-десантные войска через линию фронта на соединение с главными силами, а партизаны должны прикрывать отход. Стоять до последнего, пока кавалеристы и десантники не вырвутся из немецкого кольца.

Под покровом ночи воинские части снимались одна за другой и быстро двигались в обход Ельни, стремясь лесами выйти к линии фронта. Оставляемые ими рубежи занимали измотанные многодневными боями партизаны. Вы представьте себе чувства этих людей, которым предстояло без малейшего шанса на спасение удерживать позиции до тех пор, пока хватает сил держать оружие? Они оставались один на один с многочисленным врагом, который был страшно озлоблен утраченным временем и большими потерями при захвате, казалось бы, уже захваченной территории. По неполным данным, в ходе этой крупной карательной акции против партизан гитлеровцы потеряли свыше 20 тысяч своих солдат и офицеров. Слово «партизан» приводило их в бешенство. Те люди, что оставались, были обречены. Ну как не преклоняться перед их мужеством, если, понимая всю безысходность ситуации, ожидая предстоящую гибель под гусеницами танков и авиационными бомбами или неминуемый расстрел, если случится попасть в плен, они дрались до конца.

Полк имени 24-й годовщины РККА («Ф.Д.») отбивался более двух недель. Это удивительно, если учесть гигантское превосходство немцев. Но вот иссякли боеприпасы, каждый второй партизан был уже убит, враг ввёл в бой свежие силы и выжег все прилесные деревни. 5 июня 1942 года наступила агония полка.

«Кое-какие части пытались ещё удержаться, но были рассеяны и разбиты, – вспоминает Александр Михайлович. – Приходилось пробиваться, кто как сможет. Старались прорваться во всходские леса. От моей роты осталось несколько десятков партизан. Не всем удалось пробиться в леса, многие и многие пали в неравном бою, сражаясь до последнего патрона. Где-то в сумятице боёв погибли мой командир роты Сущих Алексей Васильевич и политрук Ананьев, дорогой мой друг. И до сих пор неизвестно, где они захоронены.

Правда, много позже, в 70-е годы, я получил небольшую вырезку из одной дальневосточной газеты под названием «Можете гордиться отцом». Жена командира истребительной роты – Галина Тимофеевна Сущих с сыном Валерием в своё время получили извещение о том, что «Ваш муж старшина Сущих Алексей Васильевич 1919 года рождения, уроженец Читинской области, Улетовского района, с. Доронинск, находясь на фронте, пропал без вести 1 сентября 1941 года...». После войны Галина Тимофеевна долго пыталась узнать о судьбе своего мужа, и только в 1973 году, наконец, из партийного архива Смоленска ей пришла справка. В ней констатировалось, что Сущих Алексей Васильевич... «по учетным данным партизанского полка имени двадцать четвертой годовщины РККА значился командиром особой истребительной роты с декабря 1941-го по июнь 1942 года. Погиб в июне 1942 года. Награжден орденом Красного Знамени – Указ Президиума Верховного Совета СССР от 9 июля 1942 г. за №0750, и медалью «За отвагу» – Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 23 сентября
1965 года (посмертно)». Жаль, но точное место его могилы никогда не будет известно, так как враг сразу занял эту территорию.

Страшная беда приключилась со штабом полка. О ней мне спустя сорок лет написала Значкова Анна Тимофеевна из Смоленска. Помните, я рассказывал о том пленном немце, которого удалось захватить при штурме Ельни? Которого я ещё чуть не убил? Немец был покладистым, работал на кухне при штабе полка. Там с ним часто общалась Значкова Анна Тимофеевна, которая работала тогда в Особом отделе. Немец учил её дочку немецкому языку. Когда полк был в блокаде и вёл тяжелые бои, немца этого отправили в штаб корпуса Белова, ведь готовились к эвакуации. Но он не дошёл. Как получилось, не знаю, вскоре он явился обратно в штаб – в чёрной эсэсовской форме и с подразделением немцев в надежде захватить командование полка. Нагрянули они внезапно, но, к счастью, командования полка в деревне не было в этот момент. Тогда немцы захватили знамя нашего полка и все документы с личными делами и списками личного состава. Анну Тимофеевну с дочерью (сейчас она работает главврачом в Смоленске) не тронул. Видимо, не забыл хорошее отношение к нему.
Этот немец говорил чисто по-русски. Мне думается, что он был разведчик и с кем-то связан, держал связь. Вот кого мы взяли тогда под Ельней. Сейчас, когда собираются партизаны, то на наших встречах на полк имени 24-й годовщины РККА смотрят иногда косо – ведь знамя потеряли!!! Документы, которые могли бы подтвердить, что ты – партизан этого полка, захвачены немцами... Такие вот дела...

Но не знал я тогда, что произошло с моим полком, с моей ротой. Последнее место, где я вёл бой, это была Сорокинская гора. День и ночь шли бои. Не было времени помыться в бане, и вспыхнул тиф. Первым заболел пулемётчик станкового пулемёта Авраменко, а следом и я. Девушка из нашей роты санитарка Варечкина Оля на подводе увезла меня в партизанский госпиталь с. Алексино, что в Чамовских лесах Дорогобужского района, в 18 км от Дорогобужа. Так мне и не довелось участвовать в последних боях, видеть гибель полка. Я около трёх дней валялся почти в полном беспамятстве на полу в каком-то каменном здании, где вроде бы раньше размещались знаменитые конюшни. Оно было битком набито ранеными и больными партизанами.

Судьбу тех партизан, которые приняли последние бои в июне 1942 года, ярко иллюстрирует письмо партизанского друга А.М. Согрина – Петра Михайловича Прокопенкова из Белоруссии (Гродненская область, г. Слоним, Советская, 20, т. 2-13-63). 40 лет спустя после тех страшных боёв Пётр Прокопенков пишет другу:

«Теперь опять о тебе. Заболеваешь в партизанах тифом, и из Богородицкого лошадью наша ротная медсестра увозит тебя тифозного в маленький наш лесной госпиталь, расположенный где-то в Чамовских лесах. А тут скоро началась блокада, нас, партизан, стоявших вплотную в 10–12 км от Ельни на Сорокиной горе, кидают на Дорогобужский большак, на который из Глинки или Балтутино прорвались танки. Танки же на наш полк и на наш батальон, в частности, пошли более 40 штук. Пошли и из Стаек и Брыни. Там немцы против нас десант высадили в Карабце. И началась ужасная кутерьма. Из нашего минометного взвода первой роты выскочило только шесть и седьмой – командир взвода Дмитрий Маркелов.

Я был ранен танковым снарядом и оставлен под полом у одной бабки по фамилии Якушева. Сын Николай был в нашем взводе, и поэтому, зная, что в случае чего ей расстрел, она не побоялась держать меня под полом более трех недель. Потом из этой деревни Нижнее Островщино меня забрала в деревню Ивано-Гудино моя мама. Сказала мне так, если и поймают немцы и убьют тебя, буду знать, где лежат твои косточки. Вечером сегодня привела, а назавтра кто-то уже донес, и меня сотейники, что служили у немцев, забрали и отправили в штаб, который находился в деревне Холмец.

Когда привели туда, там уже поймана часть и других партизан нашей первой роты: Абраменков Федор – пулеметчик станкового пулемета, хохол Петька (фамилию не помню), старшина нашей роты Николаев Илья, из второй роты Алексеевский Вася, Кириков с матерью и много-много других стариков и женщин, даже только поддерживавших связь с нами.

Всех без допросов в этот же день начали по 3–5 человек выводить и расстреливать.

Мне и еще двоим, которых мобилизовали на погрузку фуража в мешках на их машину, в тот же день удалось убежать, завладев у конвоира пьяного автоматом. Но скоро опять были схвачены и отправлены вместе с нашим командиром взвода Маркеловым. Это уже поздней осенью, нас схватили в деревне Ракшино. Схватили нас троих полицаи, так что не успели даже выстрелить по этим гадам, а их было более десяти.

Отвезли нас в Ельню и сдали в концентрационный лагерь. Целый год почти гоняли на работу нас фрицы строить железную дорогу на Дорогобуж. Нашего брата в лагерях было более 7 тысяч человек. Организмы были молодые, и хотя гнали иногда по пояс в воду носить рельсы и шпалы, все выдержали мы.

Кто заболевал, вешали без лечения и тут же говорили нам: так будет всем симулянтам и смутьянам.

А когда к Ельне стали подходить летом 1943-го наши, нас фрицы срочно в вагоны и везут, куда и сами не знаем. На третий день из вагона убегло нас 14 человек. В лесу нас встретили двое военных, оказывается, это окруженцы 1941 года. Они уже отлично говорили по-литовски, так мы все и держались их. Литовцы от немцев в лесу прятали скот, и большой проблемы с едой не было.

Потом организовался небольшой отрядик. Было сперва 40–45, а к августу 44-го уже был нас целый отряд 200 человек.

А на свою Смоленщину прибыли только за неделю-две перед октябрьскими 45-го.

Устроился в Ельне работать агентом уполминзага, год проработал, а потом поступил учиться в Минский финансовый техникум. После его окончания был направлен в Белоруссию.

И вот так живу здесь с 1948 года. Здесь на белорусочке оженился».

А теперь представьте, что ждало беспомощных раненых, которых невозможно было спасти. Немцы сжали кольцо и всех добивали. Уцелевшие партизаны, способные передвигаться и держать оружие в руках, пытались пробиться из этого смертельного окружения, тогда как больные и раненые оказались полностью беззащитны перед врагом, который не намерен был никого щадить. Надо склонить голову перед партизанскими врачами и медсестрами, которые до последнего пытались сделать всё возможное для спасения раненых, а когда это стало невозможно, разделили с ними их трагический конец.

Ослабевшего после перенесённого тифа Александра везли на подводе в сторону Глинок. Обоз с ранеными надеялся достичь этого районного центра, последнего, до которого не успели прорваться немцы. «Страшное мое было после. Когда обоз зашел в Глинку, здесь нас бомбили самолетами с утра до вечера. Заходили на бреющем и расстреливали из крупнокалиберных пулемётов. Одни улетают, а там следуют другие. Ужас, что там было! Укрытия для раненых не было нигде. Я лежал на самой последней подводе и видел, как «юнкерсы» сыпали по нам бомбами, а мы были в самом центре села. Обоз разметало без остатка. Всё было смешано с землёй – повозки, лошади, люди. Я едва успел вывалиться из телеги перед тем, как её разнесло бомбой, и скатился с откоса к реке Угре. Слышал приближающуюся пулеметную стрельбу – где-то на большаке шел бой. К вечеру немцы были уже в Глинке, стали всех добивать. Не знаю, как мне удалось выползти из этого ада! Мост через реку Угра охранялся немцами, и мне с тяжким трудом пришлось перебираться на другой берег через неё вброд (благо, Угра неглубока). Куда идти? Что делать? За спиной – стрельба, крики расстреливаемых. Я ужасно слаб, болен, голова кругом, во рту какая-то горечь, как будто наелся полыни. Мокрый и больной, кое-как добрался до небольшого ельника и рухнул там в совершенном бессилии».

Страшная одиссея солдата Согрина (Окончание)

  • Опубликовано в альманахе Тобол №1 (17) 2009
 



© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн