По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Страшная одиссея солдата Согрина (Окончание)
Степан Шилов

Повесть воспоминаний
Окончание.

Маша


С разгромом партизанского санитарного обоза тяжелейшие испытания молодого солдата Александра Согрина не закончились. «Ночь провел в ельнике недалеко от неизвестного селенья, которое хорошо было видно. Утром, собравши последние силы, побрёл в село. Повезло – немцев не было. Я, шатаясь и дрожа от болезни, зашел в первую крайнюю хату. Можно представить, какой у меня был вид – рваное обмундирование, которое не сменял неделями, мокрый, больной, совершенно обессиленный... Испуганные жители меня тут же выпроводили из дома. Наверное, подумали: ненормальный, тронутый что ли. Или боялись заразы, ведь в то время по деревням много болело сыпным тифом».





Когда я записывал воспоминания Александра Михайловича, доходя до этих событий, он, страшно смущаясь, признавался, что это был один из самых тяжелейших моментов в его жизни. Отличаясь потрясающим жизнелюбием, стремлением выжить в самых страшных условиях, таких как окружение, плен, болезнь, тем не менее, здесь он сломался. А что было делать! Кругом были озлобленные немцы, расстреливавшие любого партизана и сжигавшие любую деревню со всеми жителями от мала до велика, которая попыталась бы укрыть несчастных. Слабый, тифозный и беззащитный, Александр был одинок. Силы не было даже ладонь сжать в кулак, не говоря уж про то, чтобы держать оружие. Совершенная безысходность. И тогда 20-летний парень решился на такой шаг, которого будет стыдиться всю свою жизнь и о котором расскажет только спустя 60 лет.

«И взбрело мне в голову. Выхода нет. Осторожно держась за забор, чтобы не упасть, зашел в один двор. Увидел висевшую там бельевую веревку, снял её. Потом подкатил к небольшому сарайчику чурак, взобрался на него и привязал веревку к перекладине. Все во мне дрожит, руки трясутся. Накинул на шею петлю и из последних сил вытолкнул ногами из-под себя чурак. Сразу же провалился в темноту...»
В сознанье Александр пришел в незнакомой хате. Когда открыл глаза, увидел, что вокруг него стояли три женщины. Оказывается, эти женщины сидели в комнате и вдруг заметили, как мимо их окна, покачиваясь, медленно брёл, наклонивши голову, оборванный солдатик. Подумали, что сейчас зайдёт к ним в хату, и стали смотреть во второе окно, но там солдат не появился, оставшись, видимо, в ограде. Подождали ещё немного, а потом хозяйка хаты, по имени Феня, заподозрив неладное, выскочила во двор и там увидела эту страшную картину. Она успела схватить солдата за ноги и удержать его тело. Затем прибежали две женщины, помогли срезать верёвку и занести Александра в дом.

«В тот момент я не понимал, зачем я здесь», – волнуясь при воспоминании о собственной слабости, рассказывает Александр Михайлович. «Вот дурачок-то, разве можно так? – убеждали меня сердобольные женщины. – Ну ладно, полежишь немного, отойдешь». «Я, действительно, был страшно болен. Была высокая температура, горел как в огне, сильно бредил. Спасибо хозяйке, что выходила и спасла меня. Постоянно делала она мне холодные компрессы на голову, поила каким-то лекарством. Так провалялся я у нее дней пять или шесть. Температура спала, но чувствовал себя всё равно неважно. Какая-то слабость одолевала меня. Но больше болезни я боялся за спасших меня людей, за Феню, которой грозил неминуемый расстрел за укрывательство партизана. Немцев хоть и не было, но они могли нагрянуть в любой момент. Обязательно меня бы кто-нибудь выдал, и тогда погибли бы все».

Александр принял решение уходить. Феня отговаривала парня: «Куда ты такой? Поживи у меня, поправишься, укрою тебя, если что...», но он очень хотел найти своих ребят. Горячо поблагодарил хозяйку за спасённую жизнь, взял немного еды на дорогу и пошёл искать свою роту, не зная того, что роты-то его давно нет, всего его друзья полегли в тех боях. Много-много позже, будучи в 1976 году в г. Дорогобуже на встрече партизан 1-й партизанской дивизии «Дедушка», посвященной 35-летию освобождения города, он узнал, что от всей первой особой молодёжной роты в живых осталось только трое – он, пулемётчик Согрин Александр Михайлович, миномётчик Прокопенков Петр Михайлович и медсестра Варечкина Ольга Сергеевна...

Несколько дней Александр ходил по лесам, с опаской заходя иногда в села. Побывал в Чамовских лесах, где в одном месте обнаружил заброшенную временную стоянку партизан, в другом месте увидел следы жаркого боя. Кругом воронки, все перевернуто – и никого. Одни пустые гильзы. В лесах ни одной души, словно все вымерло. Из Дорогобужского района солдат перешёл в Ельнинский. Он хотел добраться до деревни Никитино, откуда началась его партизанская одиссея. Многие жители деревни хорошо знали Сашку Мельника, были ему благодарны за те ручные мельницы, которые он изготовил, и помогли бы укрыться. В той же деревне жила знакомая девушка Маша.

«Только спустя несколько дней добрался я до Никитино, переждал в лесу, пока стемнело. Знакомая калитка. Осторожно стучу в окно и слышу радостный и тревожный одновременно голос: «Саша, Господи, что же с тобой? Откуда?». «С того света иду, Маша», – ответил я. «Что же произошло? Ты болен?» – «Нет сил у меня, устал, не могу я. Спать». Постелила она мне постель, и я проспал сутки без пробуда».

Худого и уставшего солдата Маша помыла, вскипятив воду на печке. Затем отпаивала малиновым чаем и кормила картофельными оладьями, жаренными на сковородке, дно которой она натирала луком, чтобы оладьи не пригорали. Много Александр съесть не мог – желудок высох. От Маши Александр узнал последние новости. Партизан совсем не стало, немцы, рыская по лесам, уничтожили всех. Опять пошли слухи, что Москва пала. Все со страхом ждали, когда молодёжь погонят в неметчину. В некогда партизанском крае установилась оккупационная власть, причём и в руках местных пособников фашистов. Так, в селе Ивано-Гудино, которое стало центром волости, старостой стал бывший «дружок» Александра Согрина – гармонист Ваня из миномётного взвода, с которым они вместе не раз злили немцев своими лихими песнями, распевая их на нейтральной полосе. Новоиспечённый волостной староста ходил в немецкой форме с сильной охраной из хохлов-полицаев. В соседней деревне Топорово старостой также стал бывший партизан из их полка. Но тому деваться было некуда – он был местный, и у него в этой деревне была большая семья.

Чтобы не подвергать опасности Машу и жителей села, Александр ушёл в лес с рюкзаком, который заботливая Маша набила картошкой. Сделал в лесу недалеко от Никитино шалаш и регулярно бродил по окрестностям в поисках партизан. Всё не верилось, что немцы побили всех подчистую. Провёл в одиночестве четыре дня и исходил все ближайшие леса, исползал ложбины, но так никого не встретил.

Вспоминает: «Картошка (я пёк её в золе) быстро кончилась, а жрать хочется. Аппетит был волчий. Все бы ел и ел. И вот как стемнело, снова иду в Никитино. Тихо пробрался огородами по картофельной ботве (одно окно хаты смотрело в огород), долго прислушиваюсь. Подполз к окну. Стучу. Взволнованный шёпот: «Саша, ты? А я тебя вчера ждала. Всю ночь сижу у окна, открыла створку, не могу уснуть. Всё о тебе думаю – что ты там один и голодный, наверно. Нет покоя. Кого-то боюсь, чего-то все жду. Мама моя тоже волнуется».

Надо сказать, что мать Маши сильно хворала в то время, лежала в жару и бреду, только спустя несколько дней пошла на поправку. К Александру Согрину она относилась очень хорошо. Дочь у неё была тихая, скромная, и, как любая мать, она переживала за неё в то страшное время войны.

Александр понравился ещё тогда, когда их партизанская молодёжная рота квартировалась в этой деревне. Молодые партизаны всего на пару ночей разместились в этой хате, и Маша поставила им на стол жареной картошки. Александр, увидев пригожую хозяйку, даже забыл про еду. Сидел и смотрел на девушку. Та, увидев, что он не ест, спросила: «Парень, ты чего, именинник сегодня? Ешь давай!» – и засмеялась. Вот с того смеха и началось их знакомство. Ведь Маше также поглянулся этот отзывчивый и весёлый пулемётчик. Мать признавалась Саше: «Люб ты Марии, приросла она к тебе, да и я тебя как за родного считаю».

Когда Саша вернулся, можно сказать с того света, Маша всё хлопотала вокруг него. Откармливала картошкой, поила целебным малиновым чаем, с необычным приятным запахом. Парень всё удивлялся, откуда у них малина, ведь он столько исходил по лесам, но нигде не встретил её. Оказывается, она росла только в одном месте, совсем недалеко от Никитино, ближе к Топорово. Деревенские девчата постоянно за ней ходили.
На следующий день Александр пошёл искать этот малинник. Настроение было хорошее: в лесу он чувствовал себя уверенно – там в ночь не придут и днем не найдут. За спиной был рюкзак, куда вместе с крупной картошкой Маша положила полотенце и ложку. Уже можно было жить. Малинник, о котором говорила Маша, молодой солдат нашёл быстро. Малина, правда, была уже выбрана, но было ещё много несозревших ягод...

Главное, что, кроме малины, он нашёл там и двух ребят, бывших партизан, которым также посчастливилось живыми выбраться из Глинки, – это Володя-москвич (фамилия в памяти не сохранилась) и высокий чуваш Егор Митрофанов. Они были одного полка, но из другого батальона. Все страшно обрадовались встрече – вместе ведь легче! Соорудили шалаш в густом ельнике. У ребят была трофейная немецкая плащ-палатка, которой искусно замаскировали своё убежище. Стало повеселее. Кстати, именно в эти дни Александр заметил, что у него стали пробиваться усы...

Беглецы


«Сдаваться мы не хотели, не верили, что немцы всех уничтожили. Целыми днями ходили по лесам в надежде встретить других «народных мстителей» и найти хоть какое-нибудь оружие. Иногда уходили очень далеко от этих мест, но всё безуспешно – партизан нигде не было.

Когда в очередной раз ушли в далёкие Чамовские леса, схоронили там партизана. Мы нашли одно место, всё заваленное стреляными гильзами. Видно, что партизаны оборонялись на опушке леса, отступая в чащу. Облазили место боя, но ничего не нашли. Стали уже уходить, как в стороне почувствовали тяжёлый зловонный запах. Пошли посмотреть и увидели мертвого партизана. Он лежал давно, был уже весь вздутый, даже не определить – молодой или старый. Мы бы вообще его не заметили, если бы не этот трупный смрад. Лежал убитый не там, где был бой, а далеко от того места. Когда мы стали его переворачивать, увидели, что он был ранен в живот. Наверно, когда во время боя его ранило, он отполз в сторону, а когда партизаны отходили, его не заметили. Видно, что бедняга мучился долго, и никто ему не помог. Около него вся трава была укатана, катался от страшной боли. В таких случаях люди сами себе приговор выносят, но у него не было оружия. На войне всякое бывает.

Недалеко от этого леса была деревня, и мы пошли туда за лопатой, не оставлять же так мертвого. Зашли в первую хату. Одна старушка сидит. Спрашивает: «Вы чего, сынки, никак из леса?» «Из леса, бабушка» – отвечаем. Та как руками замахала: «Уходите, уходите. Воно сколько их окаянных полицаев понаехало!» Поняли, что сами чуть не попали в ловушку, чуть-чуть не угодили в руки к полицаям.
Прихватили лопату, и деру. Хорошо, что рядом лес – вовремя ушли. Пришли к убитому, вырубили неглубокую яму, осторожно опустили и засыпали землей. Потом сходили на то место, где был бой, и набрали пустых гильз. Обложили гильзами бугорок, в изголовье теми же гильзами выложили пятиконечную звезду, а вместо креста воткнули лопату...

Вернулись мы поздно. Еле добрались до своего «малинника», дорога была длинной и ничего не нашли».

Для беглецов наступали тяжёлые дни. Не стало партизанского края. Вторично местность была оккупирована фашистами. Снова по деревням были поставлены старосты, появилась полиция. Ребята жили как зайцы – в какую деревню ни сунутся, то полиция, то самоохрана, от которых приходилось не раз уходить. На них открылась охота, во всех деревнях понаставили «петель». Только в деревнях Никитино и Топорово все знали Сашку Мельника и помогали, не выдавая. Хорошо, что выручала Маша, у которой ребята копали картошку и тем спасались. Да староста, которого поставили немцы в Топорово, знал парней и, как бывший партизан, сильно не прижимал, а иногда и помогал, чем мог.

Часто случалось так, что под видом партизан врывались в села вооруженные автоматами бандиты и забирали у жителей продукты. Александр Михайлович Согрин не может забыть тот день, когда однажды утром, когда уже взошло солнце, они услышали выстрелы. Выбрались на опушку леса и увидели такую картину: в сторону деревни Топорово, что-то истошно крича, бежит женщина. А вдалеке стоит человек и стреляет в спину убегавшей крестьянке одиночными выстрелами из автомата. Женщина не спаслась, пули догнали её прямо в центре поляны. Из противоположного леса вдруг вышли ещё три человека и медленно пошли в сторону спрятавшихся ребят. Пришлось срочно искать убежища в глубине лесной чащи. Вечером бывшие партизаны узнали у старосты в Топорово, что это были бандиты. Ночью прокрались в деревню и увели у одной семьи корову, отвели в лес и там забили. Когда утром встал хозяин и не нашёл коровы, то немедленно бросился на поиски. Была роса, и он с женой без труда, идя по следу, нашёл похитителей. Когда наткнулись на них в лесу, только один разделывал корову, а остальные были где-то в стороне. Хозяин взял тяжёлую палку и огрел вора наотмашь по голове. Тот заорал, и из леса выскочили остальные бандиты, но с оружием в руках. Крестьяне кинулись бежать от них – муж в одну сторону лесом и спасся, а жена кинулась поляной в Топорово, где и была застрелена. Вот что делали такие «партизаны». Троим беглецам приходилось скрываться ещё и от таких страшных людей-бандитов.

«Трудно было. Но я верил, что со мной ничего не случится, что я везучий и живучий, всё переживу, – рассказывал Александр Михайлович. – Но вскоре на наши головы свалилась неожиданная беда. В одну из ночей нужно было сходить к старосте в Топорово. Как только стемнело, я пошел один. Егор с Володькой остались в лесу. Когда я пришел к старосте, первое, о чем он спросил: «Вы были вчерашней ночью в деревне?» «Нет, не были» – ответил я ему. «Так вот, у Ивана, волостного бургомистра в Ивано-Гудино, вчерашней ночью вырвали две гряды табака, а вчера он был дома. И знаешь, что он сказал? Что это ваших рук дело, и, мол, скоро встретится с вами. Он, оказывается, знает, где вы скрываетесь и где бываете... Так что будьте осторожны. За это он не простит». Я стал с жаром убеждать, что мы же не делали этого. А староста грустно так усмехнулся и сказал: «Вот иди и скажи ему, полицаю, что, мол, не делали, а он тебя в Ельню, в концлагерь. Тебя-то он хорошо знает. Ну, теперь держись, он скоро пустит своих «собак»... Вот такие дела. Уходить вам надо отсюда». Вернулся в лес. Говорю ребятам, что дела наши плохи. Полицаи знают, где мы скрываемся. Убеждаю, что надо уходить, а то житья нам не будет. Решили выбираться к своим через линию фронта, собрали провиант на дорогу, но вспомнили, что забыли попросить соли у старосты. «Ничего, завтра ночью сходим, – решили мы, – а потом и уйдём».

Ночь и день провели спокойно. Дождавшись темноты, идем в Топорово. Все было тихо. Зашли в кустарник, который был с человеческий рост и подходил почти к самому дому старосты. Крадёмся на расстоянии недалеко друг от друга, я шел впереди. Тишина, лишь только шорох шагов, и вдруг в нескольких метрах от меня грозный окрик: «Стой! Руки вверх!». Затем крики по-немецки. В одно мгновение я был уже на земле, а то место, где я стоял, немедленно прошила автоматная очередь. За ней стрекочет ещё одна и ещё. Засада! Резко встаю и быстро бегу, пригнувшись, по кустарнику. Чудо, что не задело. Не успел выскочить из куста, как всё вокруг осветила ракета. Чуть ли не кульбитом падаю обратно в кусты и ползу. Кругом крики, стрельба. По-пластунски быстро-быстро перебираюсь по огороду. При бегстве потерял вещмешок, оборвалась фляжка. До сих пор не знаю, как мне удалось проползти открытую поляну – незаметным. Дополз до высокого гороховища. Весь вымок от ночной росы. Стрельба ещё продолжалась, полицаи и немцы бросали ракеты. Только сейчас я смог отдышаться. На ощупь поел гороха, набрал его полные карманы. Затем осторожно встал и побрёл в наш «малинник». Добрался до места, а ребят моих нет. Неужели взяли? Но они шли сзади меня и смогли бы спастись, убежать. Буду ждать. Разжег костер, благо, что ельник наш был густой, и огня со стороны не было видно. Обсушился, а затем влез в шалаш и, закутавшись в плащ-палатку, попытался заснуть. Но после стольких переживаний, поняв, что чудом избежал смерти, я долго не мог уснуть. Разное ползло в голову. В мыслях побывал дома и заснул только перед самым утром.

И снится мне, что мы сидим с женой Лидой на берегу озера Кривое у моей родной Худяковки и смотрим на пойму. Красиво, спокойно. И вдруг на нас налетел такой ветер! Зашумели деревья. Горизонт угрожающе почернел, стала клубиться гроза. Лида говорит испуганно: «Саша, смотри, какая туча идет! Бежим скорее домой!» Я её приобнял, и только мы встали, как грянул ГРОМ!

И действительно, сильный раскатистый гул грома разбудил меня. Что это? Выскакиваю из шалаша, схватил плащ-палатку, окрашенную под цвет зелени. Но куда бежать? Куда? Приближаются взрывы гранат и автоматные очереди».

Это были «сотейники» – украинские полицаи на службе у немцев. Их всегда была ровно сотня, и они занимались вылавливанием партизан, облавами, охраной железных дорог и концлагерей. Они быстро с места на место перемещались на немецких грузовиках и были хорошо вооружены, в том числе автоматами и пулемётами. Примерно зная то место, где прятались беглецы, «сотейники» загодя окружили малинник и густой небольшой ельник. Его соединял с крупным лесом лишь залесенный перешеек, разделённый пологим оврагом. Полицаи поставили на край оврага два пулемёта, справедливо полагая, что при прочёсывании леска бывшие партизаны бросятся именно в эту сторону. Организовали загонную цепь. Не зная, вооружены ли укрывшиеся в ельнике солдаты, полицаи решили заранее себя подстраховать автоматным прочёсыванием леса и швырянием ручных гранат в сомнительные места. Этот шум помог бы спугнуть наших и вы-гнать прямо на пулемёты, установленные в засаде. Одновременный гром автоматов и гранат вырвал Александра Согрина из сна. Лес был окружён. Молодой партизан отбежал несколько десятков метров от шалаша. Спрятаться было негде. Взгляд пал на небольшую кучу старого хвороста впереди, но в последний момент Александр заполз под небольшую, чуть больше метра, разлапистую молодую ель. Обвился вокруг ствола и замер в надежде, что укроет его своими длинными ветвями. Густая цепь полицаев медленно, но неотвратимо приближалась.
До сих в пор в душе Александра Михайловича Согрина живёт ужас от перенесённого: «Я увидел – вот Она, Смерть моя! Меня ищет! Как я боялся такой Смерти! Когда Она смотрела на меня, я видел ее, а припугнуть-отпугнуть нечем! Я в лесу один, один – без оружия. Ладно, что разбудили стрельбой, ведь могли взять спящего совершенно спокойно. А сейчас в лесу такой шум, как будто идет настоящий бой. У меня оружия не было, а то стал бы отстреливаться... Только не плен!

Цепь дошла до кучи хвороста, где я хотел сначала спрятаться. Полицаи дали по ней из автоматов, что она аж просела под пулями, и пошли дальше. Дыханье мое остановилось, все пронеслось в моей голове. Конец! Я сжался и как можно теснее прижался к молоденькой ели. Цепь шла прямо сквозь моё убежище. Двое полицаев совсем рядом, под ногами одного, совсем близко от меня, хрустнула ветка. Огибают ель – один справа, второй слева, чувствую, всколыхнулись ветки, зацепившиеся за них... Цепь прошла. Позади меня еще одна очередь из автомата и взрыв гранаты, которую бросили в наш шалаш. Какие-то крики, не понять. Вскоре все стихло. Долго я еще лежал под этой елью, пока сердце не встало на место. Затем выбрался и, дрожа, встал у развороченного шалаша...»

И в этот раз Александру удалось спастись... Но он снова один, а эта облава могла означать то, что его ребят взяли прошлой ночью. День прошел в тревоге. Хочется или не хочется, но необходимо было идти в Никитино к Маше за едой и узнать новости о пропавших друзьях.

В деревню крался чуть ли не ползком и на этот раз долго-долго лежал в огороде в картофельной ботве, прислушиваясь к каждому шороху. Слух был так напряжен, что он слышал, как пробегала мышь. В хате нет света, не горит коптилка, и Александр боялся встать – а вдруг в доме засада. Злопамятный бургомистр знал, что он бывал здесь. Наконец, набравшись храбрости, солдат осторожненько подполз поближе, поднялся и тихо постучал. Створка окна немедленно открылась, и Маша стремительно затащила парня в хату. Не отпуская его руки, прижалась к нему и заплакала. Оказывается, вчера ночью приходили его ребята, и высокий Егор, постучав в створку окна, шепнул, что Сашу Мельника полицаи взяли в Топорово. Когда взволнованная Маша выбежала их хаты, парни уже скрылись.

Известие, что ребята не попались и живы, обрадовало Александра Согрина. Значит, всё обошлось. Он рассказал Маше про охоту, которую объявил на него бургомистр из Ивано-Гудино за две гряды табака, про засаду в Топорово, откуда удалось сбежать под пулями, про сегодняшнюю облаву «сотейников» и его чудесное спасение под маленькой елью... Принял решение завтра найти ребят и всем вместе уходить с малинника, пробираться в Чамовские леса.

В темноте накопали с Машей картошки, и Сашка Мельник поспешил обратно в лес, чтобы долго не задерживаться, не подставлять дорогих ему людей. Ушел в лес, где надеялся встретить ребят. Однако он не нашёл их ни на второй, ни на третий день. Исходил все ближние леса и всё безуспешно. На четвёртую ночь опять тайком проник в Никитино. Так же ползком по огороду, с такими же ухищрениями. Ему удалось встретиться с Машей. Пожаловался: «Ребят нигде не нашел, как провалились». А девушка, к удивлению Александра, сказала, что его друзей вчера видели днём в деревне. Они искали его, а он, получается, их. И всё как-то их пути расходились. Они боялись быть в лесу и прятались в другом месте, тем более, что позавчера по деревне, куда-то спеша, пронеслись полицаи из Ивано-Гудино.

Но сколько можно было скрываться, враги всё тесней затягивали петлю, и вскоре наступила развязка. «Прошла неделя. Началась вторая», – рассказывает Александр Михайлович. – С тех пор как на нас была сделана засада, ребят я так и не встретил. И вот решился ночью сходить в само Топорово, чтобы узнать, что и как. К старосте, конечно, идти побоялся, но вот через несколько домов от него жила знакомая мне девушка Наташа, которая до войны приехала к своим родным в отпуск, да так и осталась, отрезанная немецким наступлением. Я шёл, не зная, что за это время в деревне уже была создана немцами самоохрана из местных жителей. Правда, как всегда в таких случаях, я был очень осторожен. Все было тихо, когда я подкрался к хате. Но не успел я стукнуть в окно, как двое полицаев словно из-под земли вылезли с двух сторон от меня. Ткнули в меня винтовками: «Вот ты где попался нам! Давно мы тебя поджидаем!». У меня сердце камнем сорвалось вниз. Только и смог сказать: «Сволочи, что вам надо от меня?» Те смеются: «Айда, айда, мельница! Будешь балакать со старостой». Одного полицая я признал. Это местный топоровский мужик – одна нога у него была, а вторая – деревянный протез. В партизанах он, конечно, не был, а тут вот у немцев на службе оказался.

«Хромая ты собака! Выслуживаешься...», – с горечью сказал я одноногому полицаю и получил удар прикладом наотмашь...

Снова плен


Александра Согрина полицаи втолкнули в дом старосты деревни Топорово. Жена старосты, увидев его, всплеснула руками и заплакала, тихо причитая: «Господи, да когда же это всё закончится!». Парень понял, что влип.

Помрачневший староста отправил полицаев в сени, а жене велел собрать на стол что-нибудь. «Поедим, да поговорим», – сказал. Староста отругал Александра за то, что не внял его предупреждению и не ушёл куда-нибудь на время. Бургомистр взбесился не на шутку, вооружил деревню и поставил старосте условие, что если не захватит бывших партизан и его, Сашку Мельника, в первую очередь, то самого отправит в концлагерь в Ельню. Семью не пожалеет... Вот пришлось устроить засаду. «Ладно, – закончил староста, – ешь, и пойдём спать. Бежать не пытайся, дом мой охраняется. А с утра что-нибудь придумаем, как говорят: утро вечера мудренее».

«Уснуть я не мог, – вспоминает ту страшную, наверное, самую длинную в своей жизни ночь Александр Михайлович. – Любой партизан по немецким законам должен быть расстрелян. Злоба на нас у них была страшная. Ну, что там может придумать староста? Да ничего... Вот отправят меня завтра в Ивано-Гудино – а там... Что же с мной будет? Повесят? Расстреляют? Ох, как умирать не хочется. В доме, казалось, все спали. Я не удержался, встал и подкрался к двери. Осторожно открываю скрипнувшую дверь, перешагиваю за порог, и тут грубый голос: «Ну, чего не спишь?». В сенях полно полицаев. Смотрят на меня и хохочут: «Что, бессонница мучает? А, может, жить хочешь? Давай, двигай обратно в хату!». Меня такое отчаянье охватило! Лёг на лавку и остаток ночи прощался со всеми своими родными, особенно с матерью...

Утром меня отконвоировали в Ивано-Гудино. Староста ничего не сказал, только отдал охранявшим меня полицаям какую-то бумагу. На улицу высыпали женщины и дети, когда меня повели. В толпе я заметил заплаканную Машу. Другие женщины тоже плакали, давали мне хлеб. Но я не брал, не думал, что буду жив. Уверен был, что расстреляют как партизана...

Однако судьба распорядилась иначе и заменила мне смерть на долгие муки, сделав меня предателем».

Вернётся Александр Согрин в эти места лишь сорок лет спустя... Пройдя все муки фашистских и сталинских лагерей, он не оставит надежду увидеть Машу. И только спустя сорок лет он узнает, что Маша была угнана вместе с остальной молодёжью в Германию. Кто-то вернулся, но Маша так навсегда и пропала там... «Мучительно смотрю в глаза своего прошлого», – тяжело вздыхает ветеран. Его привели к бургомистру. Тот сидел за письменным столом в хорошо пошитой немецкой форме, в блестящих сапогах. Френч и кобура пистолета были расстегнуты. Посмотрев на своего исхудавшего бывшего друга, бургомистр произнёс, улыбаясь: «Ну вот, мы и встретились! Смотрю – неважно выглядишь. Ничего, у нас поправишься... А где же дружки-то твои? Чего же ты их не привел с собой к старосте? Дурни, тем хуже для них». Затем тон сменился на злость и угрозу: «Ты вот мне скажи, зачем три гряды табака у меня выпластали... Зачем вам столько его, да и посажен он был не для вас! Как мне известно, только вы трое околачиваетесь здесь».

«Я не знаю, кто у тебя его выпластал, – ответил Александр. – Оказывается, в лесу-то не мы одни. Да и зачем он тебе? Вон ты сигареты немецкие куришь. На всем готовом живешь. Обут, одет, сыт...»

«Ну, поговори, поговори. Может, еще что скажешь», – попытался перебить бургомистр. Но Сашка Мельник, от ожидания предстоящего расстрела, смело говорил, что у него на душе: «Скажу, не думал я, что ты окажешься предателем. Когда я узнал, не поверил. Теперь вижу...»

И тут его бывший друг Иван, некогда лихой партизан из минометного взвода первой роты, а ныне немецкий пособник, всеми ненавистный волостной бургомистр села Ивано-Гудино, вскочил и прошипел в лицо Саше Согрину: «Заткнись и запомни: с сегодняшнего дня ты уже предатель. Вот бумага от старосты Топорово, где он пишет мне, что ты сам, мол, пришел. Что не схватили тебя, а сам, мол, сдался. Вместе с оружием! Так я и напишу немцам, тебя жалеючи, дурака!»

Надо сказать, что немцы без суда и следствия вешали и расстреливали любого пойманного партизана, кроме тех, кто добровольно, поверив фашистским посулам, выходил из лесов и сдавался в плен, отдавая оружие. Так и написал про Александра Согрина сердобольный топоровский староста и тем спас парню жизнь. Как говорится, «ложь во спасение».

Вечером пленённого Александра вместе с несколькими другими пойманными партизанами закрыли в местную школу. Вот уж наверняка не думал тогда молодой солдат, что спустя 45 лет, 3 июня 1988 года, его, как участника боёв за освобождение Ельни, повезут в это самое Ивано-Гудино. Что состоится его встреча со школьниками и учителями как раз в той самой школе, куда закрыл его бургомистр волости в конце лета 1942 года.

«Наутро нас вывели на «солнышко». Других захваченных партизан я не знал. Они были совершенно мне незнакомы, видимо, из другого отряда. Из Топорово пришли женщины и сообщили мне, что Егора с Володькой взяли у старосты. На душе стало ещё тяжелее...»

В Ивано-Гудино пленных продержали ещё сутки, а на следующий день утром отконвоировали в город Ельню, где подвергли тщательному допросу. Допрашивал Александра Согрина немец, превосходно говоривший по-русски. Вопросов было очень много – где находятся партизаны, сколько их, кто командиры. Этого Александр, конечно, не знал, как и не знал, что роты его не существует, и все товарищи погибли во время блокады полка. Однако, подавленный обстоятельствами, отвечал на всё, что спрашивали – сказал, откуда родом, кто родители, где служил кадровую, как попал к партизанам, в какой служил роте, какого батальона... Единственное, что не сказал, так это то, что комсомолец. Немец остался доволен допросом и велел препроводить его в концентрационный лагерь, но в ту половину, что предназначалась для перебежчиков.

Оказывается, Ельнинский лагерь был поделён на две неравные части. В одной, самой большой – обычные советские военнопленные, в другой – перебежчики, предатели, те, кто добровольно сдался с оружием в руках. Перебежчиков было не так много, и от основной массы пленных они были отгорожены несколькими рядами колючей проволоки.

«Стали нас гонять на станцию железной дороги, на ремонт путей, на разные работы в город Ельню, – продолжает свои горькие воспоминания Александр Согрин. – Кормили очень плохо – черпак свекольной баланды и кружка кипятка. Давали одну твердую буханку на 4 человека. Этот «кирпич» разламываешь, а внутри – одна плесень. Сохранились одни корки. Эти горбушки мы и клали в кипяток, где они размокали. Но когда ели – во рту такая была горечь! С этой кормежки из гнилых бураков да эрзац-хлеба из плесени долго не протянешь. А кормили нас на глазах всей основной массы военно-пленных. Заезжала телега с бачком баланды, и каждому накладывали. При кормлении строили нас в шеренгу. У каждого из нас был котелок и кружка, и со стороны казалось, что нас кормят хорошо, каждому наливают порцию. Нашим пленным это было хорошо видно, а немцы со стороны ещё и фотографировали нас – мол, смотрите, как кормят перебежчиков! Простые военнопленные смотрели с ненавистью на нас, предателей, и я места не находил себе от стыда. Если бы убрали колючую проволоку, то нас бы разорвали в клочья. Боже мой! Почему я остался жив?»

Но на железной дороге перебежчики проработали недолго. Прибыли двое немецких офицеров и двое переводчиков в штатском. Всех построили в шеренгу, офицер, проходя, каждого спрашивал – фамилия, откуда, гражданскую и военную специальность. Переводчик в штатском всё переводил. Вот офицер из строя вывел уже несколько человек, когда дело дошло до Согрина. Услышав на вопрос о специальности, ответ: «Радист», довольный офицер часто закивал. Человек в штатском, записав ответ, приказал Александру сделать три шага вперёд. Что ждёт его в будущем, он не знал.

Радиошкола «Осиндорф»


Александр Согрин понял, что отбирают не просто так. Подумал, что раз немцы обрадовались, что он радист, то направят его в диверсионную школу, готовить для отправки в тыл, к нашим, за линию фронта. Всколыхнулась надежда перейти к своим. Да и так хотелось вырваться из этого лагеря, хоть к чёрту на кулички, чтобы не видеть человеческих мук.

Сформировали команду человек из 15. Погрузили на машины и повезли в Белоруссию, в небольшое местечко Осиндорф, где размещалась небольшая радиошкола. Сами русские называли его «Осиным гнездом», и это название как нельзя точно подходило к этому месту. Там проходило обучение русских радистов и связистов, согласившихся работать на немцев. Ими потом пополняли власовскую армию. Начальником этой школы был старший лейтенант Корнейчук. Маленького роста, коренастый, угрюмый и покладистый. Позже, когда их начнут окружать партизаны, он мрачно скажет своим подчинённым: «Что ж, попали в волчью стаю – войте по-волчьи!». Всего занималось в радиошколе 30–40 человек.

Об учёбе в радиошколе Александр Михайлович рассказывает мало и неохотно: «Одели нас в немецкую форму с нашитой на рукаве эмблемой «РОА.» и сразу на занятия. С нами работали не только русские наставники, но были и немецкие офицеры. Так, занятия по радиоделу вёл немец-оберлейтенант, хорошо говоривший по-русски.

Здоровый такой верзила. Проводились занятия очень интенсивно – от подъёма до отбоя, нас очень торопили. Жизнь проходила быстро, дни шли, ничем не отличаясь один от другого. Подъём, физзарядка, завтрак (питание было по норме, но его всё равно не хватало), затем учёба до вечера. Дисциплина была жесткой. Мы изучали все виды радиостанции – и русских, и немецких. Учёба давалась мне очень легко, так как я уже хорошо знал советские рации. Их очень много завезли в эту школу. Работали на ключе, много времени уделялось на передачу, прием, шифровку и расшифровку радиограмм. Были и строевые занятия, чтобы мы не засиживались.

Но жили мы все недружно, как-то замкнуто. Здесь ни у кого не было друзей. Каждый жил сам собой. И никто не знал, что каждый носит в душе. У каждого ведь что-то было внутри, но молчали... Я также ушел в себя. Никак не мог представить, что так вот всё получилось со мной. Мог ли полтора года назад я представить, что всё так случится, всё так повернется. Общались мало, ведь могли быть в школе провокаторы, но, несмотря на это, знали, что не все из нас были предателями. На службе у немцев многие оказались лишь волей обстоятельств. Как, например, тот же начальник школы старший лейтенант Корнейчук...»

Однажды ночью вдруг всю школу подняли по тревоге. Раздалась команда Корнейчука: «Давайте, сбрасывайте свои шкуры!» Заставили снять немецкую форму и переодели в советское обмундирование, некоторым выдали и гражданскую одежду. Построили и, пока не рассвело, вывели колонной из Осиндорфа. Куда и зачем их вели, никто не знал. Отрядом командовал старший лейтенант Корнейчук. Утром колонна переодетых власовцев под видом партизан зашла в одно село. A.M. Согрину до сих пор больно вспоминать о том: «Боже, как нас встретили жители! С такой радостью!!! Выносили продукты, обнимали! Я-то прекрасно помню как нас, недавних партизан, встречали на Смоленщине! Ох, если б они знали, кого встречают... Так хотелось предупредить, крикнуть им правду! Так мы прошли колонной ещё по нескольким населённым пунктам, жители которых с такой же радостью встречали нас. У меня сердце сжималось от боли и страха за судьбу этих жителей Белоруссии!»

После рейда власовцев завели в лес, якобы для прочёсывания, и там они все разбрелись кто куда. Вот тут была первая и самая простая возможность уйти к партизанам, однако Александр этого не сделал, так как твёрдо был уверен, что его, как предателя, неминуемо ждёт смерть у своих. Родина предателей не простит! Наверное, так думали и остальные, так как, прочесав лес, в колонну вернулись все. Никто не сбежал. Через двое суток отряд в целости и невредимости вернулся обратно в Осиндорф. Встречи с вооружёнными партизанами удалось избежать.

Через некоторое время узнали цель этой «вылазки» – немцы, оказывается, внимательно следили за их отрядом, устроив своеобразную проверку. Смотрели, кто попытается перебежать к партизанам, чтобы потом его перехватить и расстрелять за ненадёжность. Попутно выяснили отношение местного населения к партизанам. Какие репрессии были применены к несчастным жителям этих доверчивых сёл, власовцы не знали. Но то, что их наказали – это точно.

Радист «РОА»


Из Осиндорфа радистов после учёбы вместо диверсионных отрядов направили по небольшим фашистским гарнизонам, раскиданным по белорусским деревням и сёлам. Александра Согрина направили в один из гарнизонов, расположенных на правом берегу реки Березина, где располагался один из крупных немецких штабов.

В этом гарнизоне Александр Согрин пробыл недолго. В одну из ночей деревню сожгли партизаны. В тот вечер Александр сидел на специальном велосипеде, в который было вмонтировано динамо, дававшее свет, и крутил педали. У немцев было какое-то торжество, и они набились толпой в этой хате, пели песни, пили шнапс. «Я сижу на своём «велике», кручу педали, чтобы свет горел, а немцы поют «Майн либен Фриц цюрюк нах хаус...», – рассказывает А.М. Согрин. – Подали и мне большую стопку шнапса и рукой так ободряюще, как бы закидывая вверх, показывают, говоря: «Иван, шнель, шнель!». Только я успел её выпить, как на улице внезапно раздались автоматные и пулемётные очереди, крики «ура!». «Партизан! Партизан!» – заорали немцы и бросились вон из хаты. Меня как ветром сдуло с того велосипеда. Лампочка сразу погасла, и я в темноте смог выскочить во двор, оттуда бросился в огород. Отполз в конец огорода, в самый дальний его угол и затаился, зарывшись в куче гнилой картофельной ботвы. Знал, что если партизаны найдут, то точно крышка! Лежу и думаю: «Господи, от кого прячусь!» Вот как получилось – на Смоленщине в огороде под скирдой прятался от немцев и украинцев-предателей, а сейчас скрываюсь от своих же собратьев по оружию. Почему так жизнь повернулась!» Как мне не хотелось умереть смертью предателя!

Бой был жарким, но коротким. Партизаны сделали своё дело, меньше чем за час разгромили гарнизон и запалили деревню. Стрельба стихла, и раздался хруст шагов. Александр услышал русский злой голос: «Ушёл ведь, гад! Упустила!» Девичий голос ответил: «Я же вам вчера его приводила, а вы где были?» Радист РОА с ужасом узнал, что говорит местная девушка Катя, с которой он прогуливался накануне вечером.

«Притягивала она меня к себе как магнит, – рассказывает Александр Михайлович. – Ухитрился в тайне от немцев прийти к ней на ночь. Встретились с ней в ограде её дома, в сарае на сене. Помню, как она говорит мне: «Саша, не нужно это делать. Полежим просто, мне и так хорошо». Так я и лежал рядом, прижался и целовал её. Громко стучало моё сердце. Я даже не знал, что это ловушка!» Катерина была связной у партизан и сама вела бывшего «Мельника» в петлю. Партизаны охотились за Согриным, но ему чудом повезло.

Александр долго ещё лежал в ботве, боясь выползти. Показался только под утро. Всех власовцев, оставшихся в живых после налёта партизан, из сожжённой деревни перевели обратно к Березине.

Из штаба Александра Согрина вскоре направили радистом в другой гарнизон, находившийся уже западнее от Березины. В деревне, где обслуживал рацию Согрин, квартировала мадьярская воинская часть. «Связь со штабом держали только через радиостанцию, – вспоминает А.М. Согрин. – Телефонная связь вообще не имела никакого смысла, ведь везде и всюду были партизаны. Я один размещался в охраняемом мадьярами доме и выходил на связь в указанные немцами часы. В соседней комнате жила лишь белорусская девушка Янина Капуста, которая очень ждала Красную Армию. Поскольку лично обслуживал радиостанцию, я мог регулярно слушать и сводки нашего Совинформбюро. Немцы всячески глушили новости из Москвы, забивая эфир своим шумом и писком. Но это мне не мешало, я слушал сводки преимущественно по ночам, когда все спали.

Вместе со мной их слушала и Янина Капуста. Интересно, что через некоторое время новости о положении на фронте становились известны и жителям этого села. Нередко слушал наши советские музыку и песни. Часто я настраивался на волну наших лётчиков. Фронт приближался, и самолёты над нами пролетали часто. Конечно, слышимость переговоров была плохая, и, чтобы лучше было слышно, я один из наушников клал в стакан. И тогда было слышно на этих частотах, как наши лётчики ведут воздушные бои, как раздаются вопли немецких команд и русские приказы с матерщиной вперемешку. В душе я радовался успехам наших на фронте и в немецком тылу. Партизаны занимали деревню за деревней, громили, вырезая один за другим, немецкие гарнизоны...»

Партизаны всё теснее сжимали кольцо вокруг немецких гарнизонов. Через некоторое время, кроме штаба в Березино, оставалось всего только два гарнизона, с которыми Согрин удерживал связь. Вскоре связь с одним гарнизоном резко оборвалась. Выяснилось, что он был разгромлен партизанами, немецкий офицер-комендант убит. На следующую ночь была прервана связь и с другим гарнизоном (название деревни, где он располагался, не осталось в памяти Согрина). Напарник, с которым Александр держал связь, передал, что уходит к партизанам, отряды которых почти вплотную подошли к деревне. Уходит, прихватив с собой «нутро» рации. Затем пожелал удачи и, передав «СК» – «Связь кончаю», оборвал передачу. Партизаны были повсюду.

Потом части мадьяр были куда-то отведены из села. Александра Согрина вместе с рацией отозвали в Березино, где находился немецкий штаб и небольшая часть РОА. Там он встретил радиста из штаба Петунина Сергея, с которым до последнего держал связь, и самого старшего лейтенанта Корнейчука...

Сохранившихся радистов перевели в казармы, где размещалась власовская часть. Командовал ею пожилой подполковник Бочаров. Здоровенный такой, плотный, в теле. Ходил всегда в немецкой форме. Бродили слухи, что он служил в царской армии и бежал из России в 1917 году. Теперь вот вернулся с немцами.

Партизаны приближались всё ближе и ближе. Появилась угроза окружения. Согрин видел, как на противоположном берегу Березины на опушке появлялись фигурки партизан. Народные мстители, не таясь, выходили из леса и собирали брошенную амуницию, оружие, оставшиеся от прошедших боёв. До них было далеко, сил у немцев было мало, и партизанам никто не мешал...

Свои были так близко, что перебежать к ним было проще простого. Но Александр Согрин боялся. Вскоре в казармах РОА стали появляться записки: «Переходите к партизанам!».

«Не верил я этим запискам. Был уверен, что меня расстреляют. Ведь будь сам партизаном – шлепнул бы такого безо всякого суда. А уйти было легче лёгкого – стоило только переплыть Березину. Казарма стояла на берегу, а за рекой уже лес с нашими. Так я не использовал вторую возможность перейти к партизанам... Кто писал записки, и как они попадали к нам, мы не знали. Зато узнали немцы. Они нашли молодого советского офицера, который вёл пропаганду среди солдат РОА. Он-то и распространял записки. Его арестовали и казнили перед всем нашим строем. Его расстрелял сам Бочаров. Осуждённый выпрямился и успел крикнуть: «За Родину! За Ста...» Но тут Бочаров выстрелил из пистолета в упор ему прямо в лоб. Тот упал замертво».

Через несколько дней после этого расстрела часть РОА посетил сам генерал Власов. Александр Михайлович Согрин упомянул об этом приезде очень сжато: «Власов приехал к нам на бронемашинах с большой свитой и сильной охраной. Нас всех выстроили, и он произнёс перед нами речь. Не помню, что он нам говорил... Власов запомнился так – высокий, худой, в русской генеральской форме».

Вскоре в казармах солдат РОА стали закрывать на замок. Партизаны уже готовились к штурму гарнизона Березино, положение было критическое. Вот тут-то и сказал старший лейтенант Корнейчук: «Попали в волчью стаю – войте по-волчьи».

Внезапно в полночь власовскую часть, где были и радисты Осиндорфа, резко подняли, под усиленной охраной посадили в грузовые машины и повезли на железнодорожную станцию Минска. Там спешно готовилось формирование власовского батальона. Через десять дней это наспех созданное подразделение быстро разместили по вагонам пассажирского состава и повезли через Польшу, в Германию. Там в каком-то крупном городе была пересадка, и власовскую часть перебросили во Францию, на побережье Атлантического океана.

Франция


Когда прибыли во Францию, всех радистов снова направили на подготовку в радиошколу, которая располагалась в небольшом местечке где-то на границе с Испанией. Разместили отдельно в большом двухэтажном здании. На втором этаже огромного дома русские радисты спали, а на первом проводились занятия по радиоделу. Из России всего было четыре человека, что были вывезены из Березино, – Петунии, Пунтик, Сафронов и Согрин. Начальника школы в Осиндорфе старшего лейтенанта Корнейчука в этом месте не оказалось.

Занятия велись в усиленном темпе, но было свободное время, можно было прогуляться по окрестностям. Однако редко кто этим правом пользовался. В ближайший город по-одному ходить было запрещено. Сколько было таких случаев, когда немецкие солдаты уходили и не возвращались. Исчезали навсегда. Одиноких оккупантов подстерегали бойцы французского Сопротивления – «маки». Приходилось выходить в город по четыре-пять человек, с оружием, постоянно ожидая нападения из-за угла...

Александр на себе испытал месть французских партизан. В одну из ночей половина огромного здания взлетела на воздух. В одном крыле дома размещались курсанты радиошколы, а в другом – немецкая воинская часть, которая использовала подвалы здания для хранения боеприпасов и взрывчатки. Французским подпольщикам удалось заминировать подвал и взорвать его, когда все спали.

«Нам повезло, что мы были на другом конце дома, – описывает диверсию А.М. Согрин, – а то тоже бы погибли. От страшного взрыва рухнула половина здания, похоронив всех, кто там был. Наша часть дома устояла, рухнули лишь перекрытия свода, был полностью завален выход. Оглушённые и подавленные, сидели в полнейшей темноте под завалом, пока не добрались до нас и не откопали. Где-то к вечеру мы вылезли через эти развалины. Шатаясь и щурясь от солнца, мы по развороченным кирпичам выползли наружу. Да, партизаны делали свое дело – то там, то тут возникали пожары, взрывы».

После этой диверсии русских радистов срочно разослали по власовским батальонам, расквартированным во Франции. Но уехали туда не все. Так, был арестован Пунтик. Пропал по собственной глупости. Ошалев от европейского изобилия, он, разбив витрину, залез в городе в часовой магазин и набрал там часов, сколько смог. Распихал их по карманам, набил до отказа за пазуху и приволок в казарму. Его немцы сразу вычислили и арестовали. Забрали Пунтика прямо в казарме, где он сидел на полу с большой охапкой украденных наручных и карманных часов. «Так я больше его, дурака, и не видел», – подытожил глупую судьбу Пунтика А.М. Согрин.

При рассылке Александр Согрин попал во власовский батальон, размещённый в провинции Бретань на северо-западном полуострове Франции, на самом побережье Атлантического океана. Батальон нёс службу по охране Атлантического вала, готовясь отразить высадку англо-американцев, а Александр находился при штабе этого подразделения радистом, работавшим на немецкой радиостанции. Штаб батальона занимал одну очень удобную виллу (возможно, бывший отель), стоявшую на самом берегу океана.

Александру Согрину повезло, что он попал в эту часть. Он не видел многое из того, во что была вовлечена власовская армия в ту страшную войну. В этой части жили спокойно, войны не видели, чувствовали себя относительно свободно. Служба была не обременительной. Получали жалование в немецких марках, и на еду хватало. В батальоне старались не задавать себе вопроса, что же будет дальше.

Радисту Согрину выделили отдельную комнату на втором этаже виллы. Там была развёрнута радиостанция, по которой в определённое время надо было выходить в эфир. Связь в основном поддерживалась с соседним батальоном, радистом в котором и, следовательно, ближайшим напарником по радиосвязи оказался Сергей Петунии. В комнате Согрина был кожаный диван, на котором он и спал, не покидая расположения штаба. Время текло размеренно и незаметно. Весной 1944 года Александру Согрину удалось побывать в Париже. «Обедали в русском ресторане. Надо сказать, что мы были поражены, что в Париже так много наших бывших соотечественников. Было много небольших кафе и магазинов-киосков, где торгуют только русские. Работала даже русская церковь. В ресторане, узнав, что мы из России, нас засыпали вопросами – что там и как там Родина. Но что мы, предатели, могли им ответить? Видно было, как русские в Париже скучают по России и не знают правды о ней. Это были те эмигранты, которые бежали из России после революции 1917 года, и их дети. Очень много спрашивали о Родине, но не на всё мы ответили правильно. Ведь мы были не те русские...»

Иногда, чтобы поднять настроение, к власовцам приезжали артисты. Вот и в батальон, в котором служил Александр Согрин, приехала из Берлина труппа артистов «Русский хор». Было исполнено много песен. Очень запомнилась русская певица, которая великолепно и с душой исполняла такие песни, как «Далеко, далеко, где кочуют туманы», «До свиданья милый скажет», «На Муромской дороге». Как ей аплодировали! Один мужчина красиво пел песни «Стенька Разин», «Степь да степь кругом», «Бежал бродяга с Сахалина», «На диком бреге Иртыша». Много было исполнено украинских песен. Вспоминая этот концерт, Александр Михайлович и сейчас волнуется: «Страшно захотелось обратно домой! Мы были очень благодарны артистам за концерт, тепло и шумно их провожали. Мы не знали, что это была их последняя гастроль, что уже никто и никогда больше не услышит голоса «Русского хора». Поезд, на котором артисты возвращались в Берлин, французские патриоты пустили под откос, а затем это место катастрофы немедленно пробомбили американские бомбардировщики. Все артисты погибли...»

Досуг у власовцев во Франции был простой – одни лишь увольнительные в город, короткие и зачастую опасные. Одетые в серую, мышиного цвета немецкую форму, на кителе которой пришит нарукавный шеврон «РОА», ходили солдаты из «русского» батальона по 3–5 человек. На плече – немецкая винтовка.

Александр Согрин подружился с хорошенькой французской девушкой Мими. Она работала в штабной столовой и первая обратила внимание на молодого, грустного радиста. Оказывается, вилла, в которой размещался штаб власовского батальона, принадлежала ее отцу, который занимал какой-то видный пост в редакции одной из газет в Париже. Черненькая, невысокая, с добрым и нежным характером, она легко подружилась с Александром, которому так не хватало общения.

А.М. Согрин вспоминает: «Времени свободного у меня было достаточно, и мы часто ходили гулять с Мими. Спускались вниз и гуляли по побережью Атлантики. Вместе любовались приливами и отливами. Особенно любили спускаться и собирать после отлива морских звёзд, находить причудливые ракушки, рассматривать всякие диковинки, принесённые морем. При отливе уходили далеко-далеко от берега. На берегу я пел ей наши песни, которые очень нравились Мими. Песни были грустные, ведь я хотел домой, на Родину. Болела душа. Я знал немного слов, необходимых при объяснении с французами, но, не зная языка, мы с Мими как-то понимали друг друга. Я, например, пою и знаками объясняю:

До свиданья милый скажет, 
а на сердце камень ляжет...

Слова Мими понимала, а вот смысл слов – «камень на сердце ляжет» понять не могла. И я беру морской камень на ладонь и, показывая девушке, кладу его себе на грудь, прижимая к сердцу... Так между нами возникла любовь. Девушка была красивая, нежная, ласковая. Да и я в то время был молод. При встрече с Мими я забывал все. Ночи мы часто проводили в моей комнате. Называла меня «Шаша», никак не могла выговорить «С».

Иногда Мими тайком показывала мне фотографии, на которых было заснято то, что немцы делают с французами. Там и фотографии расстрелов, и виселицы с повешенными патриотами. Думаю, попадись Мими с этими фотографиями в руки немцев, ей страшно бы не поздоровилось. Я знал, что молоденькая француженка была связана с «маки» – с французскими патриотами. Здесь, во Франции у меня появилась третья возможность уйти к партизанам, но я опять этого не сделал. Почему? Я думал, что меня расстреляют, и никто не мог меня разуверить в этом. Я ведь был комсомольцем, принимал две присяги – в армии и в партизанах, и хоть сам стал предателем, ненавидел себя и таких, как я, больше, чем немцев».

В июле 1944 года на участок «Атлантического вала», что занимал батальон, в котором был Александр Согрин, прибыла важная инспекция во главе с генералом. Долго и тщательно немецкие офицеры осматривали укрепления – доты, бункера, блиндажи и бомбоубежища. К вечеру уехали очень довольные. А через два дня появляется ещё одна такая же проверка, также в сопровождении генерала. Оказывается, что первая инспекция была искусно проведена французскими подпольщиками, досконально узнавшими весь участок обороны. Вскоре после этого случая спокойная жизнь на Бретанском полуострове закончилась. Началась высадка англо-американских войск, наступил День «Д».

А.М. Согрин так рассказывает о тех днях: «Второй фронт был открыт в Нормандии. Через Ла-Манш безостановочно шли корабли, постоянно переправлялась военная техника. Тех боёв нам не довелось видеть, но каждый день во время приливов мы находили на побережье многочисленные обломки кораблей. Самолёты союзников наш участок обороны не бомбили, пролетая с гулом на другие объекты».

Когда американцы высадились в Нормандии, батальон оказался отрезанным. Немецкие войска откатывались к городу Бресту, власовские части отходили последними. Но отходить фактически было некуда. Впереди океан, а за спиной – американские десантники и патриоты Франции. И вот пришёл приказ срочно отступать. Когда батальон в большой спешке стали грузить на грузовики, радист Согрин вышел на балкон, который навис над океанскими волнами, и сбросил свою исправную рацию прямо в воду.

Батальон, оставив свои позиции, на грузовиках двигался в сторону портового города Брест. Власовцы были уже никому не нужны. Успели проехать только 10–15 километров, как колонну накрыли с воем американские самолёты. Они несколько раз пробомбили грузовики и затем сделали несколько заходов, расстреливая на бреющем полете всё живое из крупнокалиберных пулемётов.

За несколько минут батальон был полностью уничтожен. В живых остались единицы, и среди них Александр Согрин. Услышав жуткий вой самолётов, он перемахнул через кузов и на ходу выпрыгнул из грузовика. Удачно упав, он бросился в сторону от дороги и рухнул в густую высокую траву. Вокруг гремели взрывы, кричали люди, и он думал: «Вот она – заслуженная расплата за все наши прегрешения!». Он рассказывал, что на всю жизнь запомнил, как крупнокалиберные пули американских авиационных пулемётов, словно гигантские шершни, вспарывали, вспахивали землю вокруг него. Сколько раз эти пули с гулом запутывались в траве у самой его головы. Но он опять каким-то чудом остался жив.

Третий раз за войну Александр Согрин испытал этот нечеловеческий ужас и беспомощность при бомбёжке. Первый – на Днепре, на Соловьёвской переправе в 1941 году, второй – в Глинках, где немецкие бомбардировщики разнесли их партизанский санитарный обоз. Но и на сей раз солдат уцелел.

Когда долгий налёт кончился, Александр, пошатываясь, вышел на дорогу. Там горели грузовики, внутри которых хлопками взрывались боеприпасы, куда ни посмотришь – лежали трупы, многие из которых горели и тлели. И ни одной живой души! Что делать дальше? И Александр принял решение...

Скрываясь, он вернулся на опустевшую виллу, где его со слезами встретила Мими. Она отвела Александра к французским партизанам. Отвела сама, чтобы его не убили обозлённые подпольщики, которые ненавидели власовцев. Последние, не зная Франции, оторванные от Родины, дрались с наибольшим ожесточением и воевали с большой жестокостью. Немцы внушали, что власовцы изменники и презираемы всеми. Только Рейх сможет их защитить. Вот немцы и сдавались колоннами в плен союзникам, а русские бились до последнего патрона, не помышляя о сдаче.

«Наверное, она надеялась, что мы с ней встретимся, – с тяжёлой грустью вспоминает тот момент прощания Александр Михайлович. – Она повесила мне на шею медальон на серебряной цепочке. Внутри медальона тикали швейцарские часики и была вделана её маленькая фотография. Потом она крепко-крепко прижалась ко мне, сказала: «Шаша, а у наш будет Шаша!» и дотронулась до своего живота. Целуя её, я взволнованно ответил по-немецки: «Гут, гут». Я очень хотел вернуться к Мими, но после этого прощания мы больше с ней так никогда и не встретились. С тех пор прошло 60 лет, и, кто знает, может, во Франции и живёт наш «Шаша»? А если это правда, то этого не суждено узнать...»

Так закончилась почти двухлетняя служба Александра Согрина во власовской армии, за время которой он не сделал ни одного выстрела...

У французских партизан


У французских партизан Александр Согрин пробыл недолго. Он оказался в городке Руин–гамб (вроде бы так). Всех пленных, в том числе и русских, «маки» согнали в разбитый театр. Пленные сидели в зале, а со стороны сцены и с входов на них были направлены пулемёты. Днями пленных специально водили по городу на «прогулку», их конвоировали по улицам, а мирное население безжалостно закидывало колонну камнями, палками и мусором, осыпало проклятьями и плевками. Александру Согрину трудно было забыть ту силу ненависти в глазах французов... Если бы не охрана, пленных бы принялись терзать на куски.

Вспоминается ему такой случай. Однажды к театру подъехали две грузовые машины. Французы-«маки» взяли шесть человек, среди которых оказался и Александр, вывели их во двор и, откинув задние борта, погрузили по трое в кузов машин. Там на дне каждого кузова стояли три гроба, обитые чёрным бархатом. При виде них у пленных мороз прошёл по коже, хотя было понятно, что такие красивые гробы не для них.
Вооружённые французы закрыли борта, так же по трое уселись в кабины, взяли с собой священника и поехали. Ехали долго, – наверное, часа три или четыре. Затем машины остановилась у небольшого бугорка, где находилась относительно свежая братская могила французских подпольщиков.

«Французы открыли борта, и мы спрыгнули на землю, – рассказывает А.М. Согрин. – Мы сняли с грузовиков гробы и поставили их в ряд. Нам вручили лопаты, и мы стали вскрывать могилу. Вскоре вытащили одного покойника и уложили в гроб, закрыв крышкой. От разложившегося трупа исходило сильное зловоние, от которого было тяжело дышать. Священник тогда налил нам по стаканчику вина, и мы снова принялись за работу. Вытаскивали трупы по-одному и клали в гробы. Была жара, трупы были черные. Священник чем-то опрыскивал трупы, после укрывали материей, затем мы заколачивали крышки. Так подняли всех шестерых убитых. Ещё налили нам вина. Потом построились в линию около гробов – французы в ряд с одной стороны, мы – с другой. Французы стояли с оружием, по стойке смирно. Священник прочитал молитву...».

Гробы были в грузовиках, открытая свободная могила находилась за спиной. «Ну, вот кажется и все! Могила для нас готова, место для нас освободилось», – подумалось всем шестерым русским. Сейчас прозвучат выстрелы, и лягут они в эту безымянную могилу. Мысленно прощались с белым светом, ведь выяснилось, что эти французы погибли в схватке с власовцами. Но расстрела не произошло, французы повели себя очень гуманно. (В одном из писем Александр Михайлович писал мне: «Я убеждён, что если бы не священник, нас бы точно расстреляли»). Вернулись в город благополучно и подъехали сразу к костелу, в подвал которого занесли все шесть гробов. Русских привели в один ресторан, хорошо покормили и напоили вином. Оказывается, что в этот день вся Франция торжествовала, празднуя освобождение Парижа. Был французский День Победы.

После этого угощения, уже глубокой ночью на машинах пленных из разбитого театра перевезли в другой лагерь. Многочисленных власовцев из провинции Бретань стали свозить в одно место – в лагерь у города Сен-Ло на побережье Ла-Манша в Нормандии. Здесь уже были пленные всех национальностей.

Александр Михайлович описывает это место так: «Лагерь стоял на открытом месте недалеко от берега и был обнесён колючей проволокой. Нас собралось огромное количество, всех мастей и национальностей. Здесь были русские, украинцы, белорусы, литовцы, казахи, узбеки, грузины, татары. Вот только военнопленных немцев не было. В лагерь была проведена питьевая вода, а всё питание было американское. Кормили нас американцы хорошо – тушенка, хлеб, галеты и пр. Голодными себя не чувствовали. Мы знали, что нас в самые ближайшие дни перевезут через Ла-Манш в Англию, ведь мы уже считались англо-американскими военнопленными. При ясной погоде из лагеря хорошо просматривался английский берег».

В Англии


Вскоре началась погрузка. Пленных грузили на небольшие десантные баржи, а те довозили людей до парохода, на котором пересекался Ла-Манш. Через Ла-Манш прибыли в Англию, где формировали побатальонно русских пленных. Как Александр Михайлович сказал: «Я сменил третью шкуру». Всех заставили снять немецкие военные мундиры и одели в английскую военную форму с пришитыми знаками огромного красного туза бубен на спине и на груди. Туз был такой величины, что его можно было заметить и за километр. Каждого из пленных сфотографировали.

Когда Александр Согрин по прибытии в Англию несколько раз прошёл специальные допросы, его вместе с большой группой военнопленных направили в г. Дэрби, стоящий на Темзе в 60 километрах от Лондона. Там русских разместили в небольшом военном городке, где был идеальный порядок. Весь распорядок был по часам. Жили в специальных казармах арочной формы, у каждого была койка, отдельная тумбочка, стул и вешалка для одежды. В этом же военном городке в соседней казарме размещался и американский рабочий батальон.

Стали ходить на работу. Пересекали Темзу по подвесному мосту и трудились на железобетонном заводе. «Работа была простая – отцепить–прицепить на погрузке железобетонные изделия (в основном, детали железнодорожных мостов), которые готовили к отправке по реке Темзе, – говорит Александр Михайлович. – Я на такой работе просто отдыхал. Обед привозили на машине. Тогда всё останавливалось. Нам давали по три ломтя хлеба – на первом сыр, на втором колбаса, на третьем масло, и ещё какао, что наливали в большие кружки, которые мы всегда брали с собой. На работу и с работы постоянно ходили с песнями, особенно нравилась «...Москва моя, ты самая любимая». Всё было хорошо, всего хватало.

Однажды приходим в зону и видим большое объявление: «Ваш недельный заработок – шесть шиллингов!» Т.е. зарабатывали шиллинг в день. Шиллинги эти были очень интересные – монетки для нас были изготовлены из слюды и имели хождение только в лагере. Так и назывались – «лагерные деньги». Здесь открыли ларёк, где мы бы могли купить то, что нам надо. Кроме спиртного.

Всё было хорошо, вот только от одного страдали – не было курева, которое англичане нам не давали. Зато выручали нас американцы, относившиеся к нам дружелюбно и снисходительно. Они нередко приносили нам коробку или две сигарет». От нечего делать многие из русских из подручных материалов стали мастерить всякие поделки и игрушки. Англичане это заметили и однажды отвели для этого специальное помещение. В это помещение завезли необходимые материалы, фанеру, разные краски и всевозможные инструменты – пилки, ножовки, лобзики, напильники и т. д. Тогда многие стали после работы заниматься этим нехитрым «художеством», убивая так тоску по дому. Мастерили, кто что умеет, а потом изделия меняли на сигареты. Были умельцы, мастера-художники, которые на небольшой доске делали домик, колодец, хозяйку с козой и пр. Выставляли свои поделки, указав фамилию и цену – сколько сигарет. Александр Согрин мастерил разные разукрашенные самолёты и чертиков на веревочке, которые крутились на нитке как на турнике. Особенно русские поделки и изобретения нравились английским женщинам, которые покупали их за сигареты с большим удовольствием.

Однажды в зону пришли два английских офицера, отобрали человек десять, среди прочих и Александра, и повезли на «виллисах» в Лондон на небольшую экскурсию. В сам город не повезли, но показали окраины, демонстрируя, как охраняется Лондон от налётов самолётов-ракет ФАУ-1 и ФАУ-2. Рассказывали, как действует противовоздушная оборона Лондона, показывали зенитные орудия, приборы. Переводчик переводил. Всех русских удивило то, что вся обслуга была исключительно женской. Все зенитчицы – только девушки или молодые женщины. Видно было то, что от фашистских налётов столица Англии не пострадала. Редко-редко, где на окраинах замечали развалины. Офицеры подробно рассказывали, как сбиваются хвалёные ФАУ, не успев долететь даже до побережья Англии. Эту экскурсию Александр Согрин запомнил на всю жизнь.
«В нашем лагере было установлено радио, которое громко сообщало все новости, – вспоминает Александр Михайлович. – Мы знали, что творится на фронте, радовались успехам Советской Армии. Вокруг были развешаны различные плакаты. Запомнились огромные портреты Черчилля, Рузвельта и Сталина, а между ними был помещен портрет Жукова с надписью: «Великий русский солдат». Заметно было, что англичане очень уважали Жукова и боялись его. Радио всюду «трубило»: «Родина вас ждет!». Мы рассуждали – ждёт-то она ждет... Но что нас ждет? Знал я, что меня ожидает. Сталин сам сказал: «У меня нет пленных, а есть изменники». И англичане, которые нас недолюбливали, постоянно жёстко говорили нам: «Сталин всех вас перевешает!». Но несмотря ни на что, большинство из нас хотело вернуться на Родину. И я тоже. Шла война, я надеялся искупить свою вину на фронте. Даже сражаясь в штрафной роте.

Мы слышали, что англичане не справляются с огромным количеством русских военнопленных, которых всё больше и больше прибывало из Франции. Мы узнали, что большая партия наших соотечественников была отправлена в Канаду. Как с нами поступят?»

И вот пришел тот долгожданный день. В лагере объявили, что всех русских отправляют на Родину, в Россию. Люди с радостью снимали меченую форму и надевали новенькое английское обмундирование, в которое входило всё, что положено солдату – вплоть до штопальной нитки с иголкой. На головах – береты. Затем бывших военнопленных погрузили по 20–30 человек в огромные грузовые машины и повезли из военного городка в портовый город Ливерпуль. А.М. Согрин вспоминал, что их сопровождали негры, которые гнали грузовики со страшной скоростью и бесшабашностью. В Ливерпуле покормили всех в портовом ресторане, и началась погрузка на огромный транспортный корабль.

В день отплытия от берегов Англии 30 октября 1944 года взволнованный 23-летний Александр Согрин сочинил стихотворение.

Не рвись, душа усталая,
На дальний птичий крик.
Нет сил моих, нет времени,
Забудь про них на миг.

Не рвись же ты, бескрылая,
За стаей журавлей.
Что ждёт тебя, не знаю я,
На Родине моей.

С тревогами, без радостей,
Живёшь в моей груди.
Волнуешься, напугана
Всем тем, что позади.

И не взлетишь ты более.
Родимый край забудь.
До берега желанного
Тебе не дотянуть.

К берегам России


Возвращались на родину 10000 человек, которых три дня грузили на гигантский транспорт. Путь до России был далеко не безопасен (немецкие самолеты, подводные лодки), и этот необычный конвой шёл под сильной охраной – транспорт сопровождали крейсер, санитарное судно и «авиаматка» с самолётами.

Бывших военнопленных разместили в кубриках по 60 человек в каждом. На груди и спине у всех висели спасательные подушки, которые почти не снимались. На плече приделан фонарик, который сразу включался, когда человек оказывался в воде. Александр Согрин оказался на нижнем этаже транспорта, который находился глубоко ниже уровня воды. «Мы спали в гамаках, подвешенных на специальные крюки. Лежишь в нём, как в люльке, покачиваешься, – повествует о том первом и единственном большом океанском плавании Александр Михайлович. – Первые трое суток шли спокойно, совсем не ощущал качки. На четвертые сутки стало покачивать сильнее, а когда транспорт вышел в открытый океан, то тут стало страшно и жутко. Стало нас так качать, что не устоишь на ногах. Шторм – 7 баллов! Идет волна, словно гора, на пароход, и судно поднимается, поднимается на эту высоту. Все выше и выше, и вот винт начинает хватать воздух с ужасающим свистом! Все скрипит, сплошной гул. И вдруг судно сваливается в какую-то пропасть, и у тебя в груди вдруг словно отрывается всё... И сразу следующая огромная волна, что опять не устоишь на ногах. Такую качку немногие выдерживали».

Раза четыре сирены трубили тренировочную тревогу, и все должны были спешно подниматься на верхнюю палубу. Каждый кубрик спешил к своей спасательной площадке, где на тросах прикреплена огромная лодка. A.M. Согрин вспоминает: «Стоишь и ждешь, широко раскрыв глаза, смотришь на эту бескрайнюю стихию, на океан. Рядом идёт сопровождающая нас охрана. Позади шёл крейсер, сбоку – «авиаматка», на площадке которой были прикреплены самолёты. Недалеко виднелось санитарное судно. А как-то раз сирена загудела особенно сильно, и мы бросились на верхнюю палубу. Выстроились у спасательной лодки и видим, как крейсер дал три мощных залпа. Со всех кораблей конвоя страшно звучали длинные протяжные гудки. Мы стоим – ни живы ни мертвы, и все думаем, что нам конец. Потом нас успокоили и объяснили, что наш конвой проходит в том самом месте, где немцами был безнаказанно потоплен целый караван транспортов, идущий из Англии в Россию.

Тогда погибло много людей, на морском грунте остались лежать в трюмах кораблей сотни самолётов и танков, тысячи тонн военных грузов. Эти артиллерийские залпы крейсера и длинные протяжные гудки были данью памяти погибшим здесь морякам».

Дальше плаванье проходило спокойно. Только один раз было очень тревожно, когда конвой обходил захваченную немцами Норвегию. Наши больше двух суток не видели солнце – всё ночь и ночь. Пытаясь развеять гнетущую обстановку, англичане по кубрикам транспорта транслировали по радио русскую музыку и песни. Всё обошлось. Не замеченный немецкими торпедоносцами и бомбардировщиками, не обнаруженный безжалостными подводными «волчьими стаями», конвой с гигантским транспортом, набитый десятью тысячами судеб наших соотечественников, на восьмой день достиг берегов России. 7 ноября 1944 года конвой входил в портовый город Мурманск.

Встреча на родине


Утро 7 ноября 1944 года. Встреча десяти тысяч бывших советских военнопленных, прибывших на Родину, была торжественной. По случаю праздника Октябрьской социалистической революции весь порт был украшен флагами. Играл духовой оркестр, выстроился почётный караул, а на причале толпились иностранные корреспонденты. С трибуны с приветственным словом выступал перед вернувшимися солдатами генерал. Он говорил в своей речи, что страна ждёт их, нуждается в их помощи в это суровое время войны. Все воодушевились, были счастливы своему возращению на Родину и тем, что могут ей помочь, искупив своё пребывание в плену.

Под бравурные звуки оркестра бывшие военнопленные стали спускаться с трапов, а их в это время фотографировали иностранные корреспонденты. Прибывшие строились в колонны поротно и гордым строевым шагам маршировали мимо генеральской трибуны, мимо американских и английских корреспондентов прямо в город. Все были ребята сильные и молодые, одетые в новенькое английское обмундирование, все горели желанием скорее попасть на фронт.

И тут произошёл один из самых драматичных случаев в жизни Александра Согрина. Случай, который потряс и ошеломил его, привычного, казалось бы, к самым крутым и опасным поворотам своей удивительной и трагической судьбы. Он сам о нём расскажет.

«Когда покинули пристань – перед нами открылся город. Мы были поражены разбитым видом Мурманска. Весь город был в развалинах, всюду грязь. Местные жители – как тени. Рядом с нашей колонной, браво печатающей шаг, бежали оборванные, голодные ребятишки. В колонне не могли сдержать слёз при виде этих грязных, несчастных детей, идущих рядом с нами, с такими сытыми, откормленными, чисто одетыми в чужую форму. Я шёл и тоже молча плакал. Так хотелось скорее добраться до немцев, которые довели нашу страну до такого. Развалины, голодные дети... Скорей бы на фронт! Вдруг слышу, как мурманские ребятишки кричат: «Дяденьки! Куда вы их ведёте? Стреляйте их прямо тут!» Ничего не понимая, я огляделся и увидел, что город встретил нас другими почестями. На улице, по которой шла наша колонна, через каждые десять метров стоял солдат с автоматом. Раздалась громкая команда, и солдаты резко сунули нам автоматы под бок и под конвоем погнали по городу. Полная неожиданность! Пригнали нас в армейскую баню, установленную в палатках, ополоснули наскоро, остригли. Потом погнали нас на железнодорожную станцию, где захлопнули в телячьих вагонах. Сидим в них и ждём, а чего ждём – не знаем. День сидим, второй... Ни пить, ни есть. Думаем – что же, забыли про нас? Так и сидели в закрытых вагонах, пока всех 10 тысяч не ополоснули, не остригли и не запихали в состав. Наконец, на третий день услышали длинный гудок паровоза. Набитый измученными людьми состав тронулся и, стуча колёсами, притащил нас в Эстонию».

Эшелон с бывшими военнопленными прибыл в г. Таллин. Разгрузили. Здесь начались допросы – кто, чей, откуда, как попал в плен. Всех, кто не был военнообязанным, кто не призывался в армию, не принимал присягу, был с оккупированной местности – отпускали по домам. Особенно было много таких среди украинцев, белорусов, эстонцев, латышей, литовцев. Остальных держали под стражей. Кормили плохо, давая одну «баланду». Всего лишь раз в сутки, – когда утром, а когда вечером. Народу в этом фильтрационном лагере было очень много.

Когда Александра Согрина допросили, его через неделю с большой группой таких же русских направили в Латвию, в г. Ригу, где он работал на пристани, в основном, на погрузке. Поразило хорошее отношение к ним латышей, которые вместе с ними работали на пристани. Сначала жители Риги косо смотрели на них, но, узнав, что часть русских – бывшие власовцы, стали им помогать. По всему было видно, что латышам совсем не нравились советские порядки.

По прибытии в г. Ригу всем было разрешено написать короткое письмо домой. Александр отправил о себе весточку – «жив, здоров». Родные были поражены и обрадованы. Ведь два с половиной года мама и сестры не получали от Александра никаких известий. Последние два письма с газетной вырезкой о своей комсомольской роте парень отправил в мае 1942 года из партизанского отряда. А потом – тишина! На все запросы, что направляли о нём, в семью Согриных неизменно приходил ответ: «Ваш сын Согрин Александр Михайлович, находясь в партизанах, пропал без вести в июне 1942 года».

Когда роту, где находился Александр, отправили на заготовку дров для Риги, он получил письмо от сестры Кати. Она сообщила о той радости, что охватила их семью, узнавшую, что Александр остался живой. Но в том же самом письме пришло известие и о том, что молодая жена Лида ушла от его мамы, так как от мужа не было никаких известий. Сейчас Лида живёт с Павлом Худяковым, бывшим его товарищем, вернувшимся с фронта по ранению.

«Настроение моё упало, – с грустью повествует А.М. Согрин. – Надежды мои не сбылись, не осуществились. На фронт не попал, а война шла к концу. В таких, как я, не нуждались. Мы были только рабсила....»
В это время началась фильтрация, проводимая Особым отделом СМЕРШа. Появился работник этого подразделения. Особист провёл несколько допросов в роте, и вскоре Александра Согрина вызвали в Особый отдел города Риги. Едва он там оказался, чекисты набросились на него, избили, сорвали с его шеи медальон с фотографией Мими на серебряной цепочке, отобрали швейцарские часы с браслетом и бросили, обрезав все пуговицы, даже на брюках, в камеру предварительного заключения (КПЗ). Там уже было много таких, как он. Вскоре их всех вывели и, погрузив в телячьи вагоны, повезли под конвоем в Ленинград. Испытания продолжались.

В «Крестах»


Со станции Александра Согрина на «чёрном вороне» привезли в Первую следственную тюрьму, расположенную на Выборгской стороне на Арсенальной набережной Большой Невы. Эта бывшая Петербургская одиночная тюрьма начала строиться ещё при царствовании Александра III в 1884 году. В народе тюрьма больше известна как знаменитые «Кресты», из-за крестообразно расположенных двух однотипных пятиэтажных корпусов с камерами, рассчитанными на 1150 человек. В «Крестах», в этом огромном, угрюмом здании, по 500 камер в каждом корпусе, и началось для Александра Согрина долгое, тяжёлое, томительно-изнурительное следствие... Его посадили в одиночную камеру, в которой, не видя восхода и захода солнца, в мёртвой тишине, Александр проведёт пять месяцев. Вот описание камеры: «Камера очень маленькая – 2x3 метра. Койка крепилась к стене и на день поднималась. Замурованы намертво столик и табурет. Столик крохотный – 40x40 см, на котором можно было разместить лишь тарелку с баландой. Высоко вверху было небольшое оконце, снаружи которого был козырек, т.н. «намордник». Если бы ты мог подняться к окну, то мог бы увидеть только звезды. На потолке – лампочка с колпаком. По одну сторону стены проходила труба отопления, по которой заключённые иногда переговаривались с соседними камерами, выстукивая чем-нибудь тяжёлым азбуку Морзе. Как радист, я хорошо знал эту азбуку, но, сломленный свалившимися на меня несчастьями, никогда ни с кем не перестукивался. Не хотелось знать, кто находится справа и слева от моей камеры, хотя выстукивание явно слышал. В дверях «волчок», круглое отверстие, в которое постоянно заглядывал надзиратель. Спать разрешалось, не закрывая головы и рук (чтобы заключённый не мог перекусить себе вену)».

Условия пребывания в знаменитой ленинградской тюрьме были очень тяжёлыми. Кормили отвратительно. «Давали баланду из каких-то отходов, черный хлеб, хотя «хлебом» нельзя его назвать, иногда вонючую рыбу и кружку кипятка», – вспоминал свой рацион Александр Михайлович.

На допросы выводили всегда ночью, после отбоя. Не успевает человек заснуть, приходит надзиратель и ведёт к следователю. По пути – тяжёлая тишина, в которой даже шагов не слышно. Если кого-то из заключённых ведут навстречу, немедленно ставят лицом к стене. В кабинете следователя, как обычно, для тебя приготовлен «особенный» вмурованный стул. Начинается допрос.

«На допросах я говорил, ничего не скрывая – что было, то было, – рассказывает Александр Михайлович. – Но следователю этого было мало. Выслуживаясь перед своим начальством, следователи заставляли нас, заключенных, оговаривать себя, приписывать себе «тяжкие преступления», которые могли подвести нас под высшую меру наказания. Когда следователь мне что-то приписывал, я отвечал, что этого не делал, не соглашался. Тогда следователь, просто чтоб не марать о меня руки, ставил в нишу, сделанную в стене. И говорил: «Становись лицом к стене и подумай...» А что думать, если я этого преступления не делал. Так стоишь всю ночь и «думаешь» о том, что не было, а следователь сидит за столом, читает газету, книгу или перелистывает свои бумаги. Когда до подъёма остаётся какой-то час, он нажимает кнопку: «Уведите!» Надзиратель приводит меня всего одеревенелого в камеру, опускает койку, но только я ложусь, не успевая заснуть, как раздаётся сигнал «Подъём». И так каждую ночь, а днем – не уснешь. Сидишь до вечера на крохотном табурете, чуть наклонишься на столик, сразу открывается «волчок», и надзиратель железным крючком, длиной в метр, зацепляет и поднимает тебе голову, чтобы ты сидел прямо.

Но были перерывы, когда меня не вызывали к следователю. Наверное, уточняли мои показания. Родным уже сообщили, что я – «изменник родины». Боже мой! Бедная моя мама! Что она пережила, услышав это! В мае 1942 года ее все селом благодарили в клубе за сына, который бьет фашистов в партизанах, сейчас же вся Белоярка косо смотрела на неё, как на мать предателя.

Вскоре снова возобновились «дознания». Опять ночи без сна, опять допросы. Раз прихожу, и следователь указывает мне садиться на стул, а на спинке стула яркая эмблема РОА! И всё повторяется снова. Брали на измор. Не помню, что я один раз сказал следователю, но тот встал, подошёл ко мне и как вдарит мне под ложечку. Я кубарем слетел со стула, моё дыхание остановилось, воздуха нет, в глазах потемнело. Лежу и встать не могу. Надзиратель кое-как увёл меня в камеру. Внутри все болело, все внутренности. Думал, сдохну, но отошло. За всё время допросов это был единственный случай рукоприкладства. Нас брали на выносливость, на измор, на выживание, давили морально, а это страшнее побоев. Ни днём ни ночью не давали покоя, а это было не день, не два, а месяцы».

Впрочем, среди следователей и надзирателей попадались разные люди. Так, была надзирательницей одна женщина, жалевшая молодого Александра, который по возрасту годился ей в сыновья. Каждый раз в своё дежурство она передавала ему немного настоящего хлеба, давала ночью спать спокойно, не сдергивая одеяло с головы и рук. А днём Александр мог дремать, уткнувшись лицом в столик.

Но есть предел человеческому терпению. Александр Согрин уже с трудом поднимался к следователю и еле спускался в свою камеру. Жить не хотелось. Было одно стремление – положить конец всем этим мучениям. Стал наговаривать на себя то, чего не было, – то, что когда он скрывался с ребятами в лесу, у них были пулемет и винтовки, что он сам добровольно сдал оружие «самоохранникам», что он был активным участником борьбы против белорусских партизан и всё такое прочее... Заключённый Согрин соглашался со всем. Говорил то, что было нужно следователю, и не перечитывал показания, только расписывался в нужных местах протоколов допроса.

Наговаривая на себя, ослабевший и больной Саша Согрин мечтал попасть в камеру «смертников» (по прибытии в «Кресты» его с ней знакомили – он провел в ней сутки). Думал ускорить свое следствие, надеялся получить высшую меру и избавить себя от мучений и позора. Но судьба распорядилась по-другому. Получив необходимые сведения, довольный следователь, добившийся своего, сказал измученному Согрину: «Умереть хочешь? Нет, девять грамм от тебя не уйдет. Ты ещё на страну не отработал...»

Следствие было закончено, и совсем ослабевшего Александра перевели в тюремную больницу «Газы». Там не было камер, а лишь перегородки, отгороженные ширмами, где могла поместиться только койка заключённого. По сравнению с «Крестами» в «Газах» кормили гораздо лучше, в помещении было светлее, чище матрац, одеяло и подушка. Примерно через неделю глухой ночью к кровати больного Согрина подошли два особиста. Разбудив больного, торжественно зачитали ему приговор «тройки»: «Осужден Ленинградским СМЕРШ по статье 58-1б сроком на десять лет. Обжалованию не подлежит». Александру Согрину не хватило сил ничего ответить...

Север


День Победы 9 мая 1945 года – самый запоминающийся день для тех, кто его встретил. Я записывал воспоминания многих ветеранов, и все они, бывало, даже в ярких, поражающих память подробностях описывали этот самый радостный праздник 60-летней давности. Александр Михайлович Согрин тоже никогда не забудет это число. А встречал он светлый День Победы очень трагично: «В этот памятный день возили меня в «черном вороне» по всему Ленинграду от тюрьмы к тюрьме – из больничной тюрьмы «Газы» в пересыльную тюрьму «Арсенальная-9». Весь Ленинград ликовал, пришла долгожданная Победа, а я думал: «Проклятая наша судьба». Снова мысленно вспоминаю: День Победы, радостный Ленинград и «черный ворон». День 9 мая 1945 года для меня особенный».

В пересыльной тюрьме «Арсенальной-9» Александр Согрин находился в общей камере, где были битком набиты люди всех мастей. И политзаключенные и потерянный мир – ворье, убийцы, урки. Последние сняли с Александра тёплый английский свитер... Кормили три раза в день, на всех была одна параша, в виде простого ведра. Дней через десять заключённых ещё раз провезли по Ленинграду в «воронках» и на железнодорожном вокзале поместили в привычные уже телячьи вагоны. Эшелон с заключёнными, дав гудок, отправился на север, в глухую тайгу Архангельской области. Александр Михайлович не помнит, на какой станции их выгрузили, дальше они много шли пешком, прибыв прямиком в рославлевский лагерь.

«Как прибыли в лагерь, – рассказывает Александр Михайлович, – сдали свое английское обмундирование. Одели нас в арестантскую одежду: бушлат, брюки, пиджак, шапку и чуни, сшитые из резины старых машинных скатов. Черт знает на что они похожи! Ни лапти, ни чуни с большими рантами. Попадет нога, обутая в такую чуню, между бревен. Туда свибрирует свободно, а обратно уже не вытащишь, приходится разуваться... Заключенный имел свой номер на белой тряпочке, которая пришивалась к шапке и на левой стороне груди. При утренней и вечерней проверке отвечали не фамилию, а свой номер, за утерю или порчу которого ждал карцер. Свой номер я не запомнил – знаю лишь, что был он четырёхзначный и начинался на 8 – «8???». Я уже был не Согрин...»

Климат был очень сырой. Хоть снега и выпадало много, всё равно под ним была вода. И всю зиму у заключённых были мокрые ноги. Особенно трудно приходилось весной, когда таял снег. Александр Михайлович вспоминает: «До места работы приходилось переходить через воду. Подходишь к тому месту, и передние сразу бегут, шлепая этими лаптями. Брызги летят со снегом во все стороны. Спешишь быстрее преодолеть это препятствие. А после сбрасывай быстрее чуни, выжимай портянки – ноги ледяные. После чего переходим на бег, пока не отойдут ноги. И так каждый день».

Жили побригадно в бараках, которые после вечерней проверки закрывались снаружи на замок. В нашем бараке находилась и сушилка, куда после проверки и ужина сдавали одежду, и каптёрка, куда мы сдавали личные вещи и гражданскую одежду, в которой приехали в лагерь. В окнах – решётки. На ночь заключённым ставили «парашу», чтобы ночью могли оправляться. Утром дневальный выносил это ведро. Спали на двухъярусных нарах, состоящих из соединённых вместе железных коек. «Нижние места всегда занимали бригадир, его «шестёрка», который обслуживал бригадира, имея за это лишний черпак баланды, те, кто, получая посылки, делились с бригадиром, а также внизу спали урки, которые хоть и не работали, а жрали досыта. Мое же место было всегда наверху. Клопов в бараках было как мурашей! Всё мазали соляркой, но не помогало».

Александр Согрин попал в бригаду Опрышко. Нарядчиком там был Сухарев из заключённых. Воспоминания остались не самые лучшие: «Этого здоровенного хохла Опрышко мы за глаза звали Конская голова, Большая голова, Большие желтые зубы. Здоровенный детина. Настоящий бугай. Никто не любил его. Он был вредный и обижал слабых. В бригаде он старался меня удержать, ведь я был неплохим лесорубом – работягой. Я всё старался заработать «3-3». Часто я схватывался с Опрышко. Бывало, не дают сахар целый месяц и более. А если и дают (а сахар всегда давали рассыпной), то одному сыплют больше, другому – меньше. Я не вытерплю и обязательно скажу: «Почему такая несправедливость? Вот сюда надо добавить и сюда». Спорил я и тогда, когда его «шестёрка», получая хлеб с хлеборезки, снимал у ребят довески, которые накалывались сверху на пайку щепками, причём их специально делали в виде спичек. Эти указки очень не нравились Опрышко. Но он всё равно старался держать меня в своей бригаде, ведь считал «работягой», часто давал мне специально горбушку, во время дележа хлеба. Такую горбушку можно было подольше пожевать.

А с сахаром бывало так. Получишь за целый месяц 270 грамм, залезешь на нары, развернёшь тряпицу, лизнешь раз-другой, ну и пошло. Не можешь остановиться, пока весь не слижешь. Наутро у тебя обязательно поднимается температура.

Что говорить, всегда чувствовал себя голодным. Иногда болезненными спазмами до боли сводило желудок, щемило под ложечкой, и во мне всё дрожало – но я терпел...»

В столовую ходили бригадой, где выдавали «гарантийную» норму, а хлеб с хлеборезки приносил лично бригадир с «шестёркой». Александр Михайлович на всю жизнь запомнил норму «гарантийного» пайка заключённого: «В него, помню, входили 400 грамм хлеба из каких-то отходов, и хлеб был чёрный и тяжелый, словно глина. Давали 200 грамм каши из «магары» – крупы, похожей на пшено, но без вкуса и очень твердой. Полагалось 5 грамм жира и 9 грамм сахара. И, естественно, пол-литра черпака баланды из сушеной картошки. Это гарантийный паёк на сутки. В столовой в проходе стояла бочка хвойного настоя, и прежде чем получить паёк, нужно было обязательно выпить кружку прегорького настоя хвои. Не выпьешь – не получишь пайку. За этим даже присматривал специальный «вышибала». Хлеб давали утром. Хочешь, дели и оставляй на вечер. Но делить-то, собственно, было нечего. Летом варили «Иван-чай», от которого чернели зубы и наши деревянные ложки. Иногда привозили морские отходы – прессованную треску, моржатину и бочки с засоленными дельфиньими головами, из которых готовилась жидкая баланда. Давали моржовый жир, не очищенный и такой противный. За все пять лет на севере я не наедался досыта. Табаку заключенным не давали, и за спичечную коробку махорки можно было выручить пайку хлеба. Так, кто получал посылки с табаком – тот редко был голоден.

На этом пайке, конечно, ты не работник. А надо было работать, чтоб получить добавочное питание. Заработать «3-3» – это значило добавочные 300 граммов хлеба, 300 граммов каши, 15 граммов жира и 27 граммов сахара. Вкупе с гарантийным пайком выходило 700 граммов хлеба, 500 граммов каши, 20 граммов жира, 36 граммов сахара.

Чтобы получить паёк, нужно свалить, очистить, раскряжевать, стролевать, обрубить и сжечь сучья. Чуть ли не 6 кубометров одному. Пилили лучковыми пилами долготьем по 6 метров. Многое зависело от бригадира, какой он отведёт лес. Хорошо, если лес строевой... И ещё зависели от блатных, которых хватало в бригаде. Мы и за них отрабатывали, ведь бригадиры боялись урок. Выписывали им «3-3», а те только сидели у костров. Были такие случаи: положат блатные неуступчивого бригадира головой на пень – и нет головы. Творился полный произвол».

Старался заработать «3-3» и Александр Согрин, ведь очень хотелось есть. Но на такой работе человек быстро слабеет. В году раза два приходилось быть «фитилём» (так называли ослабевшего, истощенного человека).

«Направляют тебя в санчасть на осмотр. Там тебя не прослушивают. Заходишь к врачу, поворачиваешься к нему задом, спускаешь штаны. Вот и вся комиссовка. Посмотрит врач на твой зад, а там кожа и кости, мяса-то совсем нет. Тогда прописывают тебе легкий физический труд (ЛФТ) и оставляют в зоне. Определяют тебя дневальным в бараке или дают какую-нибудь лёгкую работу».

Александру Согрину очень повезло. Врачом оказался его земляк из села Чумляк, арестованный и осужденный «за вредительство» ещё в 1937 году. Он некогда хорошо знал врача из с. Белоярского Петра Гавриловича Абрамовских и сразу отнёсся с пониманием и заботой к своему земляку. Александр отдал врачу свою английскую шинель, которую удалось раздобыть из каптерки, и врач в благодарность всячески старался по возможности задержать истощенного парня в зоне, не отправлять на изнурительный лесоповал. Когда была возможность, то вводил ему глюкозу для поддержания сил.

Так Александр и выжил, хотя умирало на зоне очень много. Спас Согрина и труд. Ведь он был настоящий «работяга». А умирали в основном те, кто совсем опустился, кто ходил по помойкам, пил солёную воду... Потом они пухли и умирали.

«Трудно пришлось мне на севере за пять лет. Все мои усилия были направлены на одно – ВЫЖИТЬ! Я не взрывался, как некоторые, когда, казалось, терпеть было невозможно, не возмущался скверной кормёжкой, непосильной работой, людской несправедливостью. Стискивал зубы, которые у меня тогда ещё оставались, и ТЕРПЕЛ!

Пожалуй, не было на свете такой каторги, которую я не научился бы претерпевать, но вот к холоду не мог привыкнуть, страдая от него и на войне, и на Севере. За свою жизнь мне пришлось намёрзнуться как никому другому!»

Наверное, через год после второго «отдыха» Александр Согрин попал сучкорубом в другую бригаду, состоящую преимущественно из прибалтийцев: эстонцев, латышей, литовцев. Русских было очень мало. Бригадиром был мощный эстонец Орулайд (некогда чемпион Эстонии по боксу). Эта бригада гремела по всему ГУЛАГу, выполняя нормы на 300 и более процентов. Бригада была очень дружная, сильная и занимала весь барак. Само лагерное начальство относилось к Орулайду и его товарищам неплохо. Им выдали уже электропилы и, чтобы не снижать показатели этой образцовой бригаде, стали всячески облегчать работу. Отводили им участок, на котором уже другие заключённые сделали проходы и каждое дерево очистили от снега – только вали.

Случился, правда, неприятный случай с электропилами. Обрубая сучки, Александр не заметил и перерубил главный провод, скрытый в толстой хвое. Все пилы разом заглохли. Александр был страшно напуган – ведь могут приписать диверсию. Мастера быстро исправили кабель, и визг пил вновь нарушил таёжную тишину. Но вечером на зоне оперуполномоченный учинил строгое дознание и многое наговорил на заключённого, заставляя сознаться, что тот перерубил кабель умышленно. Хорошо, что заступились нарядчик Сухарев и сам знаменитый бригадир. Опер отстал от Согрина.

Бригаде Орулайда разрешали получать из дома большие посылки. А в них, в основном, сало, масло, сыр, консервы, курево. Все посылки, которые приходили к ним в лагерь, заключенные бригады Орулайда забирали себе. Полученные из дома продукты они не сдавали в каптерку, а приносили в барак.

Вновь прибывший новый начальник лагеря – майор – решил с помощью этой дружной бригады прижать всех блатных, всё ворье в зоне, которое уже окончательно обнаглело, не работало, отнимало посылки у простых заключённых. Руками «западников» начальник и решил навести порядок внутри зоны. И однажды такой случай представился. Бригада пошла в столовую, оставив дневального в бараке. В это время в барак ворвалось ворье и давай шерстить посылки. Дневальный выскочил в окно, прямо через стекло, и прибежал в столовую. Вся бригада Орулайда бросилась в барак. Что там было! Прибалтийцы устроили целую бойню. Троих урок забили насмерть. С главным «паханом» дрался сам Орулайд. Блатной откусил эстонцу палец в драке, но Орулайд осилил и загнал урку под нары. Вскоре на шум прибежали надзиратели и сам начальник лагеря. Бригаде ничего не сделали за убийство блатных.

Начальник–майор недавно прибыл в лагерь и особенно строг был к этой блатной «неработи», которые ничего не делали, а только жрали чужие пайки. Вот тут-то начальник лагеря отыгрался на блатных. «С того случая, когда блатные заключенные останавливались у проходной, выходя на работу, начальник им говорил: «Я вас заставлю травку щипать». А они кричали: «Начальничек, нет рукавиц». Тот отвечает: «У кого нет рукавиц? Сейчас вам каптер выдаст». Заводит их в проходную, и там им надевают наручники. Так в наручниках урки идут до места работы. Но и там всё равно только сидят у костра, корчатся в наручниках, но не работают».

Разрешалось писать домой только одно (!) письмо в год и то в несколько слов: «жив-здоров». Письма тщательно проверялись цензурой, так что не распишешься. Мама, получая письмо сына, неизменно плакала.
«За все время пребывания на севере мне писала мама, Павел Андреевич и сестра Катя. Остальные сестры, зятья и брат Виктор не написали мне ни строчки. Боялись иметь со мной связь, как с изменником Родины, но я на них не обижаюсь. Время было такое... А вот перед Павлом Андреевичем и Катей – в большом долгу. От них и от мамы я получил несколько небольших посылок. Но что мне могли послать в архангельские леса в то время – только крупы да сухари... Когда приходила такая посылка из дома, бригадир не обращал на неё внимания. В каких-то сухарях и крупе он не нуждался. Я делился с такими же простыми заключёнными, как и я. Посылки уже не было через два дня. Родные мне помогали не столько посылками, сколько небольшими письмами, которые вселяли в меня надежду».

А поговорить толком в лагере было не с кем. Александр Согрин жил замкнуто. На зоне находилось немало «стукачей», которые вынюхивали, подслушивали разговоры и находили недовольных. Потом доносили начальству, предавая своего соседа по нарам. Правда, некоторые из таких «стукачей» платили своею жизнью за доносы...

За пять лет, пока Александр Согрин находился в лагере, было несколько побегов. Бежали не из самой зоны, а с места работы, где валили лес. Если кто убегал, то в тайгу заключённых не выгоняли, держали за «колючкой», пока не изловят беглеца. Но выбраться из архангельской тайги было невозможно. Оголодавший и измученный заключенный обязательно заходил где-нибудь в населенный пункт. Его сначала укрывали, а потом сообщали в органы. За это хорошо платили местным жителям. «А когда поймают такого беглеца, который получал второй лагерный срок, обязательно покажут нам, остальным заключенным, – рассказывает Александр Михайлович. – Выстраивают весь лагерь в две шеренги и между них проводят беглеца. Боже, одни клочья одежды, лоскутья кожи на нём, все порвано собаками. А начальство – смотрите, мол, что будет тому, кто посмеет бежать! Любуйтесь, заключенные».

Были случаи, когда Александр Согрин чуть не погиб. Вот его рассказ об одном тяжёлом испытании, которое ему удалось пережить. «Как-то раз зимой наша бригада пошла с другим конвоем на вырубку лесной зоны для нового участка. Ведь прежде, чем бригады заключенных придут в тайгу на работы, надо для этого подготовить просеки шириной двадцать метров. С просеки убирается всё, пни срезаются очень низко, сразу ставятся вышки для охранников. Сосны пришлось валить скученно, все подряд, так как охрана не разрешала отходить в глубь тайги. И случилась со мной беда. Сосны валили быстро, спешили, и я, сучкоруб, не успел перепрыгнуть через только что сваленную ель, как меня прихлопнула падающая вторая, накрыла и вдавила в снег. Вытащили, откопали меня ребята, оттащили в сторону, положили на бушлат, укрыв вторым. Так целый день я и пролежал до вечера укрытый бушлатами. Страдал от невыносимой боли, ломоты во всём теле. Вечером ребята сделали носилки и пять километров на руках несли меня обездвиженного до зоны.
Рентгена в лагере, конечно, не было, и врач сказал – «трещина таза, повреждение правого бедра». Боли не давали покоя, ходить не мог, держалась температура. Я лежал в своем бараке, где мне уступили место на нижних нарах, а дневальный носил мне гарантийный паёк. Часто вспоминал дом, родных, с которыми встречался во сне. Не хотелось умирать здесь. Думал и о том, что думают обо мне мои земляки, близкие. Мне хотелось выжить. Найти дома весной покой, не слышать эти тревожно-глухие стоны тайги… Вернуться на родину и умереть...

Очень долго не мог встать на ногу. Ребята сделали мне костыли, на которых я помаленьку стал ковылять, а позднее на костылях стал дневалить в своём бараке. Долго ещё болела моя нога, и я ходил, хромая, с палочкой. Так, опираясь на палку, ходил в тайгу, где работал в бригаде кострожёгом. Надо сказать, это ответственная работа – кострожёг должен знать, как развести огонь в любую погоду, и сжечь на участке всё без остатка.

Еще раз пришлось полежать в санчасти с высокой температурой – воспаление легких. Позднее узнал – очаговый туберкулез правого легкого».

Вскоре в конце пятилетнего срока заключения в лагере стало спокойнее. Женщин с зоны убрали. Также угнали всех «блатных» В зоне остались одни политзаключенные.

В 1950 году Александр Согрин был переведён на работу в Казахстан.

В Казахстане


Снова заключённых поместили в телячьи вагоны и повезли в неизвестном направлении. И надо же было так случиться, что эшелон прошёл через станцию Чумляк рядом с Щучьим. Ровно десять лет прошло с тех пор, как с этой небольшой станции проводила в армию Александра Согрина его молодая жена Лидия Павловна. Сердце заключённого сжалось от боли.

«Я вцепился в решётку и смотрел в окно. Всего в 25 км от этой станции был мой дом, где ждёт меня мама! Там моя Родина!!! Эшелон несся мимо, а у меня слёзы неудержимо текли из глаз. Я плакал, а на стыках рельс колеса вагона как будто выговаривали мне: «Поплачь... Поплачь... Поплачь...»

Разгрузка проходила на станции Старой Караганды, потом пешком шли до города Чурубай-Нура. Там те же бараки, такая же ограда, обнесенная колючей проволокой, и вышки. Разница в том, что вместо шумящей тайги была голая казахстанская степь, снежные бури. Раньше в этом лагере содержались немецкие пленные, и сразу за колючей проволокой находилось их большое кладбище. Наши заключённые удивлялись тому, как было оно ухожено. Все могилы шли аккуратными ровными рядами, на каждой стоял невысокий четырёхугольный столбик с надписью, кто тут похоронен. Но кладбище мрачно поражало ещё своими размерами. Словно весь немецкий лагерь внезапно перемёр.

Работа предстояла тяжелая. У г. Чурубай-Нура открывались новые шахты, и заключённым необходимо было пробивать шахтные стволы, углубляясь всё глубже и глубже. В саму шахту Александр ни разу не спускался – от непосильного труда на Севере, когда Согрин делал тройную норму в сутки, у него стало барахлить сердце. Врачи выписали ЛФТ – легкий физический труд и оставили работать на поверхности. Там Александру пришлось выполнять разные работы, но в основном быть ледьевым. Включал и выключал клети, снующие вниз и вверх по стволу шахты, принимал бадьи с грунтом и опускал их вниз.

Из их лагеря в ясные дни можно было увидеть бараки другого далёкого лагеря за-ключённых. Оказывается, что зэки там работали на ядовитых медных рудниках. Тот, кто туда попадал, уже не выходил живым.
На пробивке стволов шахт заключённые поработали месяца четыре, а потом их перебрасывают на строительство новой Караганды.

«Я попал в строительную бригаду, где бригадиром был всё тот же Опрышко, – вспоминает Александр Михайлович. – Нас возили в закрытых машинах на строительство новой Караганды. В грузовик очень плотно садилось в кузов 25 человек, по пять человек в ряд. Кабина была отгорожена решетками, где помещались охранники с автоматами. Сопровождали и 2 человека с овчаркой.

Я находился в бригаде каменщиков. Специальность «каменщик–штукатур». Надо сказать, очень быстро овладел этой специальностью и вскоре уже был мастером кладки, получив шестой разряд. Бригадир Опрышко ставил меня на ответственные места – где надо класть углы здания, оконные проемы, карнизы. Я работал быстро, очень часто выкладывая трудные места на глазок, без применения отвеса. Подсобникам было гораздо тяжелее, чем мне, ведь всё подавалось вручную.

Голода я уже не ощущал. А главное – что увидел здесь, совсем рядом окружающую меня волю. Проезжая в закрытой машине, слышал голоса свободных людей, их смех. Воля звала меня, манила и теребила душу. Мне стало во сто крат труднее жить, видя свободу. Но я стал оживать. На севере ведь переносил все те годы, не думая ни о чем. Был я там, как животное, и знал лишь одно – работу и думал только о еде.

А тут совсем другое. Мне захотелось жить, быть вольным человеком. И как рвалась моя душа! С высоты строящихся этажей смотрел я на волю и часто пел одну и ту же песню: «Далеко, далеко, где кочуют туманы». Пел громко, с тоской. Бригадир Опрышко часто кричал на меня: «Хватит орать-то. Видишь, раствор пропадает». Но я не беспокоился – в бригаде я считался из лучших работяг...»

Как сам признаёт Александр Михайлович, – свалял дурака. Он начал делать рекорды по кладке кирпича. Старался в день класть по две тысячи кирпичей. А иногда за смену укладывал в глухую стену до 4 тысяч кирпичей. Работал без роздыха, и два человека подносили раствор, а двое подавали кирпичи. Старался заработать знаменитые «3-3». Только вместо увеличения продовольственного пайка, как на Севере, здесь, в Казахстане, это означало – отработаешь день, а засчитывается 3 дня. Александру осталось пробыть в заключении пять лет. Но если он регулярно будет выдавать норму «3-3», то, благодаря таким зачётам, на волю он сможет выйти через один год, шесть месяцев и шесть дней... Веря в эти зачёты, Александр старался не покладая рук, участвуя в строительстве многих красивых зданий Караганды. Но все эти «3-3» ушли в никуда, и долго-жданную свободу Согрину не удалось приблизить. Сменилось начальство лагеря...

Режим в лагере, который находился рядом со старой Карагандой у посёлка с ироничным названием Вольный, был такой же строгий. Все носили свои номера, охрана грубила, пища была плохая. Но вскоре, как рассказал Александр Михайлович, произошло следующее.

«Однажды в лагере произошло ЧП. Жила на зоне собака Борзик. Все мы относились к ней ласково, так же, как и она к нам. Угощали сахаром. Борзик постоянно встречал и провожал нас у проходной. И вот однажды начальник лагеря взял и пристрелил ее: «Развели здесь собак!» Это было последней каплей нашего терпения, и все заключённые взбунтовались. На другой день ни один заключенный не вышел на построение. Начальник лагеря был в бешенстве: «Бунтовать вздумали? Я вам покажу бунт!!!» Прибыла воинская часть. Но что они могли сделать с нами? Не будут же всех стрелять. А были среди нас смелые, которым на всё наплевать.

Дошло до высшего начальства. В зону прибыла проверка. Все заключённые говорили прямо, не боясь, что и как. Конечно, дело было не в собаке, а причина крылась в произволе со стороны начальства и охранников, которые творили, что хотели. Всё же утихомирили заключенных и пообещали дело уладить. Мы вышли из зоны на работу, а когда вечером вернулись, то узнали, что начальника и всех надзирателей заменили. Бараки с тех пор перестали закрываться, и параши на ночь не ставили. Со всех окон сняли решётки. По разрешению нового начальника лагеря мы принесли в зону щенка Жучку.

Вскоре в наш лагерь из Караганды приехали артисты. Исполнялись песни «Синий платочек», «Бьется в тесной печурке огонь», «Раскинулось море широко» и «Далеко, далеко, где кочуют туманы», которую я часто пел. Заключенные со слезами на глазах слушали эти песни. Я с грустью вспоминал ту русскую певицу, которая пела нам эти песни во Франции. Всё это ложилось на сердце.

Правильно говорят: сердце не камень. И я не мог унять боль души, вызванную тоской по родине. Как-то лагерный врач мне сказал: «Тебе нужно сменить климат. Отрицательно он действует на тебя (видимо, имел в виду лагерь). Если куришь, нужно бросить». Я призадумался. Был у меня друг Николай, ещё по Северу. Сказал я ему: «Давай, Коля, бросим курить! Дожить надо до возвращения...» Решили мы с ним не курить. Заключили между собой договор – если он закурит, я у него забираю месячную норму сахара и весь доппаек, а если я закурю – он забирает у меня все это. И вот был четверг (запомнился мне этот четверг). Целый день Николай был хмурый, неразговорчивый, а я все подшучивал над ним. Когда вечером завели нас в зону, он быстро, чуть не бегом пошел вперед. Ребята кричали: «Сашка, смотри, дружок-то курить побежал». А Николай взялся за дверную ручку барака и упал замертво. Так ушел из этой жизни мой друг Николай...».

Из товарищей, с которыми Александр Согрин провёл в лагерях 10 лет, остался лишь Сергей Петрович Филин. Именно он в архангельском лагере вытаскивал искалеченного Сашу из-под рухнувшей на него ели. Они дружили, но никогда не рассказывали друг другу, за что оказались в заключении. Филин в войну, вроде, был лейтенантом. Судьба Сергея Филина после освобождения сложилась далеко не лучшим образом. Он сразу завербовался опять в тайгу на лесоповал на север Свердловской области, станция Сосьва. Объединённые памятью о тех трудных годах, товарищи долгое время переписывались. Когда в 1956 году у Александра родился сын – он назвал его Сергеем, а своему сыну Филин дал имя Александр. 

Выход на свободу


И вот наступил тот день, которого Александр Согрин ждал 10 лет, – 9 ноября 1954 года. Выход на свободу! Выйдя за проволоку, Александр всё оглядывался, ему не верилось, что он на воле. Стремление постоянно оглядываться вошло в привычку за долгие годы. Как сам говорит бывший заключённый: «Одного мне хотелось тогда – выжить, вернуться на родину, взглянуть на все мне родное и – умереть».

Но воля оказалась не совсем вольной. Выехать на родину не разрешили. Как «бывшему изменнику Родины» Согрину A.M. определили пожизненное место жительства в отдаленных районах Советского Союза. А дома так ждала его мама!

Александр завербовался каменщиком на строительство ТЭС г. Темиртау. Ему выдали спецодежду (и это была его единственная нормальная одежда), дали общежитие и приказали каждый месяц отмечаться в комендатуре. Долго трудиться не пришлось – истощённый после длительного заключения организм с трудом справлялся с тяжёлой работой, когда надо было рыть огромный котлован и всё бетонировать. Уже через полгода Александр лежал в местном стационаре с тяжёлым воспалением лёгких...

Родные не забывали Александра. Мама, сестра Катя с мужем Павлом посылали ему посылки и денежные переводы, помогая встать на ноги. Брат Виктор с Клавдией Ивановной прислали 450 рублей. Так, понемногу, с этой помощью, недавний заключённый привёл себя в божеский вид, купил недорогой костюм, валенки, пальто и уже мог выйти в город.

Познакомился Александр с хорошенькой девушкой Аней Вислобоковой, которая работала лаборантом в «Заготзерно» в Темиртау. Она жила вместе с матерью, младшие сестры – Лида и Рая – учились. Отец погиб в начале войны.

Судьба, словно за многолетние его муки, дарила Александру Согрину одну радость за другой. В первых числах марта 1955 года приехал к нему родной брат Виктор, с которым не виделись целых 16 лет. С работы Александра прораб сразу отпустил. Братья пошли в горсад и целый день провели в разговорах, несмотря на то, что было холодно. А поговорить было о чём! «Брат Виктор (так все его звали, хотя по метрикам он – Виталий) из дома привез хорошей настойки. Выпили и закурили. Брат рассказал о своей судьбе, которая сложилась не слаще моей. Он был на финской войне, где за геройство награжден медалью «За отвагу».

Участвовал в боях в Великой Отечественной войне. Попал в плен и тоже испытал там все муки ада. Вернувшись домой после плена, сначала числился как участник войны, а когда была проверка документов участников Великой Отечественной войны, то оказалось, что по документам таковой не числится. Везде писал Виктор, но сколько ни хлопотал об этом, даже слушать не хотели. А свидетелей нет, чтоб подтвердить, что, действительно, воевал. Часть, в которой он находился, была в окружении и полностью погибла. Вот так сейчас и живет. Очень обидно – за что воевал на двух войнах?

Но радость встречи с братом не пришла одна. Вернувшегося поздним вечером в общежитие Александра ребята встретили сообщением: «Утром тебе приказано явиться в комендатуру». От таких сообщений редко ждали хорошего. Александр грустно усмехнулся брату – вот, мол, браток, даже помереть не дадут спокойно, только недавно был у них.

На следующий день пришли в комендатуру. Виктор остался в зале, а Александр сразу направился к коменданту-казаху. Тот встретил хмуро: «Вот по какому поводу я тебя вызвал. Судимость твоя снята и тебе разрешен выезд. Можешь вернуться на родину...» Потом помолчал и заявил язвительно: «Если есть она у тебя – Родина-то». Вредный был этот казах, смотревший на бывших заключенных, особенно из числа так называемых «пособников», волком. Согрин аж пошатнулся, он не мог поверить этому! Ему разрешают вернуться домой! Тем временем комендант выписал пропуск в Караганду и недовольно буркнул:

«Сопроводительные документы получишь там». Александр вышел и сообщил обо всём брату, но до самого ещё ничего не доходит.

На следующий день он вместе с братом поехал в Караганду, откуда проводил Виктора домой, наказав, чтобы дома ничего не говорил. Все еще не верилось в случившееся. Потеряна была вера-то. А вдруг опять что-нибудь произойдёт? Мать бы этого не пережила.

Но всё оказалось правдой! Дали Александру Согрину необходимую справку, там он сфотографировался и сразу же вернулся в Темиртау. Расчёт произвели очень быстро и уволили уже 9 марта 1955 года. Задерживать Согрина не стали, ведь на его примере начальник отдела кадров стимулирующе гордо говорил вновь завербованным, вышедшим из лагеря: «Вот, видите? Немного человек поработал, и разрешили выезд на родину». Проработал же Александр чуть более 4 месяцев.

А 36-летний Александр Согрин спешил срочно уехать отсюда, чтобы «забыть все и дать отдыха душе». К своей девушке Ане забежал ненадолго, успев сказать: «Жди меня! Я вернусь к тебе!» Скорее, скорее домой!

Возвращение


Билет Александр взял сразу до ст. Чумляк. Все немногочисленные вещи уместились в небольшом фанерном чемоданчике, который Согрин самолично изготовил ещё на севере (этот типично «зэковский» чемодан хранится в доме Согриных до сих пор).

Рассказывает Александр Михайлович: «Прибыл на ст. Чумляк. В волнении хожу по станции, спрашиваю, как попасть в Михайловку, и ищу попутчиков. Там жила моя мама у младшей дочери Кати с зятем Павлом Андреевичем, который работал продавцом. И вдруг встречаю знакомое лицо. «Извините, – говорю. – Вы – Соколов Михаил Николаевич?» «Да, откуда вы меня знаете?» – удивился он. – «Не узнаешь? Согрин я! Александр!» И тут мы обнялись с ним со слезами на глазах. Это был мой зять, муж старшей сестры Антонины. Конечно, где же он мог меня узнать? Не виделись с ним 18 лет, тогда я был совсем молоденький пацан, когда он уходил в армию. А его я узнал по тем фотографиям, которые они мне с Тоней присылали в лагерь. Оказывается, Михаил был в Щучье на совещании. Доехали электричкой до ст. Каясан, где у него стояла лошадь. На дорогу он взял чекушку вина и... Поехали!!! Закружилась моя голова, с радостной тревогой стучало мое сердце. Вот оно, всё родное моё! Перелески, поля и луга.

Приехали в Первые Чесноки и заехали к сестре Зое с мужем, моим зятем Ивановым Алексеем Афанасьевичем, который был председателем колхоза. Задерживаться не стали, я так спешил к маме. Алексей Афанасьевич запряг своего Жара. С ветерком приволок меня во Вторые Чесноки. Встреча со старшей сестрой Тоней Соколовой. Радость и слезы. Побыл, наверное, с час. Уговаривали остаться, но мне хотелось скорее встретиться с мамой, и Алексей Афанасьевич на своем Жаре напрямик по бездорожью, снега на полях лежало еще много, доставил меня в Михайловку.

Как счастливо плакали все, особенно мама! Ведь столько лет ждала она меня!!! Мама плакала, не отпуская меня от себя. До утра не спали. Утром Алексей Афанасьевич уехал обратно в Чесноки».
Постепенно Александр начал привыкать к ВОЛЕ. Побывал в с. Белоярское, где встретился с братом Виктором, с сестрой Нюрой и зятем Александром Степановичем Худорожковым. Пробыв в Белоярке три дня, встретился и со своей крёстной – Анастасией Худорожковой. Именно из её дома он в 1940 году уходил в армию. Здесь у неё молодой Саша провел последнюю ночь со своей женой Лидой. И так вот случилось, что через 15 лет именно у этой самой калитки он вновь повстречал свою бывшую супругу, которая уже после полгода его довоенной кадровой службы перестала ждать.

Тяжёлая была встреча. Александр Михайлович до сих пор вспоминает её тяжело: «Здравствуйте, – говорю, – Лидия Павловна». «Здравствуй, Александр Михайлович», – ответила она. Я спросил: «Мне крестная сказала, что ты хочешь увидеть меня. Для чего?» Она опустила взор: «Просто хотела увидеть. Сказать прости, если сможешь». Я уже знал от сестры, что Лида вышла замуж за Павла Худякова, моего соперника, который был меня на год моложе. Когда я ушел в армию, он остался и ухаживал за Лидой, вступив с ней в близкие отношения. Взяли его уже во время войны. Но повоевать толком не успел и вскоре вернулся домой с оторванным пальцем правой руки. Сейчас у них три больших сына. Не за что прощать мне было её... Немного мы с ней поговорили. Но как-то больно было на душе. Вспомнились дни юности, ушедшие безвозвратно.
Повстречался потом с её сестрой Марией. Хорошая женщина. Позднее были встречи с тещей и тестем-отчимом. Все они уважали меня. С Павлом тоже была встреча, когда я работал почтальоном. Но что мы могли сказать друг другу? Поздоровались и весь разговор...»

Побывав у всех родных, Александр вернулся в Михайловку к маме. «Ну что, Шура, – сказала мама. – Надо тебе жениться. Девок-то столько. Выбирай любую».

Александр лишь только покачал головой. У него уже была девушка, с которой он познакомился в Темиртау. Получил от нее первое письмо. Ждет. И стал собираться в дорогу.

Конец одиссеи


24 апреля 1955 года взволнованный Александр был уже в г. Темиртау в семье Вислобоковых. После радостной встречи – быстрые проводы. Безусловно, Ане тяжело было расставаться с родными. Её мучили сомнения и пугала неизвестность. Но неунывающий жених был уверен, что все будет хорошо.

Местом жительства молодые люди выбрали ныне несуществующую деревушку Вторые Чесноки. Это было долгожданное и столь милое для исстрадавшейся души Александра Согрина захолустье! После всех бед и ужасов, перенесённых за последние 15 лет, Александру Михайловичу хотелось покоя и тишины: «Уголок, созданный Богом! Чистый воздух, кругом родники, сосновый бор, где невиданно грибов и ягод! И все рядом. Отдыхай, душа, слушай пение птиц, журчание родников, шелест лесов».

Дату 27 мая 1955 года можно считать той точкой, которая поставлена в этой повести о «Страшной одиссее солдата Александра Согрина». В этот день Александр и Аня зарегистрировали свой брачный союз. Александр Михайлович пишет о том счастливом дне: «Хочется сказать, как прошел этот день. Дорога из Вторых Чесноков в Белоярку, туда и обратно пешим ходом. В сельском совете был оформлен наш брачный союз. Без колец, шампанского, цветов и близких нам людей. Но в тот день мы были счастливы. В обратном пути, не доходя до Первых Чесноков, в Свином колке (такое у него название) сделали привал. Весь колок был белый-белый, цвела черемуха, пели и щебетали на разные голоса птицы. Это было настоящее счастье».

Своего дома у молодожёнов не было, и на первых порах они жили у его тёти Вали Бурковой. Вступили в колхоз «Заветы Ленина». Аня устроилась продавцом, а Александр стал почтальоном, ездя в Белоярку за почтой для Первых и Вторых Чесноков. Сама же деревня Вторые Чесноки была небольшая, но народ дружный и работящий. Отдыхать времени не хватало. Александр Согрин постепенно сколотил домик из жердей, засыпал черноземом, заштукатурил снаружи и внутри. При этом помогали ему старший зять Михаил Николаевич Соколов с сестрой Тоней. Через год молодые вошли в новый дом. На новоселье сестра Тоня подарила одну семью пчел. Чуть позже появилась корова. Из Михайловки переехала мама, Фёкла Евдокимовна.

Через год жена подарила своему мужу сына Сергея. А на следующий год второго сына Михаила. Какая была радость в доме! Два сына! Так быстро незаметно пролетели три года.

В 1958 году колхоз «Заветы Ленина» влился в крупный Каясановский совхоз, куда вошли: Чесноки, Притчино, Майка, Пивкино, Петрушино, Куликово и самые отдаленные Снегири. 1 ноября 1959 года Александр направлен от совхоза в город Катайск в одногодичную сельскохозяйственную школу ветфельдшеров, которую он в свои 38 лет успешно и окончил с Почетной грамотой. По возвращении в Чесноки 23 ноября 1960 года свежеиспечённого специалиста отправили на самую отдаленную ферму Снегири. Семью пришлось оставить в Чесноках.

В конце декабря семья Согриных перебралась в село Пивкино, где 17 мая 1960 года родилась дочь Люба. После этого радостного события Александр Михайлович знал, что все желания его сбылись, он был счастлив тем, что живёт не зря.

В Пивкино место ветфельдшера было занято. Эту должность занимала Заборовская Нина Владимировна. Санитаром работать Александр не согласился и переквалифицировался на техника искусственного осеменения сельскохозяйственных животных.

Вот как пишет об этой работе Александр Михайлович: «В поле у меня был свой загончик, где хранились все инструменты. Журнал, в котором вел учет животных. Работать приходилось много, нужно было знать каждую корову. Знать, когда отел, когда осеменена, когда запуск. О своей группе коров каждая доярка знала. На работе и дома старался все сделать, успеть. На совещании я первый отчитывался о своей работе. В моей работе всегда поддерживал меня главный зоотехник-селекционер Дмитрий Георгиевич Орлов, и результаты моей работы были неплохими. Я был уверен в своей работе, добросовестно и честно трудился. В 1966 году перешел с дойных гуртов в овцеводческую бригаду. Когда у нас внедряли искусственное осеменение овец, было немало таких скептиков, утверждающих: «Пустое дело затеяли, ничего не получится». А дело было не так уж сложно, как некоторые представляли. За короткий срок нам удалось изменить состав отары в лучшую сторону. Мы уже внедряли новую породу алтайскую. Средний настриг шерсти с овцы этой породы составлял 5,5–6,5 кг. Живой вес взрослого барана составлял 90 кг. Овцы отличались выносливостью в суровых условиях Зауралья. От ста маток мы получали 120 ягнят. В 1972 или 1973 году (точно не помню) зоотехник-селекционер Дмитрий Георгиевич Орлов писал в журнале «Уральские нивы» о результатах нашей работы по искусственному осеменению овец, как наша небольшая бригада добивалась высоких показателей. В бригаде вместе со мной дружно работали Ботов Виктор Аверьянович, Брикез Степан Николаевич, Рыбаков Михаил Прохорович, бригадир Николенко Платон Васильевич. Нам было не стыдно смотреть людям в глаза. Бригада была занесена в «Летопись трудовой славы района в 1971 г.», а мы все награждены медалями ВДНХ. А бригадир Николенко Платон Васильевич был удостоен ордена Трудового Красного Знамени. Позже меня наградят дипломом «Лучший чабан района» и дважды присвоят звание «Мастер высокой культуры с/х производства»...»

Такая работа нравилась Александру Михайловичу и потому, что можно было часто побыть одному вдалеке от мира, который так безжалостно обошелся с ним. Природа, работа, покой... Но всё равно, прошлое часто напоминало о себе и здесь, на своей малой родине.

Вернувшись, Александр Согрин поехал вставать на учёт в районный военкомат. Военком полковник Жаров завёл Александра в кабинет и зачитал выписку из дела о его судимости. А он-то радовался, что судимость снята! Военком строго напомнил, за что тот был осуждён, и выдал военный билет, в котором значилось, что Согрин Александр Михайлович «уволен в запас 28 октября 1942 года».

В селе также интересовались, за что сидел A.M. Согрин. Первым и особо дотошливым был Заборовский Василий Самсонович, зоотехник, секретарь парторганизации фермы. В годы войны он служил в войсках НКВД, а потом долгое время работал в органах милиции в селе Миасское. Много расспрашивал о плене, о заключении и Бурцев Пётр Иванович, работавший милиционером в с. Белоярское. Где тот служил в войну, Согрин не знал, но тот показывал ему очень много грамот и благодарностей с портретами И.В. Сталина.

«Конечно, я не был на них в обиде. Правильно они делали. Наверное, на их месте, я делал бы то же самое, – грустно размышлял Александр Михайлович. – Но я как-то не мог с этим смириться. Мне было очень трудно, но ничего не поделаешь... Сейчас их обоих нет в живых. Бурцев (он мне приходился немного сродни) ушёл из жизни своей смертью, а вот Заборовскому это не удалось. Его убили».
Александр Михайлович любил покой и тишину, а на такой работе было этого в избытке, особенно летом. Как было хорошо Александру Михайловичу пастухом, сидя в седле, читать стихи свои и чужие, петь песни и любоваться тем, что окружало его. А вечерами, расседлав своего коня Игреньку, сидел он подолгу у костра, смотрел на мерцание звёзд и как по небу пролетают загадочным мерцанием спутники. А вокруг всё засыпало, затихало до утренней зари, и можно было спокойно подумать о времени и о себе.

В 1981 г. Александр Михайлович ушел на пенсию, но ещё два года работал ночным сторожем в школе.

Предоставим же слово самому Александру Михайловичу:

«На 86-м году ушла из жизни моя мама. Я продолжал жить и работать. Радовался, что у меня взрослые дети. Младший сын Михаил пришел из армии. Готовились к свадьбе, но вот 13 сентября 1979 года сын трагически погиб. Поседела моя Анна Романовна, добавилось седины и у меня. И все это надо было пережить. Но боль в душе останется до конца жизни. Нужно было жить, у нас есть сын и дочь, подрастают внуки. Занялся кролиководством. Развел пчел, научился выделывать шкурки и шить шапки. Держал хозяйство, корову-подростка, овец. И все у меня получалось по уму. В 2000 году 26 августа сын Сергей возил нас с Анной Романовной «на тихую охоту» в лес, отдохнули, подышали свежим лесным воздухом, вернулись с грибами. Жена работала продавцом, до ухода на пенсию. Была уважаемым человеком в селе. И вот нет со мной Анны Романовны, с которой мы прожили 46 лет. Ушла из жизни 3 января 2001 года. Всякое было в нашей жизни – и хорошее, и плохое. Как и у многих жителей Пивкино. Не довелось мне проводить свою жену в последний путь, находился я в тяжелом состоянии в доме у дочери. Жители села Пивкино помнят мою жену и часто вспоминают ее добрым словом.

Не всегда моя судьба была благосклонна ко мне, но обиды я ни на кого не держу. Как было – так было. Прошлое не переделать. Но жизнь прожита не зря, мы оставляем свой след на земле, и очень надеюсь, что помнить будут и нас».

Страшная одиссея солдата Согрина (Начало)

  • Опубликовано в альманахе Тобол №2 (18) 2009 
 



© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн