По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Свидетель (рассказ)
Захаров Алексей



Возвращаясь домой уже за полночь, Иван думал о Галине. Думал с самодовольством. Сегодня было их второе свидание. Прошушукались два часа в прелом стогу за селом, подальше от любопытных глаз. Он специально так устроил, ведь половина села знала, что он с Нюркой Ермоловой вечерами по улицам прохаживается. Так что незачем было лишний раз людям повод давать чесать свои бестолковые языки. Галина девка заглядная, сочная, да и семья у нее крепкая, отец мужик работящий, хозяйство доброе держит. Можно пока шашни и с двумя покрутить, а после и видно будет с кем серьезно, а с кем просто побаловаться, к тому ж они сами того хотят, льнут к нему, будто глупые котята. Он ведь тоже не пальцем деланный, и умом и видом вышел, да и не голытьба — образован, в отличие от большинства остальных сельских парней...

Незабываемый секс с путанами Ставрополя в их апартаментах. | Они всегда готовы к самым смелым экспериментам – лучшие проститутки Ярославля.
смотри здесь;Срочное фото на загранпаспорт в Химках

Размышляя подобным образом, Иван шел знакомой тропинкой по окраине села. Лихо перемахивал через почерневшие от времени, истрескавшиеся жердины оград, а, иногда, запыхавшись и ленясь, нагибался и пролазил между ними. Время от времени он вынужденно останавливался и, натужно приглядываясь в темноте, счищал с сапог налипшие ошметки грязи. Ночи еще оставались холодными и сырыми. Когда по вечерам на небе высыпали ярко-серебряные крупицы звезд, возле земли заметно подмораживало. Черемуха только-только начинала в цвет входить. Поэтому сейчас на Иване был надет старенький отцовский ватник, который приятно согревал тело.

Соскабливая в очередной раз веточкой грязь с подошвы, Иван вдруг припомнил, что сегодня Галина явилась к нему на встречу в новой нарядной кацавейке, и довольно улыбнулся этому похвальному для него факту...

Вскоре от быстрой ходьбы ему сделалось жарко. Примерно на полпути до дома он остановился, расстегнул ватник, скрутил цигарку и, чиркнув спичкой, закурил. Часто выдыхая дым и прислушиваясь к редким ночным звукам, он упер в бока руки и задрал лицо вверх. Звездное небо стелилось над его головой во все стороны бескрайним черным полем, луна, точно лампа, освещала окрестности мягким бледным светом. Иван втянул всей грудью сочный ночной воздух и после очень медленно выдохнул его из себя. Весенние запахи, тревожа и возбуждая душу, волновали молодую кровь. Мысли о последних часах, проведенных с Галиной, о близком аромате ее волос, смешанном с горьковатым запахом прошлогодних трав, о двусмысленном девичьем смехе в стиснутые ладошки в ответ на его шутки, не давали Ивану покоя. Кровь бурлила в его жилах, и внутри было необычайно хорошо.

Иван докурил махру, старательно растер ногой окурок, постоял с минуту, вглядываясь в далекий, темнеющий край леса и двинулся дальше.

На внутренней стороне ватника, слева, внизу, несколько дней назад он прихватил нитками карман, в котором теперь лежал безкурковый пятизарядный «бульдог», купленный им три недели назад в городе на базаре. После гражданской войны у народа много всякого оружейного добра припрятано было. Кому для дела хранилось, кто так просто берег — про запас, а кто и не знал точно, для чего скрыл опасную штуку. В эти годы оружие для людей особой цены не имело. Вот и этот приглянувшийся ему короткоствольный заморский револьвер, Иван сторговал у низкорослого пьяного мужичка с рябым лицом очень даже за дешево, почти за так. Может быть, потому и купил, что за недорого. Да даже не за недорого — за дарма...

Сейчас, когда ватник был расстегнут, «бульдог» неудобно оттягивал полу фуфайки и при ходьбе больно ударял Ивана в бедро. Не останавливаясь, он вынул оружие из внутреннего кармана и переложил его в правый, боковой. Чтобы револьвер не бил по ноге во время ходьбы, Иван сунул в карман руку и принялся придерживать его изнутри.

Про сделанное Иваном приобретение в селе никто не ведал. Даже родным братьям он решил пока не хвалиться, понимая, что так будет от греха подальше. Иван хорошо помнил тот год, когда после войны по деревням ездили откомандированные из города уполномоченные и отбирали у мужиков чешские карабины да трехлинейки, а заодно и кое-какое барахлишко попутно прихватывали. Потому он и решил придержать язык на замке и не болтать об обнове без надобности.

Из револьвера он стрелял всего один раз. Сразу, как только купил его. Как ни крепился, как не уговаривал себя, не смог все же удержаться, чтобы не попробовать. Выпалил в лесу три патрона по пришпиленному к сосне лоскуту старой газеты, из которого вертел самокрутки, и дал на будущее себе зарок — попусту патроны больше не жечь. Теперь барабан «бульдога» был набит до отказа, в каморах один к одному лежали пять тускло желтых цилиндрика с золотыми сердцевинами капсюлей, но и запасных больше не было.

Зачем он взял револьвер на свиданье с Галиной, Иван и сам толком не знал. Так взял для внушительности и едва сумел умолчать, чтобы не покрасоваться оружием перед подружкой. Первую неделю после покупки он не расставался с «бульдогом» ни на день, но затем напрасно таскать револьвер ему надоело. Тогда Иван завернул его в кусок тряпицы и, предварительно проверив, нет ли в старой кровле дыр, схоронил под крышей сенного сарая. А сегодня, перед свиданкой он опять извлек револьвер из тайника и сунул в карман ватника. Может быть, для собственной солидности он с ним к Гальке пошел, а может еще для чего. Кто его знает...

Иван потрогал пальцами гладкую сталь револьвера и опять подумал о Михеевой.

Когда до дома оставалось уже совсем ничего, огородов девять-десять, он вдруг приметил впереди себя мерцающий в темени крошечный огонек. Огонек то разжигался ярче, то терял свою силу, то совсем пропадал, прячась в чьей-то невидимой ладони. Кто-то неизвестный, желая оставаться в непроглядном чернильном мраке, прижимался к большому, выдающемуся боковой стеной сараю и, часто-часто затягиваясь, курил. Приблизившись к дворовой постройке, Иван невольно замедлил шаг и принялся напряженно всматриваться в густую черноту подле сарая, силясь разглядеть в недосягаемом для лунного света пространстве, таинственного курильщика.

Он уже совсем близко подошел к подмеченному месту, когда от стены внезапно отлепилась и затем вывалила на освещенную тропинку плотная мужская фигура. Иван резко остановился и от неожиданности даже машинально втянул в плечи голову.

— Здорово, Иван. Че так поздно ночами шасташь? — раздался знакомый голос.

Фигурой оказался Степан Нестеров — крепко сбитый, среднего роста, молодой парень. Он был старше Ивана на три года, в селе слыл балагуром и заводилой в веселых компаниях, однако характер имел дурной, непредсказуемый, бешенный. Если что-то было не по его нутру или еще хуже — Степан напивался самогона, он тут же становился задиристым и буйным. Взорваться мог из-за любого пустяка. Утихомирить Степана и договориться с ним в такие минуты, было практически невозможно. Он нагло напирал и никогда без драки не успокаивался.

— Здорово, Степа. Да и ты я смотрю, что-то спать не торопишься. Ждешь что ль кого? — осторожно, стараясь сохранить голос спокойным, ответил на приветствие знакомца Иван.

— Жду, Ваня, жду... Тебя жду.

— Меня?! — искренне удивился Владимиров, сдержанно переводя невольно сбившееся дыхание. — Дак коли дело какое, завтра б и переговорили, не в потемках ж ночью толковать.

— Не, мы уж лучше теперь все порешим, чтоб на завтра не перекладывать, — Нестеров выплюнул сгоревший окурок себе под ноги и раздавил огонек каблуком сапога.

— Ну, раз так срочно, давай — говори, — Иван цепко проследил за действиями Нестерова, и поднял на него лицо.

Степан с полминуты молча рассматривал Ивана тяжелым взглядом, будто подбирая про себя нужные для разговора слова, потом с враз изменившимися в голосе красками жестко сказал, словно ударил наотмашь палкой:

— Ты зачем за Галькой Михеевой ухлестывашь?! А?!

Иван опешил. К такому повороту в разговоре он готов не был. От прежнего приподнятого настроения в нем не осталось следа. Он нахмурился, недовольно сжал зубы, поиграв на скулах желваками, бросил короткий взгляд в сторону и полез в карман за кисетом. Опять курить потянуло.

— Хочу и ухлестываю, нравится она мне, — ответил Иван с вызовом, продолжая хмуриться.

— Тебе ж Нюрка Ермолова кажись давеча нравилась? Вы ж с нею тискались, — Нестеров не сводил глаз с Иванова лица. — Ты что ж хочешь, как блудливый кобель-среднегодок всех девок по селу попортить?

— Это уж мое решенье, Степа, кого в проулках к забору прижимать, — примирительно, но все же твердым тоном сказал Иван. — Тебя-то, каким боком это касается, что-то я в толк не возьму?

Он вытащил из кармана кисет и, стараясь не показать своего нарастающего волнения, взялся вертеть папироску.

Нестеров безмолвно наблюдал за его движениями. Он не произносил ни звука и лишь когда Иван чиркнул спичкой о коробок и, прикуривая, слегка склонил голову так, чтобы не выпускать Степана из вида, сдавленно и зло, почти не размыкая губ, произнес:

— Отстань, Ванька, от Михеевой. Добром прошу. Виды я на нее имею, по серьезному, не так как ты.

— Странно мне слушать тебя, Степа, — ответил, усмехнувшись, Иван. Стараясь сохранить внешнюю раскованность движений и беззаботность в голосе. — Ты так говоришь, будто это я силой заставляю ее ко мне на свиданки бегать. Она ж того сама желает. Сегодня вот в новой кофте явилась, что ей отец к рождеству в городе покупал, — Иван вдруг почувствовал, как его начала разбирать злость из-за того, что Нестеров указывает ему, словно сопливому мальцу чего надо делать, а чего нет, поэтому и решил поддразнить Степана. — Видать для меня ее надела. Да и почем тебе знать, Степа, как я с нею — по-серьезному или нет?

— Ты ж с Нюркой нюхашься, вы ж с нею любовь крутите, — не отступая, продолжал давить Нестеров, — а Михееву оставь, не переходи мне дорогу. Таскашься с Нюркой вот и таскайся дале.

— И ты не на одну Гальку виды имел, — сказал Иван, жадно затягиваясь дерущим дымом, словно не замечая угрозы в Степановых словах, — поди к своим двадцати пяти годам досыта спробовал?

Его злило поведение Нестерова, и он хотел побыстрее закончить неладившийся разговор. К тому же разгоряченное ходьбой тело начинало остывать и ночной холод начал пробираться под одежду. Иван снова застегнул пуговицы и, поежившись, сунул руки в карманы ватника.

Не отстанешь?! Пока по хорошему тебе твержу или русской речи не понимашь, Ванька?!

С этими словами Степан сделал шаг навстречу к Ивану, уменьшив между собой и им расстояние. В студеном морозце весеннего воздуха на Владимирова пахнуло резкими парами самогона. «Теперь понятно, — подумал Иван, — почему Степка себя таким макаром ведет. Пьяный черт. Не к добру это». Он еще больше втянул голову в плечи и, стиснув в кармане рукоятку револьвера, провел большим пальцем по рычажку предохранителя. Ощущение в руке оружия придало Ивану уверенности, но сердце все равно начало часто бухать в груди, захлестывая непослушное дыхание.

— Не надо пугать меня, как малОго на святках, я ж не из пугливых, — произнес Иван. — Я ж тебя не пугаю...

— А ты спробуй — спугай! А! Глядишь, напугаюсь, отдам тебе Гальку, — скривив рот в недоброй ухмылке, процедил Степан.

— Ну все, будет тебе. Спать идти...

Иван не успел договорить, фраза оборвалась на середине сама собою. Он только сумел различить, как Нестеров резко взмахнул правой рукой и затем тут же почувствовал оглушающий удар по левой стороне головы. Боль раскаленным железным прутом обожгла лоб над левой бровью и саму бровь. Смутно сознавая сквозь шум в голове, что вслед за первым ударом должен последовать второй и, понимая, что для того чтобы его предупредить, необходимо сократить расстояние, Иван — изо всех сил пытаясь удержаться на слабеющих ногах, — ринулся на противника, почти уже занесшего руку для новой атаки. Стараясь не рухнуть наземь раньше времени, Иван обхватил Нестерова за шею, судорожно выдрал руку из кармана вместе с револьвером и, с силой прижав ствол к Степановой груди два раза дернул за спусковой крючок.

Оглушенный, в горячке схватки, Иван не услышал глухого треска выстрелов. Да и не так громки они были, сделанные в упор. Только одна собака из ближнего двора пару раз брехнула спросонья, да вскоре снова умолкла, опять уткнувшись носом в свою теплую подстилку...

...Степан лежал на спине без движения, неестественно разбросав в стороны безвольные ноги. Короткий овчинный полушубок дымился на нем в том месте, куда были произведены выстрелы. Рядом с ним, в ногах, на четвереньках стоял Иван. Он тяжело опирался одной рукою о землю, а другой по-прежнему крепко сжимал револьвер. Через несколько минут он, наконец, пришел в себя и, хрипло дыша, сел возле тела. Его сердце гулко и часто молотило в груди, рвалось наружу, во рту пересохло, а голову нестерпимо ломило. Он машинально ощупал рану у себя на голове и после, также механически, посмотрел на руку. Кровь, стекая,

заливала ему левый глаз, сбегала по щеке, скуле, и коркой запекалась на шее. Иван поднял правую руку Нестерова с земли и, приблизив ее к себе, вгляделся: Степанова ладонь была обмотана колодезной цепкой, на другом конце которой, примерно на длине вытянутой руки, был прикован стальной шар размером с небольшое яблоко.

«Пьяный, оттого и смазал с первого раза, только кожу на голове стесал, иначе хана, размешал бы мне мозги этим шариком», — расплывчато подумал он.

Иван склонился к Степану и послушал. Дыхания слышно не было. Тогда он наклонился еще ниже — и, пытаясь различить любое, даже самое ничтожное движение жизни, снова чутко вслушался. Потом он приподнялся и посмотрел в лицо, стараясь при этом не глядеть прямо в навсегда застывшие, все еще распахнутые глаза. «Нестер, твою мать!» — невольно вырвалось у него.

После осознания произошедшего, Иван вдруг ощутил страшную, бездонную пропасть внутри себя, неожиданно ясное понимание того, что теперь уже ничего нельзя исправить и высшую, непередаваемую степень горького раскаяния о случившемся. Он почувствовал себя так, будто смертельно заболел. Словно уже почти мертв, еще чуть-чуть и все. Ему стало ужасно зябко. Ледяной холод охватил все его тело, и Ивана часто-часто забило в нервном ознобе. Он изо всех сил старался сдержать непослушные, пляшущие руки, но у него никак не получалось овладеть собою и успокоиться. Дурнотный запах крови и жженой шерсти тлеющего полушубка почудился ему нестерпимо едким и удушливым. Иван крепился сколько мог, но все же не выдержал — к горлу нахлынула конвульсивная волна, и его вырвало. После этого дрожь начала постепенно стихать...

Иван в изнеможении откинулся на спину. Длительное время, прикрыв веки и не шевелясь, он лежал на холодной сырой земле, глубоко дышал и старался не думать о Нестерове. Постепенно жизнь к нему возвратилась. Он опять начал чувствовать прохладу, исходящую от земли, особые ночные запахи, стал различать редкие звуки. В какой-то момент он вздрогнул, неожиданно осознав, что находится сейчас не один, и испугался этой своей мысли. Он ощутил еще чье-то незримое присутствие рядом с собою. Присутствие того, кто смотрел на него в упор, сразу со всех сторон. Иван почуял это всей кожей, каждой малой частичкой своего существа. Он резко вскочил на ноги и, испуганно озираясь, огляделся кругом.

Нет тихо. Никого. Показалось. Он перевел дух.

Опять опустившись на землю, Иван слепым движением пошарил возле себя рукой и, не найдя того чего думал найти, принялся внимательно, с натугой вглядываться в молодую траву, силясь разглядеть сбитый ударом кистеня картуз. Наконец он нашел его возле левой ноги Степана и сразу же натянул на голову, позабыв в запале про рану. Грубый ободок фуражки сбередил успевшую подсохнуть корку. Иван сморщился от жгучей боли и, сдернув картуз на затылок, тыльной стороной ладони потрогал опухшее, дерущее огнем место на голове. Переждав, когда уймется боль, он посмотрел на лежащее рядом тело и еще раз старательно огляделся, прислушиваясь к далеким звукам в селе. Затем он снова наклонился к Степану и уже без надежды, расстегнув верхнюю пуговицу полушубка, положил ладонь на липкую грудь. Сердце Степана не билось. Иван отнял ладонь и, приблизив к глазам, рассмотрел. Рука была черна от крови. Он бездумно вытер кисть о полушубок и опять опрокинулся на спину...

Пролежал так сколько-то. Наконец, собравшись с мыслями, задумал утащить труп в лес, — до которого от края огородов через лысый выгон было метров семьсот, не больше, — и там спрятать. Луна подобно огромной лампе разливала холодный молочный свет на этот открытый участок земли, поэтому он решил тащить тело Степана по целине ползком.

Опираясь локтем о землю и яростно отталкиваясь от нее ногами, он поволок труп. Было очень неудобно. Нестеров оказался дико тяжелым, к тому же сильно мешал стальной шар, который Иван положил себе в ватник. Но подниматься он боялся, опасаясь, что кто-нибудь из припозднившихся сельчан может случайно заметить темный силуэт с телом на освещенном пространстве выгона.

Так он протащил Степана метров четыреста. Устал. Остановился отдыхиваясь. Очень хотелось курить, но Иван терпел. Он переложил шар с цепкой в карман нестеровского полушубка, чтобы тот не мешал при движении, лег на спину, хватая пересохшими губами воздух и закрыл глаза. Его сильно мутило. Через минуту Ивану опять померещилось, что кто-то громадный и всесильный, наклонившись над ним близко-близко, пристально смотрит ему в лицо и видит все его мысли. Ивану даже показалось, что он различил над своим ухом чье-то едва уловимое дыхание. Он ощутил это так остро, что, испугавшись, резко открыл глаза, но увидел над собой лишь яркие звезды и золотисто-белую луну, холодно таращившиеся на него с неба. Принудив себя отогнать дурные, беспокойные думы, Иван снова принялся с остервенением волочь к лесу свою страшную ношу.

Метров за сто пятьдесят до начала деревьев его стошнило еще раз. Безотчетно огребая ладонями землю, он зачем-то засыпал ею рвоту. Оклемавшись от дурноты, он полежал еще немного, обдумывая, как поступить и решил, что теперь уже можно встать на ноги. Если кто-то и посмотрит случайно в сторону леса, его фигура на темном фоне деревьев теперь не будет видна. Иван медленно поднялся, ноги от напряжения мелко дрожали. Он постоял несколько минут, затем присел, подхватил труп под мышки и, с трудом взвалив его себе на плечи, собравшись с силами, выпрямил колени. Шар в полушубке больно давил в спину, но Иван терпел, знал, что если опустит мертвого Степана на землю, то уже не сможет его поднять.

Зайдя в лес, он углубился в него еще на версту. Пока шел, иногда останавливался и, придерживаясь за шершавый ствол ближнего дерева, передыхал. Вскоре набрел в темноте и, оступившись, едва не упал в небольшую лощину. С одной стороны над нею склонились ветвистые березы, с другой ложбина густо заросла кустами шиповника. Иван решил что хватит, положит Степана здесь. Да и сил больше не было тащить дальше. Он осторожно, чтобы не споткнуться, сошел в лощину, опустился на колени и свалил грузное тело на землю.

Передохнув, Иван выпрямил и сложил ноги убитого вместе. Руки скрестил на груди, как это делают у покойников. Поправляя полы полушубка, он заметил, что глаза у Нестерова все еще открыты. Тогда Иван попытался закрыть их, но смертный холод уже успел схватить лицо Степана своей костистой лапой, и веки оказались не податливы. Их удалось прикрыть лишь на половину. Через образовавшиеся щели, в темноте поблескивали глаза покойного. Ивану сделалось жутко. Почудилось, что Степан, дурачась, подглядывает за ним и насмешничает. Он отвернулся. Пошарив по карманам полушубка убитого, он извлек из левого стальной шар и запихнул его к себе в ватник. Страшно хотелось курить. Он достал из кармана стеганки табак, оторвал неровную бумажку и, насыпав крупинки дрожащими пальцами, свернул самокрутку. Потом, торопясь, прикурил от вспыхнувшей спички и с жадностью, почти не отрываясь губами, несколько раз глубоко затянулся.

Иван курил, сидя на прелых прошлогодних листьях, устилавших землю, поджав испачканные колени к груди. Сатиновая рубаха на нем вымокла от пота и неприятно липла к спине, из расстегнутого ворота поднимался пар, штаны и сапоги были вымазаны в земле, а ватник вымаран пятнами крови. Грязное лицо Ивана, с запекшимися на левой стороне бурыми потеками, заострилось и постарело. Он выглядел измотанным работой и жизнью сорокапятилетним мужиком. Какое-то время он напряженно смотрел стылым взглядом поверх края ложбины, в темную, молчаливую глубь лесных деревьев. Он осознавал что совершил, понимал что делает сейчас. Ему изо всех сил хотелось воротить время назад, он был готов на все что угодно, лишь бы вновь не допустить того, что уже произошло, и чего теперь никак исправить было нельзя. И от осознания своего бессилия, что-либо изменить ему захотелось кричать. Завыть в полный голос, осатанело, ни о чем не думая, ничего не соображая, ничего не видя... Хотелось кричать, словно таким способом он надеялся выгнать из своего сердца ту смертную тоску по чужой непрожитой жизни, что — он уже отчетливо сознавал это, — поселилась в его душе навечно. Он рывком вскочил на неуверенные, еще не до конца послушные ноги, выронил из пальцев на землю тлеющий окурок, и, согнувшись в поясе, принялся надрывно кричать, обращаясь к мертвому Степану:

— Ну на кой ты это затеял, Нестер?! Надо тебе было?! Надо?! Что девок по селу мало?! А в соседних?! Какого рожна караулил меня пьяный с этой штуковиной?!

Иван выхватил из кармана шар и с размаху швырнул его на землю, рядом с телом убитого им Степана. Звякнув, цепка змеей легла вокруг шара и настороженно затаилась.

Степан лежал и не отвечал ему.

— Вот теперь докараулился, сука?! Можно ж завтра было по трезвому поговорить, без сердца и злобы! Чего молчишь?!

Степан не отвечал ему.

— Как теперь с Галькой поступать станем, а?! Как теперь ее делить будем?! Не молчи! Отвечай, отвечай, Нестер! Говори! Говори, сукин сын! Скажи хоть что-нибудь...!

Иван низко-низко склонился над Нестеровым, заглядывая в слабо освещенное лунным светом, безжизненное лицо с приоткрытыми глазами, и неистово выкрикивал в него слова.

Но Нестеров лежал и молчал. И тогда Иван в бессилии упал в ногах у мертвого на колени, уронив на них руки. Один за другим он стал, вздрагивая проглатывать образующиеся в горле сухие комки. Придя в себя, он перевел дыхание и тихо сказал, прижимая подбородок к груди:

— Прости меня, Степа, прости... сам не знаю как это...

Как долго Иван просидел на коленях перед Степаном, он не помнил. После он поднялся на ноги, выбрался из лощины и принялся собирать по округе влажную листву и прошлогоднюю траву. Стаскивал листья охапками и засыпал ими тело. Когда на месте лежащего на дне ложбины покойника образовался холмик, Иван густо завалил его ветками, которые насобирал и наломал по окрестности. Затем, как закончил, с трудом волоча ноги, побрел из леса к селу. Возле самого выхода из стены деревьев, Иван вырыл в мягкой почве палкой глубокую ямку и положил в нее стальной шар и револьвер, потом закопал и замаскировал место дерном.

Вернувшись на место боя, Иван принялся посыпать пятна крови и рвоту землею, которую, пошатываясь, пригоршнями таскал с ближнего картофельного огорода. Управившись, он тщательно притоптал грунт, и устало поплелся в направлении дома.

Он успел домой засветло, домашние еще спали, и, не останавливаясь во дворе, прошел к бане. Навстречу от собачьей будки поднялся огромный в предутреннем сумраке Буян и, широко зевая темной пастью, потянулся, выставив вперед сильные лапы. Иван осторожно, чтобы не заскрипела, отворил низкую дверь бани и проскользнул внутрь. Подождал с полминуты, пока глаза не освоились в темноте, нашел в предбаннике на крохотном пыльном оконце нож, которым стругали щепы и снимали бересту с поленьев для розжига печи, и прошел в парилку. Там он снял с себя испачканный в крови ватник, присел на лавку рядом с полком и начал кромсать стеганку на куски. Нож легко справлялся со старой материей. Хорошо заправленное, сработанное из сточенного полотна старой литовки лезвие без труда резало податливую ткань.

Иван быстро покончил с фуфайкой и, собрав напластанные куски рядом с печью в один ворох, вышел в предбанник и вскоре возвратился из него с пузатой керосиновой лампой. Опустившись возле тряпья на корточки, он равномерно вылил на него все содержимое лампы и затем запихнул пропитанные керосином куски ватника в печь. Опять затем присев на лавку, Иван свернул жирными от керосина пальцами цигарку и, прикурив, бросил горящую спичку в печь. Табак и бумага вобрали в себя керосинный запах, но сейчас он этого не замечал, ему было все равно. Иван жадно и глубоко затягивался вонючим дымом, наблюдая, как пламя нехотя, будто по принуждению поедает куски простеженой ваты и подкидывал в огонь щепки. Время от времени он ворошил в жерле печи изогнутой железной полосой, служившей вместо кочерги, приглядывая, чтобы одежда сгорела полностью.

Наконец пламя погасло. Искры от последних тлеющих кусков отбрасывали на бревенчатый простенок слабые багровые пятна. Из дальнего угла, слева за спиной, на Ивана опять кто-то смотрел. На этот раз Иван не испугался, усталость, вконец вытянувшая из него силы, совершенно овладела всем его телом и притупила сознание, заставив покорно смириться со случившимся. Он тяжело, по-старчески, не оборачиваясь на угол, откуда за ним пристально кто-то наблюдал, поднялся с лавки, покинул баню и прошел в дом. В сенях Иван стащил с ног грязные сапоги и, не раздеваясь, упал на узкий топчан, покрытый вытертой козлиной шкурой. Стараясь ни о чем не думать, он пролежал с закрытыми глазами до рассвета, пока постепенно не провалился в черную душную яму беспамятного сна...

На следующий день Иван сказал отцу и братьям, что лоб ему зацепил рогом их бычок Шалый, неожиданно мотнув головой.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн