По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Странная человеческая особенность (рассказ)
Захаров Алексей



Поезд летел. Теплый ветер, врываясь, трепал коротенькие кремовые занавески. За пыльным стеклом окна мелькали кадры стремительно проносящейся жизни. Частые деревья вперемежку с густым кустарником стояли плотной надвинутой стеной, черные стволы старых телеграфных столбов в болотной осоке, какие поваленные, какие склоненные, с обрывками ржавых проводов на изоляторах, маячили унылыми вехами минувших лет. Иногда на несколько секунд загорались и вскоре исчезали яркие оранжевые жилеты железнодорожников — рабочие вырубали молодую поросль, расчищая полосу вдоль полотна дороги. Собранные в большие кучи, не успевшие увять, ветви медленно умирали под все еще жарким послеполуденным солнцем. Редко, край насыпи вдруг перетекал в платформу, и затем за окном вагона вырисовывалось невзрачное здание какого-нибудь полустанка с чужим ничего не говорящим названием.

Нравится интим – значит тебе к проституткам Пятигорска. | Райское блаженство от умений индивидуалок Оренбурга в любое время.


Очередной большой город остался далеко позади, теперь продолжительных стоянок долго не ожидалось, по расписанию лишь через несколько часов. Он сидел на нижней полке плацкартного купе, облокотившись на столик, и следил за пробегающим с той стороны пейзажем. Наискосок, напротив, двое соседей вяло плели разговор.

Телеграфные столбы упорно напоминали ему изглоданные временем, покрытые мхом, кладбищенские кресты. Они отмечали его путь подобно дорожным указателям, не давая забыть о цели поездки. Он старался не смотреть на них, но время от времени его взгляд все равно ловил навязчивые черные силуэты. Темные перекладины со стеклянными наростами словно притягивали взгляд к себе. От сходства столбов с крестами у него внутри делалось как-то холодно и каменно. Он мрачнел, становился еще более угрюмым и отводил глаза в сторону.

«Только бы успеть, — думал он, — только бы успеть...»

За окном проплыла очередная вереница «крестов». Эти стояли совсем прямо, будто их вкопали вчера, приготовив для чьей-то казни. Отвернувшись от окна, он бесцельно пошарил глазами по верхним полкам плацкарты, на которых дремали двое молодых парней, и пересел от столика на край сиденья, поближе к проходу.

Старик-армянин в голубой рубахе и штанах «адидас» давно беседовал с грузным лысым мужчиной с боковушки. Кавказец прилично говорил по-русски с едва заметным мягким южным акцентом. Они втроем сели в поезд на одной станции и уже ехали вместе без малого сутки. Парни с верхних полок подсели позже, ночью. Старик с самого утра наладил общение с лысым. Они и своего попутчика пытались пару раз затянуть в разговор, но у того, похоже, не было желания ввязываться в праздную болтовню, и он отделывался от них односложными тупиковыми фразами.

— Малчаливый, — сказал старик, кивнув лысому на соседа, и погладил кончиками пальцев свои тонко подстриженные седые усы. — У меня зят такой же... и ростом как он. Крэпкий. Тэбэ, парень, сколько лет? А? Сорок. Моему зяту сорок два.

Лысый ничего не добавил, и «малчаливый» никак не откликнулся на высказывание старика. Ему не хотелось разговаривать. Он думал только о том, чтобы успеть. Он не имел права не успеть. Он был обязан. Перед самим собой и еще перед... Хотя как можно говорить за кого-то, кого уже нет? Для того чтобы отправиться в этот дальний путь ему было достаточно обязательств лишь перед самим собою и все...

Толкая впереди себя тележку с нехитрыми продуктами, в проходе появилась продавщичка из вагона-ресторана. Она вклинилась между стариком и лысым, вынудив последнего убрать коротенькие ножки, предложила пассажирам простывшие чебуреки с теплым пивом, получила в ответ равнодушное «спасибо» и двинулась дальше.

Разговор старика с лысым продолжал неспешно течь. Иногда он замирал, возникала непродолжительная пауза, оба задумчиво смотрели или в окно или ощупывали взглядами мраморный пластик вагона, затем кто-нибудь отыскивал свежую тему, спрашивал, другой отвечал, а после интересовался сам, беседа делала очередной поворот и вновь оживала. Переходила от мудреных способов маринования чеснока и приготовления домашних рыбных консервов к пенсии и внукам.

Он, «малчаливый» и не участвующий в разговоре, откинулся спиной на перегородку и прикрыл глаза. Через секунду снова открыл и посмотрел на часы. Время нудно ползло, настойчиво наматывая на свой невидимый ворот до бесконечности растянувшиеся часы и минуты. Оно, словно издевалось и посмеивалось над ним.

Он выглянул в проход, нащупал в кармане спортивной мастерки сигареты, поднялся с сиденья и, широко расставляя ноги, пошел в развалку в сторону тамбура.

В громыхающем закутке он чиркнул колесиком зажигалки и попытался покурить, но, потянув пару раз, выбросил недокуренную, невкусную сейчас сигарету в грязную жестяную банку, притороченную к железному стержню проволокой. Возвращаться назад он не торопился, засунул руки в карманы джинсов и, удерживая равновесие напружиненными ногами, некоторое время разглядывал развернувшуюся снаружи панораму.

За окном лежала долина с пологими золотисто-зелеными холмами. На одном из дальних взгорий притулилась деревенька. Рядом, внизу склона, глубоко прорезая местность, петляла узкая речушка...

Он вернулся на свое место, прилег на смятую простыню и попытался заснуть.

Сон не шел, осторожно подбирался, стоял рядом любопытным ребенком, касаясь его сознания своими невидимыми покрывалами, дышал, разворачивался и тут же исчезал, к себе не пускал. Соседи продолжали разговаривать. Их слова отдаленно доносились до его слуха сквозь прозрачное марево тревожной полудремы.

— ...в прошлом году газ в дом провел, и котел в подвале поставил...

...

— ...из ротанов фарш кручу, морожу на котлеты...

...

— ...дом под Баку был, два этажа, виноградники, все бросить пришлось, — вспоминал старый армянин.

...

— Большая семья? — отзывался лысый.

— Три дочери, два зята, внуки... жена русская...

...

— ...погромы начались... быстро собрались, уехали в Россию, к родственникам жены...

...

— ...этим людям Бог за все воздаст, — ворвался в мозг уверенный голос армянина.

— В Бога верите? — глухо гудел лысый.

— Мне семьдесят пят лет, дарагой. Как в моем возрасте можно в Бога не верить? — ответил старик-армянин.

...

Сон никак не шел...

Вечером они вышли. Сперва армянин, через час лысый мужчина. Их места долго никто не занимал. Лишь ночью, на стоянке в Перми, в вагон шумно ввалились люди с поклажей. Две тетки заскочили в плацкарту, рассовали сумки под сиденьями и принялись суетливо устраиваться.

Он лежал и смотрел через приоткрытые веки на вокзальные огни, размалевавшие бледными желтыми пятнами внутренности вагона, на чернильные разводья ночи, на фасады вокзальных строений, и старался ни о чем не думать, но беспокойные мысли настойчиво вырывались из потаенных глубин, скребли и изводили душу.

За окном в репродуктор что-то гулко сказали, потом невидимая сила легонько толкнула вагон и состав тронулся.

— Билеты что ли у тебя? — спросила одна тетка другую...

Утром, в пять часов, он сошел. Пробрался по душному, храпящему пространству, слепо подсвеченному дежурным ночным освещением, мимо спущенных матрасов, безвольно свесившихся рук и вонючих ног. Растрепанная проводница с заспанным лицом, зябко поведя плечами, откинула противно лязгнувший металлический «фартук», протерла тряпкой поручень и пожелала ему «всего доброго». Он кивнул, бросил на плечо ремень сумки и спрыгнул со ступенек в серую прохладную свежесть.

Было пасмурно. По перрону ползали клочки тумана, а асфальт покрылся рассветной испариной. Он коротко осмотрелся и зашагал к зданию вокзала, вспугнув по пути спорящих возле урны из-за куриной кости сажистых грачей. Внутри вокзала пересек тихий малолюдный вестибюль и вышел в нехотя просыпающийся город.

На крыльце он огляделся снова и попытался сориентироваться. Помнил, что когда-то, много лет назад, автостанция находилась в двух кварталах от железнодорожного вокзала. Но это было давно. Чтобы уточнить дорогу, он спустился с крыльца, подошел к торговой палатке и, постучав в окошечко, поговорил с продавцом. Поблагодарив девушку, он зашагал в нужном направлении.

Город смотрел на него хмуро и настороженно. Ему чудилось, что улицы и здания встречают его с опаской. Так же, как в смутные времена люди с недоверием принимают на пороге своего дома незнакомца. «Родина», — с горечью подумал он, шагая по пустынной улице в направлении автобусного вокзала.

Город теперь действительно был для него чужим. Он почти не узнавал кварталов и перекрестков. И неудивительно, столько лет минуло, все по-другому. Другая эпоха, другие порядки, совсем другие люди. Только причина по которой он возвратился осталась прежней. Неизменной. Если бы не эта причина — никогда бы не вернулся.

Он поежился от забравшегося под одежду озноба, подтянул молнию мастерки до подбородка и прибавил шаг. Кирпичные пятиэтажки, расположенные вдоль железнодорожных путей, нависали и теснили улицу. Разросшиеся кроны деревьев, крохотные закутки дворов, смутно знакомая школа, сохранившийся в неизменном виде хлебный магазин. Внутри у него не шевельнулось ни одного радостного, теплого чувства. Ничего родного. Он смотрел на все с угрюмым безразличием. Мальчишкой его безжалостно, с корнем, вырвали отсюда и отбросили в сторону... Затем похороны родителей, детдом...

Через четверть часа он добрался до автостанции. Жилые дома расступились, и он увидел здание вокзала и площадку, на которой сбились в тесное сонное стадо рейсовые автобусы. Перебравшись на другую сторону улицы, он поднялся на крыльцо. Двери уже были отперты. Внутри, по первому этажу бродило несколько человек, у всех был простоватый деревенский вид. Люди переговаривались между собой вполголоса, словно боялись потревожить величественное спокойствие просторного зала. Иногда из динамика, вырывался далекий, с неживыми интонациями голос кассирши.

«Въевшийся на генном уровне страх перед казенными учреждениями», — с усмешкой подумал он, оглядывая людей в зале.

Высокая деревянная плита с расписанием автобусных маршрутов была воткнута посередине этажа. Он приблизился к ней и отыскал нужную строчку, составленную из белых пластиковых квадратов, после чего взглянул на зеленые цифры электронных часов над окошечками касс. Первый автобус в требуемом направлении отходил только через два часа. Придется ждать. Снова в голове возникла мысль о чудодее Времени и его вселенском вороте...

Он купил билет и вышел на улицу. Небо было низким и мутным. Мелкой водяной крупой сек дождик. Просыхающий асфальт опять начал пятниться и темнеть. Он постоял на крыльце пару минут, затем направился в сторону сплюснутого металлического «шапито» с вывеской «Кафе «Круиз», расположенное здесь же, на привокзальной площади.

Внутри кафе было тихо и пусто, даже почему-то не играла музыка. Это обстоятельство его вполне устроило. Он осмотрелся и опустился за ближайший стол. За стойкой бара скучала полненькая дурнушка-блондинка в бесформенной розовой блузе. За одним из соседних столиков сидел интеллигентного вида мужчина лет сорока и, обжигаясь, ел парящие пельмени, макая ими в пиалу с уксусом. Рядом с пиалой стояла пустая водочная стопка и ополовиненный стакан с апельсиновым соком. При звуке открывшейся двери мужчина машинально повернул голову, встретился с ним взглядом и тут же снова опустил лицо к тарелке. Вскоре мужчина поднялся из-за стола и вышел из кафе. А он заказал себе кофе, салат и шницель с картошкой.

Аппетита не было. Он проглотил еду механически, отодвинул тарелку в сторону, закурил и отхлебнул кофе. Дверь отворилась, и в кафе снова появился уже виденный им мужчина. Его клетчатая рубашка и голубые застиранные джинсы были испещрены влажными пятнами. На секунду мужчина задержался на пороге, затем прошел к стойке, сделал заказ и после вернулся за стол, за которым сидел прежде. Блондинка принесла ему водку и кофе. Мужчина, не раздумывая, опрокинул в себя стопку, посидел немного, бросая в его сторону неуверенные взгляды, потом все же поднялся, взял чашку с кофе и подсел к нему.

— Можно? — спросил он, уже опустившись на стул.

Зачем? Он был несколько раздосадован поступком мужчины, но кофе оставалось всего полчашки, сигарета заканчивалась, поэтому он чуть заметно кивнул.

Некоторое время мужчина сидел молча, собираясь с мыслями. Он был пьян и заметно печален.

— Скажите, почему вы здесь? — наконец произнес мужчина, вращая фарфоровую чашку худыми длинными пальцами.

— А вы? — он был удивлен вопросом этого случайного человека, ожидал любого другого вопроса, но не такого. Почему именно этот вопрос? Может быть, не так понял?

— Я? Я здесь, потому что мне стыдно идти домой, — мужчина открыто, с вызовом, посмотрел на него и отпил кофе. — И сейчас мне стыдно. Себя стыдно.

Он промолчал, ожидая от мужчины продолжения.

— Знаете... я надеюсь, что быть может вы меня поймете... У меня есть дочь, ей почти шестнадцать... Я чувствую себя перед ней очень виноватым...

Синдром случайного собеседника, догадался он и вспомнил своих попутчиков — старого армянина и лысого человека с коротенькими ножками, когда-то прочитанную «Ночь в Лиссабоне» Ремарка. Широко распространенный синдром. С незнакомым человеком легче разговаривать о наболевшем, о том, что не дает покоя и сильно терзает. Незнакомцу легче довериться, выговориться, если знаешь, что больше никогда его в своей жизни не встретишь. На самом деле это, наверное, своего рода сублимация разговора с самим собой. Еще некоторые пытаются разговаривать с Богом, но Бог безмолвен, а случайный собеседник хотя бы может кивать и спрашивать.

— Вы не живете с семьей? — ему вдруг показалось необычным то обстоятельство, что он услышал свой голос.

— Нет, мы живем вместе.

— Так в чем же дело?

— Вы не ответили мне на вопрос. Почему вы здесь находитесь? В этой привокзальной забегаловке, в такое раннее время.

— Я зашел позавтракать.

— А почему вы не завтракаете сейчас у себя дома, с семьей?

— Я живу в другом городе. Жду автобус в район.

— Ах так... По какой же причине вы оказались здесь?

— К чему вам? — он пристально посмотрел на собеседника. Тот большим, судорожным глотком допил кофе и, заметно нервничая, продолжал тискать пальцами пустую чашку. Мужчина съежился, сник и выглядел весьма жалко.

Это синдром. Да, точно синдром. Он был уверен. Он не желал отвечать на последний вопрос этого чудного человека. Знал, что если прикоснется к тому, что живет у него внутри, может не справиться с собственными приступами синдрома.

— Вы не хотите говорить или вам нечего сказать? Подождите, подождите, пока не отвечайте, — заторопился мужчина. — Давайте я вам скажу...

Он запнулся, и пошевелил сухими губами, будто проговаривал про себя приготовленную фразу, перед тем как осмелиться произнести ее вслух.

— Моей дочери почти шестнадцать лет и она все еще писается по ночам... Понимаете? — мужчина поднял на него глаза и зачем-то потрогал воротник рубашки — пальцы суетливо пробежали от верхней пуговицы к углам. — В полной мере это, наверное, может понять только родитель... Она — красавица, почти невеста и я не знаю, что мне делать. Она мочится, и с ее взрослением это не стало случаться реже...

Он слушал мужчину, стараясь не смотреть на него. Чертов синдром! Кофе успел остыть, и его пришлось допивать чуть теплым.

— Я ничего не могу сделать, — повторил мужчина. — Врачи, на которых хватает моих скромных денег, только советуют и советуют, а проку от их советов никакого...

Мужчина замолчал и опять потрогал пальцами ворот рубашки, будто проверяя — не замялся ли он. Между ними возникла тягостная пауза.

Он допил последние остатки кофе и неожиданно для себя выдал — точно бросился в заранее проигранную драку:

— А я проехал полторы тысячи верст, чтобы плюнуть в лицо... в лицо человеку, который лишил меня очень многого, в том числе детства... Почти тридцать лет я думал о том, чтобы сделать это!

Он не стал ждать реакции собеседника на произнесенные им слова. К чему? Объяснять? Рассказывать, что, наконец, нашел того, кого так долго ненавидел? Попросил единственного сохранившегося в городе знакомого съездить и проверить, и теперь после стольких лет у него сейчас осталась последняя возможность. Чертов синдром!

Он взял со стула сумку и, не прощаясь, вышел.

...Областной центр остался позади. Автобус тащился по узкому полотну трассы, изредка подбирая на одиноких, сиротливо прилепившихся к обочине дороги железных остановках-будках мужиков и женщин с детьми.

Дождь перестал брызгать, небо неожиданно разветрилось, жидкие, размазанные тучи сменились клубами облаков, между которыми сначала с трудом сочилось, а затем, забравшись выше, уверенно засветило солнце.

Наконец «пазик» свернул с трассы, проехал с полкилометра, присев на ухабе, болезненно хрястнул, развернулся на присыпанном гравием пятачке и с шипеньем распахнул двери возле беленого здания вокзала. Он и еще несколько человек вышли.

Городок оказался небольшим и очень провинциальным. Неопрятным и тихим, зеленым. В основном одноэтажным, несмотря на то, что являлся районным центром.

Он осмотрелся, после присел на скамейку и проводил взглядом отъехавший автобус. Внутри него сделалось опять неуютно и глухо, онемело и сжалось как в тот раз, когда столбы-кресты маячили за окном вагона. Он подобрался и, стиснув ремень сумки пальцами, зашагал вверх по тротуару. Он выбрал направление в сторону предполагаемого центра, ориентируясь на огромный купол церкви, торчащий над зелеными кронами кленов.

Город изначально зародился на холме, о чем можно было догадаться по сохранившимся дореволюционным домам, выложенным из добротного красного кирпича, но после скатился вниз, к неширокой спокойной речке. По пути, рядом с почтой, повстречав пожилую женщину, он остановил ее и разузнал дорогу. Выяснилось, что старое городское кладбище находится на другом конце города. Свернув в проулок, он добрался до улицы, пролегающей по правой окраине, и пошел среди бревенчатых, редко с каменными, вросшими в землю, подвалами, домов. Потом улица вильнула, закончилась и превратилась в выезд из города, который, забрав влево плавной дугой, через несколько сот метров пересекал шоссе и, уходя лентой вдаль, терялся меж березовых колков.

«Твою... — выругался он про себя. — Если б знать, можно было бы водителя автобуса попросить высадить меня здесь. Не пришлось бы тащиться через весь город».

Он поднялся на обочину асфальтового полотна и увидел с той стороны, сквозь проломы деревянного решетчатого забора, буйно заросшего сиренью, и раскидистыми яблонями-дичками, частокол крестов и темные пирамидки памятников. Рядом с кладбищем, справа, в стороне, на вспаханной, разровненной площадке, выкидывая из трубы частые дизельные выхлопы, тарахтела желтая громадина бульдозера. Поодаль от него, возле коричневой коробки-бытовки замер другой — незаведенный.

«Кажется успел. Еще не снесли».

Он остановился у бетонного столбика, пропуская несущиеся по трассе машины. Мимо на большой скорости пролетела приземистая «японка», бросила ему под ноги из-под колес россыпь мелких камней и бликуя на солнце «металлом», стала удаляться. Дорога опустела, можно было идти, но он стоял и смотрел на кладбище стылым взглядом. Ему вдруг захотелось развернуться и зашагать прочь. Уехать. Сейчас, когда он, наконец, был близок к той цели, к которой так долго стремился, ему внезапно захотелось вернуться на станцию, дождаться автобуса и убраться отсюда навсегда.

Он продолжал стоять. Дорога оставалась пустынной...

Выйдя, наконец, из оцепенения, он спустился по насыпи, выбрался из кювета и приблизился к кладбищенскому забору. Вплотную к рассохшимся, потрескавшимся балясинам жались крайние погребения, протяни руку — и достанешь до оградки. Почти все могилы заросли бурьяном, некоторые виднелись едва заметными, размытыми холмиками. Кладбище было старое, на нем уже давно не хоронили, для этих целей городские власти отвели другое место. Положенный срок, необходимый для сноса кладбища миновал, и теперь здесь готовили площадку для прокладки трубопровода. Огромная труба, подобно вытянувшемуся гигантскому удаву, выглядывала из просеки в двухстах метрах от кладбища и ждала своего часа.

Он прошептал про себя давно выученное наизусть, повторил даты. Для верности вынул из кармана сумки сложенный вчетверо листок факса и пробежал глазами по плану, который набросал для него его знакомый. Пройдя вдоль забора, в направлении работающей бригады, он свернул за угол и через несколько метров перебрался через упавший пролет.

Нужную могилу он отыскал без труда. Она находилась в первом от забора ряду. В этом ряду хоронили перед самым закрытием кладбища.

Ржавые, облупленные прутья покосившейся оградки, с незамысловатыми, кое-где погнутыми завитками, точно колючей проволокой, были густо опутаны низкорослым диким шиповником. Чувствующий безраздельную вольницу кустарник залез даже на обвалившуюся, неухоженную могилу, в ногах которой стояла покрытая струпьями старой краски бурая пирамидка. Памятник завалился, звезда отгнила. Пирамидка бы давно рухнула, если бы ее не поддерживала задняя стенка ограды.

Он бросил сумку на землю, вошел через распахнутую калитку внутрь и стал рядом с памятником. По железным граням обильно расползлись коричневые лишаи ржавчины, а скукоженые лоскуты отставшей краски напоминали уродливые куски отмершей кожи. Портрета не сохранилось. На его месте виднелось темное овальное пятно и два маленьких отверстия для винтов. Зато осталась целой приклепанная к железу тонкая пластинка из нержавеющей стали. Он наклонился к пирамидке и, поначалу, хотел было протереть пластину от слоя пыли, но, спохватившись, торопливо, словно боясь обжечься, отдернул руку.

Вот и встретились.

Имя и даты соответствовали. Сомнений быть не могло. Да и какие сомнения. Он вернулся к брошенной сумке, поднял ее с земли, отошел к ближайшему дереву и сел на корточки, привалившись спиной к шершавому стволу.

Небо над головой синело спокойным мирным простором, слабый ветер гнал по его глади курчавые, легкие барашки облаков. Совсем распогодилось. Где-то рядом в траве надрывно голосил кузнечик, пытаясь перекричать натужное урчание бульдозера, взрывающего землю в нескольких десятках метров от кладбища. В кустах цвикала невидимая птица. Иногда она умолкала, словно прислушивалась к мощному взрыкиванию трактора, но после вновь подавала голос.

Из его памяти выплывали, оживали и разворачивались в сознании картинки детства: живые родители, дворовые друзья, чужая подлость, поставившая на всем крест, детдом...
Он сидел, провалившись в воспоминания, пока не почувствовал, что спина и ноги тяжело затекли. Тогда он с усилием поднялся, медленно распрямляя непослушные колени, одернул одежду и направился к бульдозеру.
Он был на полпути, когда машина, загребая правой гусеницей, развернулась на месте, проехала вперед, дернулась и остановилась. Из кабины выскочил молодой коренастый парень с пластиковой бутылкой в руке. Парень жадно глотнул из бутылки, забросил ее назад в кабину и медленно пошел ему навстречу, срывая по пути высокие ломкие травинки.

— Родственник? — без приветствия поинтересовался бульдозерист, поправляя закатанные до локтей рукава спецовки. Синяя хэбэшная куртка, местами заляпанная мазутными пятнами, была надета на голое тело, на короткой шее и бронзовой, загорелой груди парня бисером блестели мелкие капельки пота.

— Нет.

— А я подумал родственник. Мы завтра кладбище сносить начнем, тут трубопровод ляжет. Вон видишь, дура ждет, — парень кивнул головой в сторону разъятого жерла трубы. — Я думал ты к кому-то из своих пришел. А кто у тебя здесь? Знакомый похоронен? Я видел, как ты к одной из могил подходил.

— Никто, — он пристально и испытующе всмотрелся в парня, оценивая про себя шансы. Тракторист был белобрыс, с открытым, приветливым лицом. Кажется, должен ко всему правильно отнестись. — Слушай, земляк, мне твоя помощь нужна.

— Помощь? — переспросил белобрысый. — Какая?

Он задержался с ответом на пару секунд, еще раз взвешивая про себя, лишь одному ему известные и понятные вещи.

— Ты мне, земляк, вскрой ту могилу, у которой я был, — он поглядел на парня пристально, в упор. — У тебя ж вон какой зверь в упряжи, раза три-четыре скребанешь и готово дело.

Услышав его слова, бульдозерист посмотрел на него внимательно, но без явного удивления:

— Зачем тебе? Хочешь перезахоронение сделать? Или там клад зарыт?

— Нет, — хмуро сказал он, — я бы из-за этого сюда не поехал, за тысячу с лишним верст. Я хочу вскрыть гроб, посмотреть и плюнуть на останки того человека, что лежит в могиле. И больше ничего, — он, не отрываясь, теребил лицо белобрысого взглядом. — Сам увидишь, земляк...

Опять синдром. Дьявол! И еще что-то... Странная человеческая особенность...

— Да-а, — протянул парень со значением и, как ему даже показалось, сочувственно. — И такое видать бывает.

— Всякое бывает, земляк, — с темным лицом буркнул он. — Ну, так поможешь?

Парень потер пятерней безволосую грудь, размазывая по ней грязные потные потеки и, обернувшись, посмотрел на бытовку.

Он, не говоря ни слова, вынул из заднего кармана джинсов бумажник, отсчитал из него десять сторублевок и протянул парню.

— Дел от силы на полчаса. Завтра вы все равно это место под ноль сравняете, — и добавил уже без просьбы в голосе, с мягким нажимом. — Давай, землячок, давай, выруливай на позицию.

Парень глянул на протянутые купюры, обернулся еще раз на вагончик, посмотрел в сторону кладбища и взял деньги.

— Где она?

— Да тут прямо с краю. Первый ряд от забора.

— Иди, я сейчас подгоню.

Он не спеша вернулся к могиле и принялся дожидаться бульдозер.

Через минуту, поднимая пыль и лязгая железом, подошла машина. Огромный, отшлифованный грунтом бульдозерный нож опустился и уперся зубастой гранью в землю. Из кабины выскочил парень и, перекрывая голосом, работающий двигатель гаркнул:

— Которая?

Он сделал несколько шагов к могилам, ткнул рукой в нужную и опять отошел в сторону. Бульдозерист вскарабкался на место, дернул за рычаги, наклонив под нужным углом нож. Машина вздрогнула, напряглась и, с хрустом раскрашивая в щепы, лежащий на земле пролет забора, двинулась вперед. Нож вгрызся в землю и принялся сдирать с нее первый пласт. Бульдозер с легкостью снес кирпичное основание забора, срубил две яблони, вставшие на пути, и практически сровнял могилы. Перед ножом образовалась груда земли вперемежку с искореженными памятниками и оградками, изуродованными стволами деревьев, кладбищенским мусором.

Он стоял с занемевшим лицом, не обращая внимания на поднявшуюся пыль и оглушающий рев двигателя, и мрачно смотрел под нож бульдозера.

Сдвинув кучу вперед, белобрысый выбрался из кабины, подскочил и прокричал ему в ухо:

— Замечай место, чтобы после не спутать какая.

Но он будто не слышал парня, продолжал стоять со стылым лицом. Потом тракторист отогнал бульдозер на исходную и снова направил машину, на этот раз, врезаясь в грунт глубоко, оставляя после себя широкую траншею. Желтая громадина наступала, ревела, щерилась...

...Наконец, выйдя из этого странного, сомнамбулического онемения, он стремительно бросился ей наперерез, поравнялся с кабиной и начал бешено, так, будто случилось что-то чрезвычайное, махать над головой руками.

— Стой! Стой! Стооой!!!— что есть сил, неистово, надсаживая горло, заорал он.

Парень его не слышал, но успел заметить боковым зрением взмахи рук и с силой потянул рычаги. Ткнувшись вперед, будто наскочив на невидимую преграду, бульдозер резко остановился.

— Стой! — продолжал кричать он, скрестив над головой руки.

Парень смотрел на него сверху, явно не понимая в чем дело, затем вопросительно мотнул светлой головой. Он еще раз крикнул парню «Стой!!!» и замахал руками: «Отгоняй, отгоняй!»

Парень бросил рычаги и начал спускаться на землю.

Не дожидаясь, когда бульдозерист подойдет к нему, он развернулся и быстрыми широкими шагами пошел в направлении шоссе.

— Чего?! — парень почти бегом нагнал его и схватил сзади пятерней за плечо. — Чего?!

— Ничего не надо, — устало сказал он, остановившись, и уперся в парня измученными глазами.

— То есть?

— Ничего не надо, земляк... Все уже...

Он повернулся и размашисто зашагал по целине к дороге, отыскивая на ходу в карманах курево.

— А деньги?

Не оборачиваясь, продолжая идти, он отмахнулся от парня рукой: «Ничего не надо, не надо...»

Ноябрь 2005 г.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн