По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Ловцы звёзд (повесть)
Захаров Алексей
Индекс материала
Ловцы звёзд (повесть)
1. Гаврош, Олеся, Наглый
2. «Бог» курит «Мальборо»
3. Убежище
4. Лига румба-чемпионов
5. «Тест на отношение к людям»
5. «Тест на отношение к людям»
6. «Аргентина – Ямайка»
7. Главное желание
Все страницы

 

Ловцы звёзд

Повесть напечатана в книге, вышедшей в конце 2008 года под эгидой Комитета по печати и СМИ Курганской области.

Из вступления.
Неторопливая и обстоятельная проза Алексея Захарова избегает эпатажных тем, нагнетания событий и прочего «закручивания гаек». Однако его повести и рассказы, безусловно, притягивают читательское внимание. Возможно, дело в тщательно прописанных, достоверных характерах героев, в точности деталей, диалогов и мизансцен, это иногда похоже на драматические постановки мастеров европейского некоммерческого кинематографа. А может быть, притягательность его персонажей — в их склонности к созерцанию. Речь ни в коем случае не идет о бесхарактерности, безволии. Нет, его герои — будь то подростки, проводящие свободное время на заброшенных дачах за городом, или работяги, подавшиеся «на севера» в поисках лучшей доли, — все они способны на настоящие поступки, они готовы «плыть против течения». Это свойство вместе со стремлением жить осознанно, задумываться о цели человеческого существования, делает их появление на печатных страницах интересным и важным событием.




 


 

1. Гаврош, Олеся, Наглый

– Вот говорят, родителей не выбирают, – задумчиво произнес Олеся, ковыряясь длинной сухой веткой в прогорающем костре, – жалко, что не выбирают, я б, пацаны, себе выбрал.

– Зачем тебе, – удивился Гаврош, – у тебя ж они есть?

Ветка, которой Олеся копался в костре, загорелась. Он вынул ее из пламени, посмотрел, потыкал в землю, чтобы сбить огонь, потом приблизил дымящийся кончик к лицу и, раздувая щеки, зачем-то с силой подул на уголек.

– Мать с прабабкой, – Олеся опять сунул палку в костер, – разве это родители? Мать запойная, а бабка древняя, чуть живая. Я б себе нормальных родичей, пацаны, выбрал, чтоб как у всех – отец и мать. Как у Наглого вон, – он кивнул головой в мою сторону.

– Все равно, – продолжал стоять на своем Гаврош, – все равно ведь есть. Это если кому выбирать, так мне. У меня вообще никаких нету...

Мы сидели на заброшенном дачном участке, жгли костер, пекли картошку и жарили на ветках кусочки хлеба. Олеся примостился на вывернутом из земли деревянном столбике от садовой калитки, Гаврош полулежал бочком на старом, прожженном в нескольких местах матрасе, а я оседлал перевернутую вверх дном дыроватую эмалированную кастрюлю. Мы курили, глядели на огонь и болтали о всяком разном. Мы частенько собираемся у Гавроша, на заброшенном дачном участке, среди сотен других точно таких же кинутых дачных участков. Ну, может быть и не сотен, врать не буду, я точно не знаю. Во всяком случае, их здесь много. Целые дачные кооперативы. Целый дачный город, оставленный древними жителями по неясной для современных ученых причине. Ну, это не по-настоящему, конечно, это мы просто так себе иногда представляем. Что, мол, будто бы мы путешественники и что находимся в древнем городе, который сотни лет назад в спешке покинули жители. На самом же деле причину, почему дачи были в запущении, мы знаем. А причина в том, что почти каждый год наша река весною разливается и топит дачи, расположенные на ее правом берегу. Мои родители как-то рассказывали мне, что раньше, давно, еще до моего рождения, воду в реке по весне вовремя сбрасывали – в тот момент, когда это лучше всего требуется делать, – поэтому наводнений и не происходило, и люди безбоязненно строили себе на правом берегу дачи, сажали фруктовые деревья, малину, грядки всевозможные возделывали. А потом почему-то воду в нужный срок перестали спускать – не открывали как следует шлюзы у дамбы, и участки по весне начало затапливать. Вода на некоторых дачах стоит аж до середины июня. На других земля превратилась в болотину. Само собой разумеется, что людям такое не понравилось. Кому ж понравится, когда весь твой труд коту под хвост: деревья с кустарниками гибнут, и постройки от сырости гниют и разваливаются? Вот так постепенно дачные участки и сделались оставленным жителями древним городом. Ну, а нам, понятное дело, от этого только выгода и приволье.

Мы – это я, Олеся и Гаврош. Мы с Олесей ровесники, к нынешнему лету нам уже по четырнадцать стукнуло, а Гаврош нас помоложе, ему только тринадцать лет исполнилось. Но даже не знаю, выглядит он на свои тринадцать лет или нет. Он курит как паровоз и еще к тому же питается чем ни попадя, вот потому он щуплый и маленький. Ну, это уж не его вина. Я бы посмотрел, как другие выглядели бы на его месте, если б и у них судьба сложилась точно так же, как у Гавроша.

Хоть Гаврош и небольшого роста, и лет ему меньше, чем нам исполнилось, но пацаном он считается тертым, многое успел повидать и во многом в чем разбираться научился. И понятно, как-никак второй раз из детдома сорвался. Родителей у него нет, и ни сестер, ни братьев тоже. Гаврош один по свету скитается. Он говорит, что из родственников у него только тетка есть, которая где-то в Астрахани проживает. В его голове каким-то чудом сбереглись клочки воспоминаний о том, как однажды он вместе с родителями ездил к тете Гале в гости, но эти воспоминания у него очень скудные и обрывистые. Он не может вспомнить, как звали теткиного мужа и были ли у них дети, зато в его памяти отчетливо отпечатался кусок улицы и фасад трехэтажного дома, в котором когда-то жила потерявшаяся родня. Воспоминания о теткином доме Гаврош считает своими самыми главными воспоминаниями. Он уверяет, что ежели ему показать тысячу всевозможных домов со всей земли и среди них будет теткин – он его враз распознает.

Пусть мы с Олесей для Гавроша и друзьями считаемся, но даже с нами он про своих родителей и про то, как в детдом попал, больно-то не распространяется. Наверное, плохо ему на душе от этих разговоров делается. Он лишь сказал нам, что в детдоме ему говорили, будто мать у него русская была, а отец не то узбек, не то таджик – толком никто не знал. Много лет назад – Гаврош в то время еще совсем сопливым был, – их семья жила на берегу реки Терек. А что с родителями дальше сталось, он не помнит.

То, что отец у него нерусский, это по Гаврошу и так заметно. Не очень, но все же заметно. Гаврош смуглый, точно цыганенок, глаза чернявые и волосы – вечно грязные и спутанные, – тоже черные. И вообще вид у него шкодный. Но Гавроша не за то прозвали Гаврошем – настоящее-то имя у него обыкновенное – Пашка, – это посторонние, те, кто его не знает, могут подумать, что Гаврош – «оторви да брось», а на самом деле он не такой. Это он просто иногда рисуется на людях, хорохорится и хочет героем выглядеть, но мы-то с Олесей знаем, что по-настоящему Гаврош другой. Пашка не подлый и не пакостный, в сравнении со многими прочими, и первым никогда не задирается. А Гаврошем, это его на рынке так нарекли. Базарные торговцы прозвище придумали. Пашка время от времени промышляет на центральном рынке собиранием монет. Ползает на четвереньках вдоль прилавков, выглядывая уроненные и закатившиеся под тумбы монетки, и выуживает их оттуда железным прутиком с загнутым крючком на конце. Он этот прутик «помощницей» называет. Так вот, когда Гаврош рыскает по грязному полу вдоль фруктовых прилавков, не обращая внимания на людей, которые беспрестанно снуют мимо него туда-сюда и чуть ли не наступают ногами ему на пальцы – в общем, занимается своим обычным делом и никому не мешает, – некоторые торгаши принимаются швыряться в него мелочью. Не из-за того, что Гаврош у них фрукты из ящиков ворует или насолил чем-нибудь – нет. Они в него просто так бросаются, ради развлечения. Если попадают в голову, радуются, словно удачливые охотники на каком-нибудь там дурацком сафари и, не стесняясь, громко гогочут. А Гаврош терпит. Увертывается, ползает по изгвазданному полу и молча подбирает деньги. Прямо как тот хлопец из книжки про французскую революцию, который из-за баррикад за патронами лазил. Вот потому Пашку и прозвали Гаврошем. Только в него не пули летят, как в того французского Гавроша, а деньги. Но Пашка рассказывал нам, что если в лицо монетой залепят, тоже мало не покажется. Да и понятно – пускай любой попробует, каково это, если здоровый мужик тебе двухрублевой в голову с размаху въедет. А если пятериком! Да еще ребром! То-то же. А Гаврош шныряет около прилавков до тех пор, пока торгашам не надоест кидаться в него монетами, и старается лицо спрятать. Питаться-то ведь нужно на какие-то шиши.

Это Гаврош облюбовал наш садовый участок. Первое время он по подвалам перебивался, а после «брошенный город» открыл и на даче поселился, в запущенном бревенчатом домике с односкатной крышей и маленькой буржуйкой внутри. Все ж лучше, чем по вонючим, чахоточным подвалам, природа, и безопаснее, и от милиции подальше.

Гаврош в школе, конечно же, не учился. Из всей нашей троицы только я один занятия посещаю. Ну, конечно, когда каникул нет. И Олеся тоже учебу забросил. Это ведь он меня с Гаврошем познакомил. Мы-то с Олесей закадычные друзья еще с первого класса. Раньше мы с ним в соседних подъездах жили и учились в одном классе, но потом мои родители купили в другом районе квартиру, и мы переехали. Понятное дело, дружить мы после моего переезда не перестали, разве что пореже видеться начали, но это ведь для настоящей дружбы не помеха, верно?

Иногда я думаю, что лучше бы родители не покупали нам новую квартиру. Мы бы тогда с Олесей продолжали по-прежнему каждый день встречаться. А так... Олеся, он хоть и головастый, не в смысле, что голова у него большая, а то, что он умный и смекалистый и книжек всяких много читает, но все равно нет-нет, да и совершает глупость на ровном месте. Как малый ребенок, в самом деле. Вот из-за одной такой глупости Олеся и сделался инвалидом на всю жизнь. У него ведь левой кисти совсем нет. В том месте, где у обычного человека запястье находится, у Олеси рука заканчивается бледным обрубком с узлистым багровым рубцом. А бок, шея и щека левая у него оплавленные и сморщенные, точно побывавшая в костре резина. Весь в шрамах он, в общем. Как-то еще повезло – глаз не высадило?! Это Олеся в конце седьмого класса самодельную бомбу смастерил. Смешал целую гору серебрянки с марганцем и через пробитую дюбелем дырочку засыпал получившийся «порох» в пустой аэрозольный баллончик. Потом приладил фитиль из селитрованной бумаги, зажег и бросил баллон на безнадзорной стройплощадке. Сам он, разумеется, сперва предусмотрительно спрятался в укрытие, но затем Олеся все же дал промаху. Вот постоянно его нетерпение подводит! Нет, чтобы подождать чуточку! Мы ж с ним столько раз до этого газеты селитровали, а после ракеты из фольги крутили и запускали их на школьном стадионе! Сотню, а может, даже и больше раз. Короче, много, очень много раз. Он ведь знал, что газета не вся равномерно селитруется. Попадаются в середине такие участки, которые плохо пропитываются раствором, а значит и не горят потом толком, шают лишь еле-еле и дыма почти не дают. Вот и тогда так же. Олеся решил, что фитиль в его бомбе весь выгорел, ну то есть, что она не сработала, он и выбрался из-за стены и пошел смотреть эту чертову бомбу, а она на самом деле в это время тлела потихонечку, незаметно. Когда Олеся взял баллончик в руку, бомба и шарахнула, и изуродовала его всего с ног до головы. Олеся после этого шутить начал, что, мол, до взрыва бомбы он левшой был, а затем мгновенно в правшу превратился. Мол, до этого учителя в школе много раз пытались его на правую руку переучить, да у них из этого ни черта не получилось, а оказывается, им всего-то нужно было одну вещь с ним сотворить – левую кисть отрезать. И только-то! Шут гороховый... Я-то понимаю, почему он так шутит. В его обстоятельствах остается одно из двух: либо открыто подсмеиваться над собою, мол, мне все нипочем, все трын-трава, либо раскиснуть и смириться. Стать жертвой. Но последний вариант был не для Олеси, уж я как никто другой из всех людей на земле об этом знаю. Зуб даю!

А на школе он жирный крест поставил. После больницы Олеся еще походил в нее месяца полтора, а затем бросил. Его в ней разные тупые придурки обидно дразнить принялись. И даже некоторые девчонки тоже. Те, что кривляки задавалистые и наглячки. Те, которые сами из себя ничего не представляют, а лишь обожают перед другими повыставляться да около школьных заводил без конца вертятся. Так вот эти тупицы Олесю Клешней прозвали. Потому что у него после взрыва только одна рука осталась. Олеся на первых порах терпел, сколько мог, затем уроки пропускать начал, а после и вовсе плюнул на школу и прекратил посещать занятия. Я понимаю, подсмеиваться над собой в моем или Пашкином присутствии это одно, а сносить оскорбительные насмешки от всяких кретинов сухомозглых, которые только и могут похвастать тем, что у них две руки, и больше ничем, – совсем другое дело.

Школу-то он бросил, но книжки по-прежнему продолжает читать. Я ни одной книжки не знаю, какую бы Олеся не прочел. Нет, в самом деле! Он их мигом проглатывает, даже те, что очень толстые и заумные. Я этим даже горжусь, ну в смысле я горд, что мой друг, Олеся, такой начитанный. Большинство тех недоумков, что каждый день в школу ходят и примерными учениками считаются, этакими хорошистами и благополучными, те, которые Олесю Клешней обзывали, они и сотой части из того, что прочитал Олеся, в руках не держали. А туда же, выше всех себя возносят! Олеся и нам с Гаврошем иногда рассказывает что-нибудь из прочитанного. У него, конечно, не очень хорошо получается, он часто путается и сбивается, оттого что стремится рассказать все разом и поскорее, но нам Олесины рассказы все равно нравятся. Хорошо так иногда сидим вместе у костра на нашей даче и слушаем его.

Ах, да! Мы его Олесей прозвали из-за того, что фамилия у него была Олесенко, а так-то Олесю зовут Серегой. Обычный пацан, как и я, как Пашка, ну, может, чуть сутулый да разве что рука у него всего одна и лицо сплошь в ожогах...

А меня окрестили Наглым. Это не потому, что я действительно нахальный или беспардонный какой-нибудь, нет, ничего подобного. Наоборот, я всю жизнь был немного застенчивым. Не то, чтобы робким, или затюканным каким, нет, просто слегка стеснительным. Есть же стеснительные люди, которые не лезут вперед всех. Не ходят в любимчиках у классной руководительницы или завучихи. Не клянчат у богатых одноклассников сотовые телефоны, чтобы на уроке ими поиграться, не торопятся встать на первые места в центре при фотографировании на память и не хватают раньше других лучшие куски торта во время праздничных чаепитий в школе, в честь Восьмого марта, например, или окончания учебного года. Есть же такие. Вот я – такой. Однако мой отец считает, что я не столько стеснительный, сколько в моем характере присутствует чувство собственного достоинства. «Ему свойственны индивидуальность и самодостаточность, а чувство толпы, наоборот, претит», – говорит про меня он. Не знаю, может быть, и так. А Наглым – это меня Олеся прозвал из-за одной истории, которая приключилась в начале нынешнего лета.

У моих деда с бабкой, маминых родителей (другая моя бабушка, которая по отцу, далеко от нас живет, в Саратове), есть дача за городом, в сухом, незаливном месте. Раньше я по пол-лета на ней проводил: на велосипеде гонял, ходил с соседским Ванькой на лог купаться, карасей желтых ловил, за грибами в колки ездил. Так вот однажды, в середине июня, я шатался по нашему саду, изнывая от жарищи и несусветной скуки. Дед с бабулей спрятались от солнца в дачу, телевизор в ней смотрели и носа наружу не показывали. Вокруг, на соседних участках, тоже не было ни души. Ванька как назло куда-то подевался. На лог меня дед не пустил из-за того, что я накануне без спроса умотал на пляж, и они меня обыскались. А купаться хотелось – сил не было. Одним словом, тоскливый день выдался, надо прямо сказать. И я, не зная, чем бы заняться, лазил от безделья под яблонями и смородиновыми кустами, думая отыскать в них нашего кота. Демьян любил в знойный день в тени поваляться. Бывало, распластается между кустами смородины и лежит целые часы напролет, пока не надоест ему. Но в смородине я Демьяна не нашел. Все обшарил. И в середине кустов, и по краям, и возле забора. Последняя надежда оставалась на то, что он, жук, в сарае спрятался. В сарае всегда прохладно и сумеречно и мыши к тому же в избытке водятся. Демьян туда тоже частенько забирается. В общем, и в сарае я посмотрел, но и там я этого бездельника не обнаружил. Кот как сквозь землю провалился. Тогда я решил, что он где-то по окрестным дачам шастает. От нечего делать я еще немного порылся в дедовских инструментах на стенных полках и уже, смирившись со своей участью, собрался было пойти в дом телевизор смотреть, но тут вдруг услышал громкие всплески за сараем. А сарай у нас задней стенкой примыкает к низенькому, по пояс, заборчику, который разделяет наш участок с соседским садом. Ну мне, естественно, интересно сделалось: что у соседей там такое творится. Что за день Нептуна? Еще пять минут назад у них полнейшая тишина стояла, и никого не было видно, а теперь вот – вовсю вода плещется, точно детсадовские дети балуются. Ну, я и выбрался из сарая, да потихонечку высунулся из-за угла. Честное слово, я не ожидал увидеть то, что увидел. Правда, правда! Нет, хоть чем поклянусь! Чего ради мне врать-то?! Я, если б заранее знал, что увижу подобное зрелище, я так бы и сказал: заранее, мол, знал. Но я же ни сном, ни духом. С места мне не сойти! Выглянул я из-за угла без всякой задней мысли, а она сразу ругаться взялась, словно я заблаговременно в курсе был, что она придет принимать ванну.

В общем, всплески те – это наша соседка в железном баке с водой, который прямо напротив, через забор, возле ее колодца стоял, купанье себе устроила. Да еще к тому же она голая была. То есть я хочу сказать – совсем голая, без ничего. Соседку нашу Татьяной Николаевной зовут. Ей лет тридцать семь, наверное, или около того, она в областной больнице окулистом работает. Одинокая, без мужа. Ничего такая, фигуристая – не толстая и не худышка, она мне давно нравится. Среднего роста, волосы у нее прямые, светлые и лицо в моем вкусе. Честно признаюсь, когда Татьяна Николаевна по своему саду в купальнике ходит, я в ее сторону всегда потихоньку посматриваю – любуюсь ее ладной фигурой и красивой походкою. А тут, с ума можно сойти, она передо мною нагишом! Бак низкий, ей чуть выше колена, вот она вся снаружи и была, как на картинке. Я как ее увидал, так и застыл на месте. Может, если бы этого со мною не стряслось, Татьяна Николаевна не успела бы меня заметить, а так, понятное дело, она руками закрылась и в воду тут же осела. И корить меня начала, мол, какой я наглец и бесстыдник. Взялась грозиться, что нажалуется моим родителям, расскажет им, как недостойно себя их сын ведет. Какой я нахальный и наглый. А почему я нахальный?! Она посреди бела дня без ничего в баке плещется, а я, значит, наглый и бессовестный?!

В общем, как только меня соседка заметила, я, конечно, тут же за сараем укрылся. Сидел за ним, затаившись, до тех пор, пока Татьяна Николаевна не успокоилась и не перестала ругаться, а самого так и подмывало выглянуть. Но я ж говорю, что я чуточку стеснительный. Другой бы на моем месте подсматривал за соседкой и в ус не дул, наслаждался бы завлекательным зрелищем. Она же после этого еще минут пять в баке плескалась, я хорошо слышал, не торопилась уходить. А я вот проморгал возможность и после жалел. Голая Татьяна Николаевна у меня потом целый день перед глазами стояла. Грудь у нее шикарная, ничего не скажешь, и живот роскошный, и, конечно, бедра. Я и ночью спал плохо, все ворочался и представлял ее. До того извелся весь, что под ложечкой засосало и в животе пусто сделалось. А родителям она так ведь ничего и не сказала. И со мною продолжала здороваться, как ни в чем не бывало. Только теперь всякий раз при встрече начала смотреть на меня загадочно и как-то так странно улыбаться принялась, точно мы с нею тайными заговорщиками являлись. Не понять этих женщин, право слово, то они ругаются, обещают нажаловаться предкам, то мило улыбаются и в глаза глядят.
Я когда через неделю этот случай Олесе рассказал, он на меня сперва с завистью минут двадцать таращился и подробности разные выспрашивал, что да как, а затем рассмеялся. Я взять в толк не могу, что с ним стряслось, а Олеся на спину на траве завалился и хохочет, как сумасшедший. Потом все же успокоился, посерьезнел.

– Так ты у нас, Никита, выходит – наглый, – сказал Серега и опять со смеху покатился. – Никитос – Наглый, никогда бы не подумал!

Вот так ко мне прозвище это и приклеилось. По примеру Олеси и другие пацаны стали меня Наглым называть. А я и не против. Мне даже нравится. Не какое-нибудь обидное или невзрачное прозвище вроде Мокрого или Штампа. Есть у нас в классе парни с такими кличками. Оно мне даже в каком-то смысле защитой служит, ну как предостерегающая раскраска у некоторых насекомых и пресмыкающихся. А то ведь по-настоящему наглым я становлюсь, только если меня окончательно допекут, когда обороняться приходится. А тут прозвище – Наглый, и отдельные личности начинают думать, что я и вправду отпетый нахал. Я ведь не акселерат под два метра ростом и не боксер натренированный, я обычный. У нас с Олесей комплекция примерно одинаковая. Разве что в отличие от него руки у меня две. И одеваемся мы с ним похоже – в футболках и легких спортивных брюках, да на ногах трепаные кроссовки.

«Жалко, что не выбирают, я б, пацаны, себе выбрал». Да, так Олеся сказал...

– Все равно, – продолжал стоять на своем Гаврош, – все равно ведь есть у тебя родичи. Это если кому выбирать, так мне. У меня вообще никаких нету.

Олеся умолк, не стал возражать Гаврошу, чтобы не тревожить его, опять взялся ковыряться в углях. Мы сидели на заброшенном дачном участке, жгли костер невдалеке от старой яблони, разговаривали и курили.

Историю с соседкой, Татьяной Николаевной, я Олесе с Гаврошем несколько раз пересказывал. Вот и сейчас мы опять возвратились к ней. Олеся все время любопытствовал, как она теперь себя со мною ведет. Он даже версию выдвинул, что, может, я тоже соседке нравлюсь. Ну не сразу, конечно, понравился. Поначалу она, естественно, застеснялась, предположил он, а после, когда в себя пришла, по-другому на ситуацию взглянула. Он сказал, что женщины, побывав в интимной обстановке с мужчиной, начинают по-иному к нему относиться. Симпатию начинают питать, что ли, если не нечто большее.
Ну не знаю. Олеся, не спорю, начитанный и знает побольше, чем я, но порою такое завернет. Мне, конечно, хотелось верить его словам, но я засомневался и открыто заявил об этом Сереге:

– Я же для нее малолетний, Олесь.

– Ну и что, – невозмутимо парировал он, – есть уйма женщин, которым нравятся молоденькие юноши. Ты же не совсем шкет слюнявый. Тебе же, Наглый, уже снятся сны с голыми женщинами, после которых хорошо делается. Снятся, а?

Я кивнул утвердительно, хотя, по правде сказать, такие сны к тому времени мне снились всего дважды. Оба раза после случая с нашей дачной соседкой.

– Ну вот, – удовлетворенно протянул он. – К тому же вспомни, как она на тебя смотрит и как улыбается. Точно, ты ей нравишься, Никита.

Я молчал, припоминая, как Татьяна Николаевна смотрела на меня при последней встрече. Я уже практически начал верить Олесе, стал представлять себя и Татьяну Николаевну в романтических обстоятельствах, но тут он все испортил, высказав новую версию.

– А может, она тогда твоего отца ловила?

– О чем это ты? – не понял я.

Гаврош лежал на матрасе, дымил сигаретой и безмолвно пялился на огонь. Кажется, ему было все равно, кто кого «ловил».

– Да ты сам подумай, с чего ради она полезла днем голышом купаться, а? – Олеся вопросительно уставился на меня. – Может быть, она думала, что твой отец на даче находится, вот его-то она и хотела соблазнить.

– А почему она теперь на меня так глядит? И улыбается? Сам же говоришь.

– Да ты ненароком подвернулся, у нее внимание на тебя и переключилось. Установка поменялась. Соображаешь? Психология, Никитос.

Ну ладно, пусть будет так, решил я, поджаривая на прутике хлеб. То, что я невзначай оказался на месте отца, меня тоже устраивало. Я размышлял, как бы мне еще раз очутиться наедине с нашей соседкой по даче, чтобы удостовериться – испытывает она ко мне какие-нибудь чувства или нет. И если я и вправду ей нравлюсь, как утверждает Олеся, что дальше предпринять? Как проявить себя, чтобы произвести на Татьяну Николаевну нужное впечатление? В моем мозгу стали возникать различные планы. То я представлял себе, что у нее заклинивает поливочный кран, и я, как истинный мужчина, с помощью газового ключа помогаю открыть его – я уже проделывал такое раз у нас на даче и вполне смог бы с этим справиться снова. В благодарность за помощь, она целует меня в щеку (на счет губ я так сразу не осмеливался подумать) и зовет в дом, отдохнуть и посмотреть телевизор. То, что я перелажу через общий, чисто условный забор, разыскиваю соседку среди яблонь, протягиваю ей полную чашку нашей великолепной малины и по-соседски предлагаю угоститься. Она смотрит на меня долгим, оценивающим, но ласковым взором, улыбается и неспешно одну за другой берет из чашки ягоды и кладет в рот, а затем, в свою очередь, приглашает меня к себе в дом выпить прохладного сока. Мысли о ее кирпичном, с крошечной верандой домике волновали меня до невозможности. Этот дом хранит много заветных тайн, самые сокровенные из которых связаны с переодеваниями Татьяны Николаевны и ночным временем. После этого мои фантазии сделались совсем бесстыдными, но меня это нисколько не смутило. Как-никак, теперь наша соседка считает, что я парень отчаянный и, несмотря на угрозу того, что о моем поведении будет доложено родителям, способен на безрассудные поступки. Я принялся представлять, как в сумерках подкрадываюсь к ее даче и, подглядывая в окно, жду, когда она начнет раздеваться, и в самый ответственный момент врываюсь в дом. А еще лучше с букетом цветов. Точно! У меня дед выращивает отличные розы. Можно тайком срезать несколько штук и преподнести их Татьяне Николаевне. К тому же она много раз с восторгом отзывалась о них. Конечно, она в первые секунды перетрусит, как и любая девчонка, и разозлится – как тогда в баке, – но потом, увидев в моих руках цветы, смягчится и... Дальше у меня дело пока ни в какую не двигалось. Опять шли поцелуй в щеку и проклятый сок.

Или ввалиться к ней с бутылкой шампанского? С розами, конечно, тоже. И с шампанским! Попросить Олесю, чтобы купил для меня в торговой палатке бутылку, и прийти с ней к Татьяне Николаевне. Кроме того, что Олеся стал правшой, после взрыва бомбы у него от увечья еще одно преимущество появилось. Ему с его изменившимся внешним видом стали в палатках продавать и сигареты, и пиво. Гаврошу не продают и мне не продают, а Олесе – запросто. Он хитрый. Прежде чем протянуть деньги, Серега специально разворачивается к продавщице левым боком, чтобы культю и шрамы на его лице было отчетливо видно. Ему практически никогда не отказывают. Не знаю почему. Может, продавцы считают, что таким образом облегчают ему существование? Вроде как бы милосердие проявляют?

Да, с шампанским, да еще с розами – это, конечно, неотразимо. Никакая девчонка не устоит. Но будет ли она со мною шампанское пить? Ну, если она меня целовать станет, значит и шампанское выпьет, решил я.
А может быть, по-другому? Я представил очередной вариант действий. Может быть, поступить так же, как соседка? Забраться нагишом к ней в бак и начать плюхаться? А что? На меня же ее купанье произвело неизгладимое впечатление, почему же мое на нее не сможет подействовать?

Я не знал, какой план лучше выбрать, и поделился своими соображениями с Олесей.

– Последний не годится, – отрезал он, быстро подумав.

– Почему?

– А ты представь, Наглый, что вместо соседки тебя твоя бабка увидит или дед. Или мать. Их же кондрашка хватит. И опозоришься. Нет, тут надо иначе. Хотя бы так, как ты с розами придумал. Цветы и шампанское очень романтично, а женщины романтику обожают. Они на романтичных мужчин здорово западают. А с шампанским – это по-настоящему. Это – верняк.

– Ты считаешь, Олесь? – я почему-то опять засомневался, будет ли она пить со мною шампанское.

– Сто процентов – верняк, – Олеся утвердительно кивнул головой, подался вперед, сдернул с моего прутика хлеб и начал хрустеть им. За разговором я забыл про поджарившийся кусочек, и Олеся бесцеремонно воспользовался моей оплошностью.

– А если она не захочет его пить, Олесь? Скажет, что рано мне еще шампанским увлекаться.

– Большое дело! Одна выпьет, – он отмахнулся, – тебе же главное не это. Шампанского ты и с нами можешь попробовать. Тут главное, Никит, не замешкаться. Не показать вида, что ты робеешь или стесняешься. Чтобы не случилось, как в позапрошлом году. Помнишь, когда мы у Катьки Сапожниковой в гостях сидели? Я еще с рукой был. В желания играли. И ты в нужный момент потерялся. Вместо того, чтобы Катьку целовать начать и за попу схватить, стоял столбом и моргал часто-часто, будто тебя по башке ударили. И слова сказать не мог. А ведь Катька сама хотела. Мы же со Штампом видели. Девчонки, они лишь с виду скромницы, а на самом деле того же хотят, что и мы – целоваться и тискаться.

– Ладно, знаток выискался, – я не нашелся, что другое ответить, чтобы прервать Олесины воспоминания о том позорном для меня случае.

– Но то Сапожникова, Наглый. С взрослой женщиной опростоволоситься нельзя. Если решился – нужно до конца действовать, – Олеся дожевал мой хлеб и смахнул пальцами с угла рта крошки.

Я не стал уточнять, откуда Олесе известно, как следует вести себя с взрослыми женщинами. Наверное, он в книжках вычитал. Но в книжках же всего не напишут. Общупать Катьку это одно, а понравиться тридцатисемилетней женщине – совсем другой коленкор. Да еще такой, как моя соседка. Красивой и статной, как телеведущая. Как я ни пытался, у меня не выходило представить, чем мы с Татьяной Николаевной будем заниматься, когда окажемся у нее в домике. Хоть ты тресни! Прямо тормоз какой-то! До этого места я еще как-то добирался в своем воображении, а потом все, ни шагу. Я примерно знал, что мужчины делают с женщинами. Теоретически, конечно. Нам Штамп однажды растрепал, как он в Интернете по взрослым сайтам лазил. Мы с Серегой после уроков и поперлись к нему домой. Но недолго мы по тем сайтам лазили, минут пятнадцать всего. Вернулась его мать и застукала нас за этим запретным занятием. А мы там всякого навидались! Не буду врать, что мне не понравилось, но и по башке огрело прилично. Прямо шок какой-то в тот день со мною случился. В голове как будто все вверх тормашками перевернулось. Олеся тоже, наверное, минут сорок молчал, не разговаривал ни с кем. Штамп потом хвалился, что все, что мы успели увидеть – лишь цветочки. Такого нам нарассказывал! Но мы его болтовне не очень-то поверили, уж больно не укладывалось все это в мозгах. Как подобное можно вытворять, да еще напоказ перед всеми выставлять? С ума сойти, что он нам наговорил. Думаю, Штамп приврал от себя с три короба, он на подобные штуки мастер, хотя, судя по тому, что мы видели, может, и нет, может, и не приврал.

Сейчас я упорно пытался приблизиться к тому моменту, когда Татьяна Николаевна будет целовать меня в губы. Все равно ведь все остальное уже после случается. Между шампанским или там соком должно же еще что-то происходить, прежде чем свершится главное. А у меня в этом месте провал был. Пустота и туман сплошной. Я Олесю сперва об этом спрашивать не хотел, откуда ему знать-то. Кроме Катьки и книжного опыта, у него другого не было, в этом я был уверен. Однако потом я не выдержал и все же спросил. Уж страшно мне не терпелось посмотреть на то, как он выкручиваться начнет.

– А что дальше, Олеся? – поинтересовался я. – Когда мы с ней вместе в домике окажемся?

– Пускай шампанского выпьет, – не чувствуя с моей стороны подвоха, Олеся расслабленно вытянул ноги к костру и поскреб ногтями коленку.

– А дальше?

– Что дальше? – не понял он.

– Ну, выпьем мы шампанского, цветы я ей вручу. И что? – не унимался я.

– Ну что дальше... – растерялся Олеся, – а дальше... – он неуверенно посмотрел на меня.

– Что, начать щупать ее, как Сапожникову? – ухмыльнулся я, довольный, что подловил Серегу.

Олеся понял, что я над ним насмешничаю, и разозлился:

– Ну ты, Наглый, даешь! Она ведь не Катька! С нею так нельзя...

– А какая разница, – неожиданно встрял Гаврош, ему, видно, надоело слушать нашу болтовню, – женщины, они, как и девчонки, любят, чтобы их за разные места хватали.

Мы с Олесей обалдели от его слов. То он молчит себе в тряпочку, пока мы обдумываем, как мне лучше зарекомендовать себя перед Татьяной Николаевной, то выдает вот такое.

– Тебе-то откуда известно?! – почти хором воскликнули мы.

– Да надоели вы, пацаны. Все про баб и про баб, – отмахнулся Гаврош. Он поправил за козырек свою синюю, захватанную грязными пальцами бейсболку, поджег в костре яблоневый прутик и прикурил от него сигарету. – У нас одна воспиталка с детдомовскими старшаками шашни крутила. Пока ее за это директриса не вытурила...

Внезапно Гаврош осекся. Где-то через улицу послышались громкие мужские голоса. Мы разом притихли и начали настороженно прислушиваться, стараясь определить – в каком месте говорят. Гаврош привстал с матраса, сел на колени и, часто и нервно затягиваясь сигаретой, принялся беспокойно вертеть башкой из стороны в сторону, будто взволнованный суслик. Это у него беспризорский инстинкт всякий раз так срабатывает. У нас с Олесей лица тоже изменились, сделались серьезными и слегка напуганными. Олеся даже вскочил на ноги. Мы, как и Гаврош, крутили головами и силились рассмотреть за деревьями и ветхими постройками силуэты невидимых людей. Неизвестно, кто мог в это время бродить по брошенным дачам. Уж не владельцы участков – это наверняка. Зачем им в такую пору на дачу переться? К тому же Гаврош нам всего лишь два дня назад рассказывал, что слышал среди ночи жуткие вопли. И по его словам, непонятно кто кричал. То ли человек, то ли зверь какой. Уж больно протяжные и ужасающие они были, эти крики. Словно маялся кто, непонятно по какой причине. Гаврош нам признался, что потом до утра заснуть не мог, все ворочался и к каждому шороху прислушивался. Мы тогда с Олесей не придали этому значения, а сейчас я, понятное дело, припомнил Пашкину историю.

Голоса вдруг пропали так же неожиданно, как и зазвучали. Мы перестали вертеться и теперь сидели возле костра неподвижно, полностью превратившись в слух. Кругом уже сделалось сине и немного прохладно. За разговорами я даже не заметил, как на поселок свалились сумерки. Чудилось, что с каждой минутой вокруг становится все темнее и темнее. Точно кто черной краской плескал в воздухе. Хорошо еще, что вокруг было спокойно, безветренно, а потому не так муторно: если б деревья шумели, было бы намного хуже, подумал я.

Несколько минут мы не произносили ни звука. Вскоре голоса раздались еще раз, но они уже прозвучали далеко, слабо и плохо различимо. Непрошеные гости удалялись. Мы облегченно вздохнули. Гаврош опять прилег на матрас, подставил под голову руку и, беззвучно шевеля губами, стал застывшим взглядом смотреть на крохотные языки пламени.

– Кто это, интересно, шатается, а, пацаны? – Олеся опустился на прежнее место и, пошурудив веткой в костре, выкатил из него печенку.

Запас картошки у нас был изрядный. Гаврош натаскал с рынка почти два мешка, поэтому недостатка мы в ней не испытывали. Затем Олеся подобрал палкой развалившиеся угли к центру и кинул остатки садовой калитки в угасающее пламя. В небо взметнулась россыпь огненных искр. Обжигаясь, Серега наткнул горячую картофелину на кончик зажатой между ног ветки и, придерживая культей, принялся обирать с нее обуглившуюся кожуру. Так и не дождавшись от нас ответа, он снова спросил:

– Не боязно тебе, Гаврош, одному здесь каждую ночь? Мне бы жутковато было. А тебе, Наглый?

– Не знаю, – я представил, как бы я ночевал один на дачах, и от этой мысли непроизвольно повел плечами, словно у меня по спине пробежала ледяная струйка, – если бы никого чужих не было, не страшно было бы. А так неизвестно, кто там бродит.

– Конечно, если б никого чужих не было – не страшно, – согласился Олеся и, подув на картошку, откусил от нее.

– Не, лучше тут, чем в подвале, – произнес Гаврош, – здесь пока все время тихо было. Ни милиции, никого.

– А кто ж орал тогда ночью? – спросил я. – Помнишь, ты рассказывал?

– Кто его знает, – ответил Гаврош, задумчиво грызя травинку. – Орал кто-то...

Я больше ничего не стал у него уточнять. Что толку спрашивать, если Гаврош не знает, кто в тот раз голосил? Олеся тоже не проронил по этому поводу ни слова. Сидел и уплетал картошку так, словно его неделю голодом морили. Когда он закончил жевать, бросил остатки выеденной кожуры в пламя и, отерев пальцы о столбик, на котором сидел, сообщил:

– Картошка сластит. Сейчас лето, а картошка сластит, пацаны, – Олеся глянул на Гавроша. – Наверное, поэтому тебе на рынке ее вдоволь отваливают, что она мороженая? Где они ее заморозить умудрились, интересно?

Гаврош ничего не ответил. Олеся потер ладошкой лицо, из-за чего у него на подбородке остался угольный след. Потом он залез в карман штанов и вынул из него кубик фруктовой резинки. Развернув фантик, Серега откусил третью часть жвачки и без слов передал остальное мне. Я в свою очередь откусил причитающуюся мне долю и тоже молча протянул остатки Гаврошу. Тот, выпятив губы трубочкой, подался вперед, с шумом всосал жвачку и принялся громко, с удовольствием чавкать. Привычка у Гавроша такая скверная имелась – чавкать, как поросенок. Других дурных привычек за ним не водилось, только эта. Курение я, естественно, в расчет не беру. Это само собою. Но мы с Олесей не обращали внимания на мелкие человеческие недостатки Гавроша. В отличие от отдельных взрослых, учителей, к примеру, или прочих командиров. В общем, всех тех, кто без конца поучать любит, по поводу и без, кто корчит из себя твоих родителей, словно сам является образцом подлинного совершенства. Найдет в твоем поведении или характере малую зацепочку и начинает тебя теребить за нее. Мытарит и мытарит бессовестным образом. Какой ты неправильный и навсегда испорченный. А вот в их-то время все по-другому было. Мол, не такие они росли. Лучше! Во сто крат лучше! В тысячу крат! С их слов судить – они в свое время все как один «Тимур и его команда» были. Иные до того привяжутся – тошно становится. Тьфу! И вправду захочется не такими, как они, стать. Вот мы и старались быть другими. Не сосредоточивали внимания на громких звуках, издаваемых Пашкой. Положительных качеств у него ведь все равно намного больше было. И к тому же куда более важных качеств.

Гаврош за день до этого новость нам сообщил. Он задумал, как лето закончится, податься свою тетку Галину разыскивать. Не знаю, как Серега эту новость воспринял, а я от Пашкиного известия чрезвычайно расстроился. Даже поначалу не мог с Гаврошем общаться. Так мне горько сделалось от того, что он решил от нас уехать. Я ведь с людьми трудно схожусь, но если с кем сдружился – считай все, не разлей вода. Начинаю полагать, что мы всю жизнь вместе будем. Представить себе не могу, что, возможно, когда-нибудь нам придется расстаться и, быть может, больше никогда не увидеться. А тут Гаврош взял и заявил, что за тысячи километров от нас с Серегой уедет. И еще так скоро. «Как лето закончится» – это, стало быть, меньше трех недель осталось. Я с тоскою посмотрел на Гавроша – он откинулся на спину и, надувая жвачные пузыри, безмятежно разглядывал звездное небо, – затем покосился на Олесю. Серега подхватил изуродованную руку под локоть и неподвижными глазами любовался на угли.
Вокруг сделалось окончательно черно. Соседние постройки виднелись в сгустившейся ночи неясными темными чудищами. Даже самые близкие домики и те были плохо различимы. Смотришь на них изо всех сил, смотришь, и понять не можешь, то ли дом в том месте стоит, то ли просто мерещится. Наверное, это еще и потому мне так казалось, что мы сидели возле костра, и глаза привыкли к слепящему огню. А может, и еще по какой причине...

– Звезда, звезда, пацаны! Звезда пролетела! – неожиданно завопил Гаврош, тыча рукою в небо.

– Чего ты ревешь, Пашка? – недовольно буркнул Олеся. – В первый раз увидел, как звезда падает?

– Нет, не в первый. Я их за свою жизнь бессчетное количество видел. Ты столько не видал.

– А чего орешь, как ненормальный?

– Звезда же упала, Олеся.

– Ну и что.

– Разве вам неизвестно?

– О чем неизвестно?

– Как о чем?! У нас в детдоме все пацаны знали, – Гаврош возбужденно поднялся и, усевшись на матрасе, скрестил по-турецки ноги, – если увидишь три подряд падающих звезды – нужно тут же свое самое заветное желание загадывать. Оно потом обязательно сбудется.

– Как это? – спросил я. Мы с Серегой много всяких примет знали, но про подобную я в первый раз слышал.

– Надо долго-долго на небо глядеть, много ночей подряд, – заполошно принялся объяснять Гаврош, – и ни за что по пустякам не отвлекаться, ни в туалет, никуда, а то проворонишь счастье. Если повезет – удастся третью звезду поймать. Звезды чересчур сложно ловить. Неизвестно же, где они полетят. Такое редко бывает, пацаны, чтобы в одном месте три звезды одна за другой падали. Я вам точно говорю. В детдоме мы сколько ночей в небо пялились, не спали, и все зря. Воспитатели нас за это беспощадно наказывали.

– Почему редко, Гаврош, – возразил Олеся, – я читал, что во время метеоритного дождя звезды без конца сыплются.

– То во время дождя, – Пашка изобразил убедительное лицо, – а здесь перед этим ни одной звездочки не должно рухнуть. Это верный знак, что звезды – те самые звезды. Три подряд пролетели и все.

– А дальше что, – я опять перебил его, уж страшно мне не терпелось узнать все побыстрее.

– Есть вторая примета – главная.

– Какая?

– Да потерпи ты, Наглый, пускай Гаврош доскажет.

– Вторая примета, пацаны, в том, что третья звезда особенная. Она по размеру намного крупнее других и летит до самого горизонта, не гаснет. Прямо с неба на землю скатывается.

– И любое-любое желание исполнится, если загадаешь? – не выдержал я.

– Любое.

– А не вранье это, Гаврош? Без дураков?

– Чем хотите, поклянусь! У нас пацан детдомовский однажды поймал такую звезду, так его через два месяца усыновили. Военный майор с женою в сыновья взяли.

– Точно не вранье, – заключил Олеся, выслушав Гавроша. – Древние народы беспрестанно за космосом наблюдали. Просто так, думаете, они это делали? В космосе бездна всяких неизведанных тайн.

– Да я вам божусь! У нас в детдоме все как один в это верили.

– А многие эту твою третью звезду ловили?

– Один знаю точно, – сказал Гаврош, шумно вздохнув, – я же в том детдоме недолго жил.

Я задрал голову и посмотрел на усыпанное серебристыми крапинками ночное небо:

– А можно, Гаврош, на одну такую звездочку нескольким людям желание загадать? Вдруг мы ее все разом, втроем увидим, и ты, и Олеся, и я?

– Можно, – заверил Пашка и выплюнул в костер жвачку.

Мы замолчали. Сидели задумчиво, переваривая Пашкин рассказ. Наверное, каждый из нас уже представлял себе эту прямо-таки волшебную звезду. Как она с неба на землю слетает. Я, по крайней мере, представлял: горит длинно-длинно яркой каплей до самой земли и все не меркнет. Запала не теряет. Правильно Гаврош сказал, именно так должна заветная звезда падать.

– А давайте, пацаны, желания придумаем и станем звезду ловить. Вдруг подфартит, – неожиданно предложил Олеся, и у него от собственной идеи даже глаза оживленно заблестели. – Только нужно заранее нам желания подготовить и запомнить их без запинки, а то, когда звезда полетит, не успеем загадать.

– Давайте, – с готовностью согласился я. Гаврош тоже мотнул головой. Он распластался на матрасе и заложил руки за затылок.

Мы снова умолкли. Каждый принялся придумывать себе желание. Я сперва никак сообразить не мог, чего мне хочется. Смотрел на Олесю с Гаврошем и пытался по их лицам угадать, чего они желают. Потом перестал отвлекаться, настроился, начал все свои мысли поочередно перебирать. Столько всяких вариантов у меня в голове тут же замельтешило, что жуть, но ни на одном я не мог остановиться. Все они мне казались детскими и не солидными. Не достойными такой серьезной вещи, как третья звезда. Выяснилось, что нешуточное это дело – желание придумывать. Раньше-то я про себя представлял – вот будь моя воля, я бы уж нашел, чего замыслить, а теперь, когда до дела дошло, понял – не такая уж легкая это задача.

Попервости я хотел замечтать, чтобы мы втроем – Олеся, Гаврош и я, всю жизнь вместе были, до самой старости, ни на день не разлучались, но после вовремя спохватился и передумал. Нельзя так было поступать. Очень эгоистично с моей стороны выходило. Ведь я не знал, о чем Гаврош с Олесей загадывали в эту минуту. А вдруг мое желание перебьет их заветные мечты, засомневался я? Они будут надеяться, ждать, а желания, которые они задумали, никогда не сбудутся. И все по моей вине. Нет, неправильно так поступать. Себялюбиво и нечестно.

Минут десять прошло, а ничего путного я так и не сумел изобрести. Чем больше я напрягался, тем сильнее в голову всякая чепуха лезла. В итоге я отложил придумывание желания на потом. Успеется, решил я, в этом деле с бухты-барахты нельзя. Я отломил от ветки обгоревший кончик и взялся поджаривать очередной кусочек хлеба.

Возле костра было горячо и уютно. Всю ночь можно было бы так просидеть. Я бы запросто просидел. Картошки навалом, сигареты есть, небо все в звездах, искры вверх летят, все хорошо, да вот только домой нужно было возвращаться. Я поднялся с кастрюли, на которой весь вечер мостился, и, перетаптываясь с ноги на ногу, чтобы размять затекший зад, вопросительно глянул на Олесю. Про его-то намерения я не знал. Он в отличие от меня мог и до утра с Гаврошем трепаться и звезду сторожить. У него дома никто тревогу не забьет, а мне хочешь, не хочешь – бежать нужно. Пока по дамбе через реку перейду, пока до остановки дотопаю, затем еще автобусом. Недалеко, правда, можно и пешком домчаться.

Я уже собрался объявить, что ухожу, и тут Олеся поднялся со столбика и, отряхиваясь, заявил, что вместе со мною идти собирается. Мы быстро помогли Гаврошу затащить в дом матрас, щедро отсыпали ему полпачки сигарет, быстренько попрощались и по заросшей, едва приметной тропинке, продираясь сквозь кусты, направились к дамбе.

По мосту мы шагали вдоль железного ограждения и смотрели на белые пенистые потоки внизу, которые с грохотом вырывались где-то под нами через приоткрытые шлюзы. На середине дамбы я остановился, навалился грудью на поручень и принялся глядеть на реку, ярко освещенную в этом месте электрическими фонарями. Олеся тоже устроился рядом. Мы, когда по мосту ходим, всегда на минутку, на две, останавливаемся с ним, чтобы посмотреть на воду. Это даже у нас уже в подобие ритуала превратилось. Нравилась нам наша река. Хоть днем, хоть ночью. Мы могли долго наслаждаться ее видом. Странное это дело, думал я, зачарованно наблюдая за утекающим вдаль потоком, оказывается, в мире очень много обычных с первого взгляда вещей, которые способны доставлять радость. Например, сидеть у костра с Олесей и Гаврошем, а в это время над тобою пролетают ночные птицы, или вот на реку смотреть. И еще сколько всего хорошего!

Мы постояли немного, и я уже собрался было идти дальше, но вижу, Олеся застыл как истукан и напряженно раздумывает над чем-то.

– Ты чего? – спросил я Серегу.

– Слушай, Никит, – сказал он, сталкивая рваным носком кроссовка в реку мелкие камешки, – я назад вернусь, к Гаврошу. А то как он там один? Шатается кто-то по округе, вопит диким голосом. Вдвоем сподручнее будет. Да и мне дома делать нечего. Матери, наверное, нет, одна бабка. Не пойду я домой.

Я кивнул ему, мол, понимаю. Долго мне с Олесей болтать некогда было. Я пожал ему руку и заспешил к остановке. Добежав до светофора, я оглянулся: Сереги на мосту уже не было.


 

2.  «Бог» курит «Мальборо»

Через день мы с Олесей забрели в центральную городскую библиотеку. Это он меня в нее затащил. Заняться нам было нечем, Гаврош подевался невесть куда – ни на даче, ни на рынке его не было, – поэтому мы подались в единственное известное нам место, где можно было пробыть до самого вечера и откуда без причины не выдворят.

Бывать в библиотеке нам нравилось. Большие помещения и спокойная, величественная атмосфера кругом. Как в театре, только вход бесплатный. Мы проскользнули по широкой лестнице мимо пожилой вечно хмурой и подозрительной служащей, поднялись на третий этаж и, миновав комнату, в которой располагалось бессчетное количество ящичков с нанизанными на стальные стержни картонными карточками, проследовали в читальный зал.

В «читалке» было просторно и очень светло. В жару здесь обычно держится прохлада, а в ненастье становится тепло и совсем по-домашнему. Короче, благодать – чистота, тишина, растения в горшках, журнальные столики возле оконной стены. Мы по обыкновению заняли задние места, чтобы быть неприметнее, да и за остальными посетителями следить было удобней. Я люблю тайком подсматривать за другими людьми. В те моменты, когда они считают, что никто не видит, чем они занимаются. Не знаю почему, но мне это дело нравится. Такие интересные вещи можно про людей узнать, о которых в приличной компании лучше не рассказывать. А Олеся обожает в библиотеке журналы разглядывать. Как только мы вошли в зал, он сгреб со стеллажа целую пачку глянцевых журналов и принялся их листать.

– Ты видел девчонок, вон за тем столом, – чуть слышно прошептал мне Серега. Он сделал вид, будто бы изучает страницу, а сам глядел исподлобья в сторону двух девиц, что сидели через два стола впереди нас.

– Нет, не успел разглядеть, – так же тихо откликнулся я. – А что?

– Та, которая справа сидит – хорошенькая. Симпатичная и аккуратненькая вся. Я ее тут уже третий раз встречаю.

– И чего?

– Ничего. Так просто, – неопределенно ответил Олеся и снова уткнулся в страницу.

Я тоже взялся за журналы. Однако они мне моментом наскучили, сплошная реклама и только. Я без охоты пролистал несколько номеров и отложил журналы на край столешницы. Ничего занимательного. В основном сказки о красивой жизни и истории про знаменитостей. Наверняка большинство из которых выдуманные. Олеся же все номера подробным образом просмотрел, потом собрал их в стопку, отнес на место и приволок другие. Вскоре в «Пилигриме», на последней странице, он обнаружил кроссворд и, пихнув меня в бок культей, произнес заговорщицким шепотом:

– Никит, попроси у тех девчонок карандаш или ручку. Кроссворд разгадаем, – он мотнул головой в сторону двух соседок, на которых несколько минут назад мне указывал.

– Сам попроси, – прошипел я в ответ. Вечно он мною помыкать норовит. Мне не то чтобы было трудно выполнить его просьбу, нет, просто девицы были старше нас, скорее всего студентки или в крайнем случае старшеклассницы, поэтому я не знал, как правильно обратиться к ним. Стеснялся, если по правде сказать. Будь на их месте кто другой, наши сверстницы, к примеру, или женщины взрослые, я бы без церемоний попросил у них карандаш, а у этих... Может, Серега рассчитывал с моей помощью с девицами знакомство свести? – Сам спрашивай, – говорю ему, – я не буду.

Олеся посмотрел на меня обиженно и принялся разгадывать кроссворд на глазок. Через минуту он сбился, опять ткнул меня в бок – нарочно больно, – и, видя, что я никак не реагирую, обиженно захлопнул журнал, поднялся и направился к девицам. Я с любопытством стал наблюдать за ним.

Не дойдя до девчонок пары шагов, Олеся остановился, неуверенно поправил пальцами ворот футболки – он всегда, даже в невыносимую жару надевает футболки с длинными рукавами, чтобы култышка в глаза не бросалась, – несколько мгновений нерешительно потоптался на месте, затем с растерянным видом обернулся ко мне, еще секунды две помялся и понуро поплелся обратно. Когда он опустился на стул, то в мою сторону даже не взглянул.

Я согласен, может, я и не совсем по-товарищески поступил, но к девчонкам мне ни за какие коврижки не хотелось обращаться. Хоть ты лопни. Приспичило ему этот чертов кроссворд решать. Вокруг вон сколько книг различных, а он за кроссворд схватился. И теперь дуется на меня. И все из-за этих дурех. Я тут же почувствовал к ним острую неприязнь. К этим девицам. Прямо распирало меня. А что?! Большинство девчонок сами виноваты, что мы к ним так относимся. С предубеждениями, в общем. Не надо быть с людьми такими высокомерными зазнайками. Тем более с нами уже был один случай нынешней весною. В тот раз Олеся попросил у такой же вот «аккуратненькой» девчонки зажигалку, чтобы прикурить – она стояла в сквере с подружкой и дымила вовсю, – так мерзавка посмотрела на Олесю в упор и отвернулась. Ни единого слова не произнесла! Будто Олеси и не было. Будто он невидимка какой или насекомое мелкое. От этого нам так в тот раз паршиво сделалось. До дурноты аж. Не только Олесе, но и мне тоже, что мы потом до самого вечера всех на свете девиц ненавидели, смотреть на них не могли без содрогания.

Раньше Серегу его внешность так сильно не заботила. Даже когда его в школе разные гады дразнили. А тут я обратил внимание, он с недавних пор по этому поводу все чаще беспокоиться начал, хоть и вида старался не показывать, но мне ведь все равно заметно, что к чему, шила в мешке не утаишь...

После неудачной попытки спросить карандаш Олеся тут же потерял интерес к кроссворду. Он отвернулся к окну и принялся яростно щипать растение, которое росло на подоконнике в широком глиняном горшке. Несколько длинных ветвей спускалось вниз, между стеной и столом, поэтому Олеся без труда до них дотягивался уцелевшей рукой, отрывал листочки и кидал их на пол. Отрывал и кидал, отрывал и кидал. Как заведенный прямо. А на меня так и не смотрел. И все из-за девчонок треклятых. Не из-за этих конкретно, что сидели перед нами, а вообще. Через минуту на полу возле Олесиного стула уже валялась целая куча оборванных листочков. У цветка ветки в унылые голые охвостья превратились, и мне растение до того жалко сделалось, что я каждый оторванный листочек как свой собственный ощущал. Будто это Олеся от меня куски тела отрывает. Вот какие дела девчонки с людьми сделать могут своим высокомерием.

Немного погодя я глянул на пол и понял – нужно срочно сматываться, иначе библиотекарша увидит, что Серега сотворил с цветком, и нам не поздоровится. Можно запросто и оскандалиться при всех. Этого еще не хватало, думаю. Вдруг читательский билет отберут и перестанут в библиотеку пускать? А без библиотеки Сереге никак нельзя. Где он книги брать станет? Я уже собрался сказать ему о своих опасениях, но тут он сам повернулся ко мне и предложил как ни в чем не бывало:

– Пойдем на улицу, Никитос, покурим.

У меня сразу же отлегло внутри. Олеся подолгу унывать не любил. Вот это другое дело, похвалил я его про себя. Давно бы так. А то дуться из-за ерунды всякой, настроение себе портить. Еще чего!
Мы собрали разбросанные по столу журналы, поднялись и подались их сдавать. Пока Олеся получал назад читательский билет, я успел разглядеть тех фиф, что сидели перед нами. Ничего особенного в них не было. Смазливые и одеты по-модному, с виду приличные, но все равно ведь наверняка воображают себя принцессами писаными. Я это за версту чую. Не следует перед такими распинаться, как некоторые, например, делают. Увидят симпатичную девушку и принимаются увиваться за нею. Стелются что и есть. А та и рада-радешенька, строит из себя неизвестно кого. Я так скажу, если девчонка стоящая, в смысле по-честному относится к себе, она никогда задаваться не станет. Потому что ни к чему ей этого делать. У нее и так все в порядке.

Все для нас обошлось благополучно, мы не были разоблачены библиотекаршей, и Олесе вернули билет. Мы вышли из дверей здания, задержались на крыльце и, навалившись локтями на бетонный парапет, взялись рассматривать прохожих. Крыльцо было высокое, сразу вело с асфальта на второй этаж библиотеки, поэтому мы глядели на людей с высоты нескольких метров. Многие из них нас даже не замечали. Проходили мимо, погруженные в свои мысли и заботы, и представления не имели, что мы за ними сверху наблюдаем. Разве что плюнуть на них, подумал я, может, тогда они меня с Олесей заметят. Но это мне невзначай так подумалось, не серьезно. Не станем же мы, в самом деле, понапрасну в людей плеваться. Нас же воспитывали уважать других людей. Это меня просто все еще злость разбирала от воспоминаний о той зазнайке из сквера, что посчитала себя слишком уж важной особой, чтобы одалживать Сереге зажигалку.

День выдался солнечный, спокойный и не особо жаркий. На крыльце было приятно стоять. Даже замечательно. Из-за того, что перед входом росли высокие густые тополя, солнце не заливало бетонный пол сплошь, а ложилось на него небольшими желтыми пятнышками. У деда на даче солнечный свет точно так же падает на веранду. Пробивается сквозь виноградные листья и ярко пятнит доски. Мы с дедом часто на веранде сидим и рассказываем друг другу о своей жизни. Вернее сказать, чаще он мне о своей рассказывает, а я его слушаю.

Возвращаться в библиотеку мы раздумали. Олеся забрался на парапет с ногами, прислонился спиной к шершавой стене, подобрал к груди коленки и ловко, не вынимая пачки из кармана штанов, извлек две сигареты и протянул одну мне.

– Не, я не буду, – отказался я, – мне еще к маме на работу нужно забежать, а она сразу учует, что я курил. Зачем мне неприятности?

Олеся равнодушно дернул плечами и сунул одну сигарету обратно в карман. Ему-то все равно было, его никто не поймает.

– Зачем тебе к ней идти?

– Да, она какую неделю хочет, чтобы меня сфотографировали, – нехотя пояснил я. – У них на работе профессиональный фотограф есть, мастер и лауреат разных там премий, вот она и заставляет меня сфотографироваться у него. Чтобы портрет на стенку повесить. Мама с ним уже давно договорилась, все меня уломать не могла. Я пообещался ей, что сегодня приду.

– Ну, пойдем, – Олеся бросил на тротуар недокуренную сигарету и живо соскочил с бетонного барьера. – Делать все равно нечего. Гаврош пропал куда-то.

Мы сбежали по ступеням и направились к высотному зданию бывшего проектного института, которое находилось через четыре квартала от библиотеки, рядом с центральным универмагом. В высотке размещалась фирма, в которой работала моя мама. Вообще-то она раньше в проектном институте по специальности трудилась, а после того, как института не стало, в эту фирму перешла работать, бизнес-тренером. Если ее должность на человеческий язык перевести, она на самом деле звучит обыкновенно – преподаватель. Весь их институт теперь был под всевозможные конторы отдан. Мамина фирма, к примеру, различные обучающие курсы проводила и консультации какие-то мудреные предоставляла. Фирма располагалась на третьем этаже здания, а фотостудия, в которую мы с Олесей сейчас топали, – на четвертом.

До здания мы с ним быстрехонько долетели, я даже немного вспотел по дороге, так лихо мы с ним неслись, хотя бежать особой нужды и не было. По привычке, скорее всего, мы мчались. Мы с Серегой постоянно резво ходим. Меня мама, когда мы с ней вместе куда идем, все время осаживает, потому что на каблуках никак не может за мною поспеть. Я поначалу, по ее просьбе, сбавлю ход, но после задумаюсь о чем-нибудь и опять принимаюсь бежать. Манера у меня такая имеется – задумываться. Начну размышлять – ничего вокруг себя не вижу и не слышу, пока меня по голове не треснут. Мама в таких случаях терпит, терпит, наконец, рассердится, остановится посреди улицы и стоит, смотрит на меня гневно, ждет, когда я обнаружу ее отсутствие и вернусь. Она считает, что я нарочно издеваюсь над нею. А я и не помышлял об этом. Глупости настоящие! Вот не пойму я ее, в самом деле. Даже досадно иной раз делается. Зачем мне над собственной матерью измываться?! Я же сын ее! Разве она бы стала специально бабушку изводить? Или деда? Наверняка бы не стала. Вот и мне ни к чему.

Мы с Олесей перевели дух, выпустили из стеклянных дверей двух мужчин в одинаковых рубашках и с одинаковыми портфелями и заскочили внутрь. Рядом с лифтом Серега неожиданно заспорил со мною. Он предлагал подняться на третий этаж в кабине, а я настаивал идти пешком.

– Дольше ждать этот лифт, – говорю, – пока он освободится, пока приедет. В этом здании пропасть народу в лифтах ездит, никто не желает ногами ходить. Быстрее по лестнице подняться.
Но Олеся ни в какую не уступал. Уперся, как бык. Он иногда упрямый бывает – трактором не сдвинешь. Тогда я решил его не упрашивать и пошел наверх в одиночку. Давай, думаю про себя, кто быстрее. А на третьем этаже мне пришлось его, наверное, минут десять дожидаться. Я уже измучился весь, даже хотел опять вниз спуститься, гадал – сквозь землю, что ли, он провалился, и тут Серега вываливает из лифта. Я рассержен до крайности, а ему хоть бы хны. Стоит веселый и улыбается мне во весь рот.

Я не стал Олесе ничего выговаривать, мигом остыл. Друг все-таки. Открыл молчком дверь, которая отделяла половину этажа от лестничной площадки, и потянул его за собою. За дверью располагалась мамина фирма. Олесе я кивнул, мол, иди за мной смелее, не отставай, и мы с ним проследовали мимо вахтенного стола, за которым сидела допотопная старушенция, лет не знаю под сколько. Если бы она не красилась так обильно, прямо как старшеклассницы в моей школе, в этом случае еще бы была надежда распознать ее возраст, но у нее губы были ярче, чем красный сигнал светофора, и веки непонятного цвета – как у утопленницы. Она насупленно посмотрела на нас поверх узких очков в прозрачной оправе и чуть заметно опустила подбородок, в ответ на мое громкое «здравствуйте». Она знала меня – я был уверен в этом на все сто, – но почему-то никогда не улыбалась и не здоровалась со мною. Я имею в виду, не говорила «здравствуй» или хотя бы – «привет, привет, молодой человек», как другие делают. За все время я ни единого раза не слышал ее голоса. Нет, правда. Сотни раз здесь бывал, проходил мимо этой бабки с нарисованным лицом и ни разу не слышал, чтобы она говорила. Может, она немая, мелькнуло у меня в голове, и еще вдобавок глухая. Ну, это я, конечно, переборщил, с глухотой. Я перестал думать о старухе за вахтенным столом и, приоткрывая двери одну за другой, отыскал аудиторию, в которой находилась мама.

– «Тренинг-группа «Белые люди», – услышал я за спиной Серегин голос. Я обернулся:

– Ты чего? – говорю.

Олеся указал культей на дверь. На ней висела пластмассовая табличка с надписью: «Тренинг-группа «Белые люди». Я прочитал и с безразличием махнул рукою – мол, много здесь всяких табличек прикручено, всех не прочитаешь.

В кабинете кроме мамы находился еще и Андрей Олегович. Он вместе с мамой работал и тоже вел какие-то курсы. Что за курсы, я точно не знаю, меня это особо не интересует. Что-то вроде обучающих семинаров, для тех, кто в фирмах работает да в офисах разных сидит. Я с Андреем Олеговичем до этого уже раза три встречался, и мне он почему-то тотчас понравился, с первых минут. Наверное, потому, что не лез ко мне с разными шуточками идиотскими и с расспросами бессмысленными, никому не нужными, какие обычно другие родительские знакомые затевают. Они вечно либо поучать принимаются, либо строят из себя моих друзей закадычных. А одна мамина подружка тут недавно и вовсе фортель выкинула! Она погладила меня по щеке с игривой улыбочкой и спросила, не завел ли я себе «девочку». Я смутился и покраснел, а она, рассмеявшись, толкнула меня в бок затянутым в юбку бедром. Она вечно ко мне с нескромными разговорчиками пристает. Не зря мой отец ее «профурой» называет. А вот Андрей Олегович не надоедает мне пустыми вопросами. Он хоть и невысокого роста, и сложения не богатырского, но, несмотря на это, в нем сразу же ощущаются сила и уверенность. Мужское и надежное что-то, располагающее к себе. Лицо у него хорошее, честное и открытое. Подлянки в нем не чувствуется, в его лице. Ведь у людей лица какие хочешь бывают. Бывает, попадаются такие, что сразу и не определишь, что к чему, чего ждать, или в другой раз, наоборот, понимаешь – лучше с этим человеком ухо востро держать. А бывает, встречается лицо, как у Андрея Олеговича. И смотрит он по-особенному. Глянет на тебя пристально и кажется, будто насквозь всю твою душу до дна фонарем высветил. Я согласен, все это лишь мне кажется, но приятные мурашки от его взгляда по спине все равно бегают.
Когда мы с Олесей вошли, мама с Андреем Олеговичем раскладывали на столе бумаги и о чем-то негромко совещались. Мама первой подняла голову на звук наших шагов и, увидев меня и Олесю, направилась к нам навстречу.

– Здравствуй, Сережа, – мягко сказала мама. Олеся тоже поздоровался с нею в ответ. Она глянула на меня и добавила: – Вовремя пришел, скоро тренинг начнется, мне нельзя будет отлучаться. Сейчас я тебя отведу в студию, а Сережа пусть здесь подождет. Хорошо? – Она посмотрела внимательным взглядом на Олесю, затем опять перевела глаза на меня.

Что здесь скажешь? Серега буркнул что-то невнятное себе под нос и ушел в конец аудитории, где устроился за столом в последнем ряду. На его месте я, наверное, точно так же бы поступил. По-сволочному себя чувствуешь, когда за тебя решают, чего ты должен делать, а чего нет. Бесправным щенком на поводке себя ощущаешь.

– А со мной ему нельзя? – спросил я без особой надежды. Я же видел, Сереге хотелось побывать в настоящей фотостудии и посмотреть, как меня будут фотографировать.

– Нельзя, Никита, – сразу же отрубила мама и вышла из аудитории.

Я с неохотой поплелся за нею. Она провела меня на четвертый этаж и представила какому-то пижону лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в модных льняных штанах и желтой, просторного покроя рубахе, который, как выяснилось, и оказался тем самым чудо-фотографом. Пока мы шли с мамой по коридору, я с ней словом не обмолвился, и у меня за это время пропало всяческое желание фотографироваться. Поэтому, когда мама называла мое имя этому моднику, а его мне представляла, я стоял напротив него с кислой физиономией и демонстративно пялился в потолок. И понятно! А как я должен был себя вести, если моя же мать с моим другом так бестактно обходится?!

Это между мной и родителями еще с тех пор повелось, как Олеся взорвался и остался без руки. Мне тогда мама напрямую заявила, чтобы я с Серегой больше не встречался и дел никаких не имел. Строго-настрого пригрозила, что если узнает, что я с ним вожусь, из дома меня не выпустит. Под арест посадит. Точно он заразный какой! Будто от него смертельную холеру можно было схватить или язву сибирскую подцепить. Я понимаю, родители меня от опасности уберечь пытались, думали, Олеся – источник этой самой опасности. Они же не знали некоторых подробностей из нашей жизни, таких, например, что это я Олесю научил газеты селитровать, а не он меня. И если по-справедливому разобраться – следовало бы еще подумать хорошенечко, кого защищать нужно было, меня от Олеси или наоборот.
С Серегой я, понятное дело, дружить не бросил, зато с родителями после их указания два месяца через пень-колоду разговаривал. И нисколько об этом не жалею. Сами виноваты. Серега у меня с раннего детства самый что ни на есть близкий друг, а они хотели меня его навсегда лишить. Вот отчего у меня настроение упало. Потом родители, естественно, переменили свое отношение к Олесе – скорее всего, сообразили, что неправильно поступают, да и деваться им все равно некуда было, – но обида у меня на них за Олесю все еще до конца не выветрилась. Я подметил, обида – она такая дрянная болячка, что долго внутри человека держится. Почище гриппа или ангины. Бывает, ты изо всех сил стараешься забыть и не думать о каком-нибудь скверном случае, который произошел с тобою по чьей-нибудь вине, но ведь нет, какая-нибудь мелочь возьмет, да и сбередит эту болячку. Как, например, у меня с родителями выходит. По мне бы лучше было, чтобы вместо обид синяки или царапины на теле появлялись. Синяк ведь бесследно исчезает, особенно когда на него внимания не обращаешь, даже крошечного пятнышка не остается, а обида, она может на долгие годы в душе засесть и саднить время от времени настырно. Покоя тебе не давать.

После того, как мама назвала мое имя, модник расцвел в картинной улыбке и провел меня внутрь студии. А мама поспешила назад, у нее ведь занятие должно было начаться.
В фотостудии, конечно, имелось на что посмотреть, врать не стану, занятное местечко. Приборы разные, фонари на треногах, зонтики специальные, чтобы свет отражать. Штучки какие-то особые, навроде сценического реквизита, по углам стояли. А рядом с правой стеной даже часть нарочнешной комнаты была сооружена: на полу лежал толстый овальный ковер, на нем раскорячился низкий стеклянный стол, а вокруг были расставлены шикарный диван и старинные стулья с завитками. Но меня не комната больше всего заинтересовала. Меня привлекли фотографии, которые висели в стеклянных рамках на противоположной от бутафорской комнаты, боковой стене. Модник взялся настраивать свою технику, приготавливаясь к съемке, а я в это время шатался по студии из конца в конец, вот и увидал эти снимки.
Фотографии на стене были большие, четкие, но какие-то странные. Само собой разумеется, они все были яркими и качественно выполненными, но уж больно чудными. Откровенно сказать, мне они не пришлись по душе. Да и что в них могло понравиться нормальному человеку, если, к примеру, на одном снимке – под названием «Босс» – здоровенный мужик в рваных джинсах и белой майке держал в руке плетеный кожаный поводок, к которому была пристегнута рыжая толстуха в деловом брючном костюме. Она стояла рядом с мужиком на четвереньках – ну вылитая собака – и смотрела в камеру стеклянным взглядом. Психопаты натуральные, да и только! Кто из них босс, я так и не понял. Мужик в майке или рыжая толстуха? И на соседней фотке сценка не лучше была. На ней во весь кадр – прямо жуть брала – был запечатлен момент, когда красивая женщина с роскошными белокурыми волосами влепляет пощечину другой даме, темненькой. У той, которой со всего маху заехали, даже очки от удара слетели, так ей блондинка треснула. И губы у брюнетки от боли скривились и выражение лица сделалось ошеломленным. Не ожидала она видно, что с ней так подло поступят. А у блондинки лицо от ненависти изломалось и в злобную, свирепую гримасу превратилось. Оно мне от этого даже чем-то морду оскалившейся макаки напомнило. Обе женщины были не старые, обе красивые и шикарно одетые. Чего им драться-то приспичило, не пойму? Таких деловых теток полно разгуливает по всем этажам проектного института, и в лифтах они толпами ездят, неужели кто-то из них может вот так вот люто разъяриться, изумлялся я, разглядывая фотографию. Под этим снимком тоже надпись имелась. Он назывался «Карьера». Чушь несусветная, в самом деле. Нет, правда. Приличные на первый взгляд дамочки, а дубасят друг друга из-за работы почем зря. Я, например, был не в состоянии себе вообразить, чтобы моя мама настолько сильно могла б разозлиться. Лучше этого не видеть. Когда женщины так себя ведут, пропадает все славное и чудесное, что до этого в них жило. Девается неизвестно куда, улетучивается, и они уже не милыми кажутся, а макаками дикими представляются. Я бы, к примеру, не хотел, чтобы моя мама вот так вот выглядела. Поэтому мне эта фотка и не понравилась. И все остальные фотографии в подобном же духе были – либо красивые девицы, либо смазливые накрашенные щеголи. То вместе, то по отдельности. Одним словом, похабщина настоящая. Ничего хорошего в этих снимках я не разглядел. Бред полоумного, если по-настоящему разобраться.

Из всех фотографий, что находились в студии, мне лишь одна фотка по сердцу пришлась. Черно-белая. Та, которая висела отдельно от остальных, над темным письменным столом. На ней было крупным планом запечатлено улыбающееся лицо старого человека. И все. И никаких дурацких ошейников, никаких жестоких лупцеваний во весь кадр. Я как эту фотографию приметил, сразу же к ней подскочил. Лицо у старика было простое, небритое, все в морщинах и смуглое от загара. Точь-в-точь как у моего деда, когда он летом на даче живет. Вот это снимок, восхитился я. Все по настоящему, как в жизни. До самой мелкой черточки, до каждой точечки. Без всяких там глупых напридуманных штуковин. На меня даже дедовским запахом внезапно пахнуло, с табачной горчинкой, настолько мне эта фотография приглянулась. И взгляд дедовский вспомнился и голос его, с хрипотцой. От всего этого я к человеку на фотографии вмиг симпатию почувствовал. Я же говорю – на свете всякие лица бывают.

– Понравились фотографии? – раздался за моей спиной голос фотографа.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда услышал его. Так я на портрет засмотрелся, что обо всем позабыл. Я резко обернулся и состроил пофигистское лицо. Модник стоял в паре метров от меня и, утопив руки в карманах штанов, разглядывал на стене снимки. Те, от которых мне противно сделалось. Изучал их с таким внимательным и серьезным лицом, будто впервые их видел. Я ничего ему не ответил. Стоял, молчал. Прикинулся, что не расслышал его вопроса. Невежливо я поступал, не спорю, да он тоже ведь хорош. Задал вопрос, а сам на меня даже не взглянул. Неизвестно, к кому он обращается, ко мне или к той рыжей корове на поводке.

Он, наверное, еще минуты две рассматривал фотокарточки, прежде чем снова меня спросил.

– Ты так и не ответил. Как тебе работы? Понравились? – повторил он. В ожидании ответа он вперился в меня взглядом и теперь не сводил глаз, ждал, что я скажу.

– Нет, не понравились, – спокойно выдал я ему. Пусть он и мамин знакомый считался и согласился меня сфотографировать, все равно скатерти праздничные перед ним стелить у меня желания не было. Сказал как есть. Может быть, ему и поют все как один хвалебные песни, мол, какие у вас замечательные фотокарточки и сами вы невыносимо талантливый художник, и тому подобное, но я-то не собирался так поступать. Даже если он разозлится, откажется меня снимать и выставит из студии – ничего страшного, перебьемся, подумал я. Жил же я без этого и Олеся с Гаврошем вон живут и не расстраиваются. – Не понравились, – говорю.

Фотограф посмотрел на меня с непонятным мне любопытством, потом неожиданно улыбнулся по-свойски.

– Сурово, но честно, молодец, – произнес он и опять к фотографиям повернулся, разглядывать их взялся. Откровенно признаться, я не ожидал такого поворота. Я думал, он засопит, надуется, капризничать станет. Есть такие люди, которые себя хуже грудных детей ведут. А он – нет, наоборот похвалил!

– Что, разве нет ни одной хорошей? – через время с сомнением в голосе спросил он. – Все никудышные?

– Не все, – ответил я.

– Ага, значит, все-таки что-то пришлось по вкусу?

– Вот эта фотография классная, – я приблизился к письменному столу и указал на черно-белый снимок, на котором было снято лицо старика.

Фотограф развернулся и, увидев, на какую фотографию я тычу рукой, медленным шагом подошел ко мне.

– Представляешь, она мне тоже очень нравится, – признался он. – Правда, не скажу, что больше остальных ее люблю, потому что ее нельзя сравнивать с другими работами. Она стоит особняком от них. Моя любовь к ней – исключительного рода.

Еще бы, подумал я, конечно, как такая фотография может не полюбиться, тем более, если ты сам ее создал.

– А почему она тебе показалась лучше других? Что в ней особенного?

– По-настоящему все, по-честному, – говорю, – всему веришь. Все как в жизни. Не приглажено. Морщины, борода, взгляд. Даже запах чувствуется.

– Запах? Какой запах? – модник с удивлением уставился на меня.

– Запах, – говорю, – моего деда. Этот человек на моего деда здорово походит. Я когда на фотографию гляжу, деда своего вспоминаю и запах его ощущаю.

– А если на те снимки смотришь? – он показал пальцем в сторону боковой стены.

– А когда на те смотрю – ничего не понимаю. Злость меня на этих людей разбирать начинает, что они все такие придурки. Перед объективом ломаются и ведут себя похабно.

– Ясно, – с улыбкой протянул фотограф. Он помолчал несколько секунд, потом добавил: – Ну ты даешь, брат! Тебе же нужно в эксперты по фотографическому искусству идти. К твоему сведению, на фотографии отец мой. Два месяца назад его снимал. Он в пригороде живет, коз держит и пейзажи пишет. Тридцать лет в госпитале для ветеранов хирургом отработал, а теперь в деревню перебрался... Ладно, пойдем работать. Меня, братец, Виктором Ильичем зовут, – напомнил он, – ты, кажется, в прошлый раз мое имя мимо ушей пропустил.

Он повернулся и неспешно направился к треноге, к которой уже успел прикрутить камеру. Я наблюдал, как он возится, подстраивая по высоте ножки, и подумал про себя, что, в сущности, не такой уж он и модник, этот фотограф, и вовсе даже не пижон. Пижоны, они другие. Мне они много раз попадались. Тем более у него отец вон какой, с дедом моим – точно два родных брата. И гордится он им не меньше, чем я своим дедом горжусь.

Студию я покинул минут через двадцать. Виктор Ильич быстро все отщелкал. Никаких заумных вещей он не выдумывал. Перед съемкой посоветовал мне думать о чем-нибудь радостном, и тогда, сказал он, все получится. Он дал мне твердое обещание, что постарается, чтобы снимки вышли не хуже той фотографии, на которой его отец был снят. Я его об этом не просил, Виктор Ильич сам слово дал. Когда я уходил, он протянул мне на прощание руку. Крепкая у него ладонь оказалась. Наверное, у его отца такая же. А на себя я был всерьез раздосадован за то, что Виктора Ильича поначалу хлыщом посчитал. Мне подумалось, что если бы я попросил его разрешить Сереге поприсутствовать в студии, он бы ни за что не отказал нам. Не такой у него характер.

Выйдя из фотостудии, я спустился на третий этаж, проследовал мимо вахты и, приоткрыв дверь всего на треть, кошкой проскользнул в нужную аудиторию. Серега сидел на последнем ряду за тем же столом, за которым устроился еще при моем уходе. Стараясь ступать неслышно, я добрался до конца кабинета, плюхнулся на стул справа от Олеси и, вертя головой, осмотрелся. Впереди нас было несколько свободных рядов и только потом, начиная примерно с середины, за столами сидели человек пятнадцать слушателей – серьезные, сосредоточенные тетки и дядьки. Наверное, все сплошь работают в каких-нибудь богатых фирмах и суперсовременных офисах, решил я. Из-за того, что мамины семинаристы расположились ближе к переднему проходу, вокруг нашего стола образовалось что-то навроде безжизненной зоны, поэтому мы с Серегой оказались полновластными хозяевами почти половины класса.

– Ну как? – спросил Олеся, имея в виду, как все прошло в студии.

– Да никак, – говорю, чтобы Серега больно-то не расстраивался, что его не взяли, – скучища смертная. А тут чего?

Занятие в аудитории шло полным ходом. Мама находилась за преподавательским столом у окна, развернувшись вполоборота к доске, возле которой на стульях сидели двое мужчин и две женщины.

– Может, пойдем? – пихнул я Серегу.

– Подожди, – придержал он меня, – тут потеха, Наглый, прямо как самодеятельный спектакль. Умора. Я чуть не лопнул. Еле-еле сдержался, чтобы не расхохотаться на весь класс, только из уважения к твоей матери стерпел. Я ее уважаю, Наглый, а она почему-то ко мне с подозрением относится, – с неожиданной грустью пожаловался Олеся.

– Какой спектакль? – не понял я. Я умышленно последнюю Серегину фразу пропустил мимо ушей, потому что мне нечего было ему сказать. Прав он был и все. И если начистоту выкладывать – стыдно мне за своих родителей перед ним сделалось, ничего тут не попишешь.

– Слушай, что говорить будут, – догадаешься. Одна группа уже откривлялась, – Олеся усмехнулся и поглядел на «сцену», – сейчас вот вторая выперлась. Гляди и все поймешь.
Я принялся смотреть, но из-за нетерпения мне никак не удавалось сосредоточиться. Я все время отвлекался. Со мною так бывает – вдруг ни с того ни с сего точно зуд какой лихорадочный изнутри раздирать начинает, покоя не дает. Усидеть на месте невозможно в подобные минуты. Может, нервы. Я помучился, помучился, стараясь сообразить, что к чему, потом не вытерпел и повернулся к Сереге:

– Что они делают? Ты можешь толком разъяснить? Ты же с самого начала здесь торчишь.

– Смотри, – прошептал он.

– Не буду я смотреть, – я начал по-настоящему выходить из себя, – или объясняй, что к чему, или пойдем отсюда.

Но Олеся словно не слышал меня, сидел и пялился на эту четверку на стульях, с едва приметной улыбкой на приоткрытых губах. Ну точь-в-точь, как ребенок, которому кукольную сказку показывают. Меня его поведение так возмутило, что я взбеленился весь и с силой двинул Олесю локтем в бок.

– Ты чего?! – он оторопело уставился на меня. – Сдурел, что ли? Больно же.

– Пойдем, – говорю, – раз рассказывать не желаешь. Я попусту ерзать на стуле не собираюсь.

Я специально так сказал, чтобы заставить Серегу растолковать мне, что к чему, а то он сидит спокойнехонько и удовольствие от представления получает, а я, по его мнению, должен до вечера соображать, в чем здесь дело.

– Тише ты. Нас же выгонят, – шикнул он и с опаской покосился на мамин стол.

– Вот и хорошо, – отвечаю, – курить пойдем.

– Тебе-то все равно, – Олеся придвинулся ко мне настолько близко, что я почувствовал, как его дыхание обдает мне ухо, – а что она обо мне подумает? Она и так невысокого мнения...

– Значит, рассказывай. Мне же тоже интересно знать, что тут происходит, – я немного успокоился и перешел на примирительный тон.

Олеся опять бросил настороженный взгляд в мамину сторону, затем отвалился на спинку стула и расслабленно вытянул ноги.

– Да чепуха какая-то, Наглый, этот семинар. Еще деньги дерут. Видишь, те четверо сидят, каждый изображает из себя важную птицу? Я же говорю – спектакль! Короче, среди них один – Бог, другой – Архангел, третий – Человек, а четвертый — Дьявол. Кто есть кто, у них на карточках написано. Видишь, у всех бейджики пришпилены? Видишь?

– Да вижу, вижу...

– Тот, что посередине, в белой рубахе, с усиками, лощеный, он у них за главного, Никитос, он – Бог. Маленькая женщина рядом с ним – Человек, а по бокам – Архангел и Дьявол.

– А зачем все это?

– Вот тут вся и потеха, – Олеся оживленно поскреб ногтями культю через ткань рукава. – Задача Архангела и Дьявола – убедить Бога в своей правоте. Архангел как бы защищает Человека, а Дьявол, наоборот, обвиняет. Каждый из них старается склонить усатого на свою сторону с помощью веских доводов. Ну в общем, чья возьмет. Архангел доказать пытается, что Человек заслуживает рая, а Дьявол клеймит его как последнего грешника. Этот тренинг затеян, Наглый, чтобы, как выразилась твоя мать... Подожди, сейчас вспомню, как она сказала... постой... а, вот: «Выработать и закрепить навыки убеждения при ведении переговоров». По-нормальному сказать – чтобы потом товары и всякие услуги людям грамотнее всучивать. Непринужденно знаешь так, без давления.

Я от удивления даже чуть не присвистнул. Очень уж меня поразило то, что Олеся мне рассказал.

– Это, значит, – говорю, – они сейчас стараются Богу каждый свое мнение всучить? Кто всучит – тот и победил? – Олеся утвердительно кивнул.

– Ну и тренинг, – сказал я и точно так же, как Олеся, вытянулся на стуле и принялся наблюдать за представлением. Мама услышала нашу возню и одарила меня и Олесю строгим неодобрительным взглядом.

Где-то минут двадцать, а то и больше эта четверка забавлялась своею игрою. Часов у меня не было, чтобы проверить, но двадцать минут они точно дурачились. Тот мужик, что Богом у них считался, уж больно в роль свою вжился. Да и остальные тоже от него не отставали, особенно Дьявол. Я сперва понять не мог, кто из них Архангел, а кто Дьявол – надписи на бейджиках с такого расстояния прочесть невозможно было, однако вскоре сообразил, роль черта на себя вторая дамочка взяла. Мне эта дамочка мигом не понравилась, хотя и стройная была и красивая, вся ладная и воздушная в своих кремовых брюках и белой блузке. А не полюбилась она мне потому, что ни с того ни с сего напала на вторую женщину, на ту, которая Человеком была, и стала ее костерить почем зря. И все время с Богом бессовестным образом заигрывала, глазки ему без конца строила и ласково улыбалась. Короче, пользовалась плутовка своею неотразимой внешностью на всю катушку. Я согласен – в этом ее роль состояла и, скорее всего, все, что она про свою соседку рассказывала, – враки, но уж слишком она разошлась, по-серьезному нападала. Я считаю, даже в шутку нельзя так себя вести, как эта дамочка вела. Слишком отвратительное поведение у нее было. А вторая женщина – маленькая и полная, – сидела и покорно молчала. Она сжалась на стуле, точно ей холодно было, смущенно улыбалась и в ответ ничего не говорила, только все поглядывала тихонечко на Бога, а на других людей, что перед нею за столами сидели, и не смотрела вовсе. Мне ее жалко сделалось, и я аж закипел, глядя на этот балаган. А мужик с усиками, наоборот, прямо сиял весь. Ну, что перед ним все распинаются, будто перед именинником, и уговорить его пробуют. Изображал из себя неподкупного и грозного судью, этакого вершителя судеб.

Не пойму я взрослых. Изо всех сил иногда стараюсь понять, даже голова разболится, но все равно не могу. Стоит им нацепить на себя какую-нибудь пустячную табличку, даже понарошку, и они мигом обо всем забывают и под эту табличку подстраиваться принимаются. В то, что на ней написано, безоговорочно верить начинают. А на мой характер, так хоть какие бейджики нацепи на тех людей, что на рынке в Гавроша монетами кидаются, мое отношение к ним не переменится, и другими они в моих глазах не сделаются. Пусть даже у них бейджики из чистого золота будут вылиты. Ну и что?!

Потом Архангел стал свои доводы приводить. Да, на мой взгляд, сильно уж он норовил умно и складно выражаться. Не думал, как выручить бедную женщину, а только рисовался перед публикой. Какой он, мол, молодец, да как он в своем летнем костюмчике замечательно выглядит. Поправит блестящие очечки таким театральным жестом, перекинет ногу на ногу, обведет всех присутствующих напускным взором и начинает монотонно долдонить девичьим голоском. Противно мне сделалось от его вида. Я бы на мамином месте «незачет» ему за такое выступление вкатил. А будь я Богом – я бы маленькую женщину без всех этих идиотских пересудов, не задумываясь, в рай пропустил. Если бы я Богом был, мне бы не жалко было людей спасать. Что, места, что ли, в раю всем не хватит?! Я бы только отпетых мошенников в рай не пропускал и негодяев разных, а остальных всех бы принимал.

Короче, терпел я, терпел, пока терпенья хватало, потом вскочил со своего места и что есть силы потянул Олесю за рукав. Едва не оторвал ему его напрочь. Серега от неожиданности даже чуть со стула не свалился. Пока мы к выходу шагали, я его футболку ни на секунду из пальцев не выпускал. Все тянул и тянул, чтобы всем понятно было, что это я виновник возникшей суматохи, а не Серега. Мама на меня с осуждением стрельнула глазами, но мне уже все равно было, лишь бы поскорее на свежем воздухе очутиться.

– Чего ты меня поволок, как сумасшедший? На виду у всех, – недовольным голосом поинтересовался Олеся, когда мы скатились по лестнице и вывалились из здания института из запасного выхода. – По-человечески, что ли, сказать не мог? Рукав чуть с мясом не выдрал, – он заправил выбившуюся футболку в штаны и, закинув правую руку за голову, проверил, нет ли дыры под мышкой.

– Да сил, – говорю, – не было больше там сидеть. Опостылело смотреть, как они эту гадкую комедию ломают.

– Тащить-то так зачем?

– Извини, – говорю, – футболка ж целая.

– Сейчас целая, а мог и порвать – проговорил Серега сердито.

– Ну что ты заладил, Олеся, ничего с твоей футболкой ведь не случилось. Хочешь, я тебе свою отдам. Мне все равно, в какой футболке ходить. Могу и с оторванным рукавом. Давай прямо здесь сниму?

– Это тебе все равно, а мне нет, – уже успокоенно сказал он, – мне твоя ни к чему. Твоя с коротким рукавом, а я ношу с длинным.

– Извини, – снова произнес я.

– Да ладно...

Вот так меня Серега одернул, ничего не скажешь. Не сообразил я в горячке про футболку. Неловко мне от его слов сделалось. Я виновато потоптался по просторному низкому крыльцу и, отойдя в сторону, чтобы не стоять возле двери, забрался на нагретое солнцем бетонное ограждение. Следом подошел Олеся и, навалившись на стену, встал рядом.

– Курить будешь, или матери страшишься? – осведомился он у меня, копаясь в кармане.

– И не боюсь я вовсе, – как ни в чем не бывало, ответил я, словно не заметил его насмешки, а сам думаю, ну все в порядке теперь, раз Серега меня поддеть старается. Это он так, без зла, последний пар выпускает. – Давай, –говорю, – давно не курили, а после такой нервотрепки, какую я в аудитории пережил, мне нужно минимум две сигареты подряд вытянуть.

Олеся порылся еще немного в штанах и, не справившись вслепую с сигаретами, извлек пачку из кармана.

– Кончились сигареты, Никит, – сообщил он. Вынув последнюю сигарету, он с сожалением заглянул в пустую коробку.

– Одна осталась?

– Одна штучка целая, другая – поломанная, – он приблизился к урне и бросил в железный бачок пачку. – На, кури. Твоя очередь, – сказал он и великодушно отдал мне сигарету.

– А ты?

– Мне не надо. Я от сигарет не завишу. Хочу – курю, а хочу – не курю. Удобно так, понимаешь, – добавил он, изобразив на лице важную мину. – Меня же никотин не берет, Наглый. Я в книге одной вычитал, что император Наполеон себя специально малыми дозами яда пичкал. Чтобы организм к нему постепенно привыкал. Он человеком большой воли был, этот Наполеон. Намеренно так делал, чтобы в случае, если враги его отравить вздумают – яд ему навредить не смог. Я себя таким же образом к табаку приучил. Сила воли, Никита. Понимаешь?

– А я, считаешь, так не сумею? Я тоже, захочу – запросто смогу не курить, – говорю, спрыгнув с перил. – Держи назад свою сигарету – кури сам.

– Не, я не буду.

– И у меня желания особого нет, это я от нечего делать покурить тебе предложил.

– Да кури ты, Никита, не ломайся.

– Не ломаюсь я. Думаешь, у тебя у одного сила воли имеется, как у Наполеона у твоего, – твержу и сую Сереге сигарету, – а у меня и дня прожить без затяжки не получится?

– Ничего я не думаю, – произнес Олеся с безразличным видом, а у самого смотрю, хитринка какая-то в лице мелькает. Тут меня сомнения взяли.

– Забирай, – настаиваю.

– Не, мне не требуется, – и снова искоса смотрит на меня, ждет, чиркну я зажигалкой, нет.

Стоим мы, как малолетки какие, упрямо перепираемся из-за сигареты, и тут на крыльцо вываливает эта троица, Бог, Архангел и Дьявол. Собственной персоной. Они как из института вышли, так дружно прямиком к нам и направились, потому что мы с Серегой возле урны толклись, а они, видно, покурить надумали. Наверное, мама перерыв устроила, сообразил я.
Когда они к нам приблизились, мы тут же спорить кончили. Я воспользовался ситуацией, прикурил сигарету и на Серегу победно глянул. Олеся с досадой посмотрел, как я дым выпускаю, но ничего мне не сказал.

– Плутовать не нужно, – подмигнул я Сереге и растянул губы в довольной улыбке.

Раскусил я Олесю с его разглагольствованиями. А то: Наполеон, курить – не курить. Я затем хотел все же обнадежить его, ну, чтобы он не переживал – оставлю я ему потянуть половину, однако Серега постоял, постоял и вдруг, подшагнув к мужику с усиками, потребовал у того сигарету. Я даже рот раскрыл от изумления и уставился на него ошарашенно. Да, подобного беспардонства я не ожидал от Олеси! Сказал хотя бы: «Закурить у вас не будет?» Или, в крайнем случае: «Можно попросить сигарету?». А то вонзился усатому в лицо глазами и заявил: «Сигарету дайте». Иногда Олеся себя почище Гавроша ведет, а еще меня Наглым называет!

Эти двое – усатый и тот, что в очечках, – стояли чуть поодаль и между собой оживленно обсуждали подробности того балагана, что они наверху устроили. Это они перед теткой в кремовых брючках рисовались. Сразу понятно было. Из кожи вон лезли, хотели в ее глазах красавцами выглядеть. А она и рада-радешенька была, что они ее развлекают. Стояла, по-пижонски подперев локоток рукою, курила тонкую сигарету и, слушая своих ухажеров, снисходительно улыбалась накрашенными губками. Смотреть было неприятно на ее ломания. И эти типы никак не унимались. Умничали и, нисколечко не стесняясь нашего присутствия, ехидно подсмеивались над второй женщиной. Мол, какой она «матреной» на семинаре выглядела. Мы с Олесей отлично все слышали. Может, поэтому Серега на них и взвился. Наверное, от меня ему нервозность передалась. Я-то уже поостыл, а он, видимо, нет, по новой у него началось. Потому он так с усатым и заговорил.

Услышав Серегины слова, Бог с Архангелом осеклись на полуслове и с удивлением на нас уставились, как будто впервые заметили. Тот, который с усиками был, он один курил, а второй просто так, за компанию рядом с ним мялся. Бог секунд пять разглядывал Олесю в упор, затем все же вынул из нагрудного кармана, на котором бейджик его дурацкий висел, сигарету и, ничего не сказав, пихнул ее ему. А Серега и глазом не моргнул, взял ее за фильтр двумя пальцами, крутанулся на пятках и, торжествуя, возвратился ко мне.

– «Мальборо» легкая, Наглый, учись, – прочитал он на бумажке надпись и, ликуя, повертел перед моим лицом своею добычей. – Хочешь, поменяемся? Я не жадный.

Я отказался и отдал Олесе зажигалку, мол, сам раздобыл, сам кури. Серега пожал плечами и, чиркнув колесиком, склонился к огоньку. И тут этот тип усатый неожиданно произносит:

– Ты, дружище, поаккуратнее с огнем будь. Не обожгись. Я смотрю, ты уже и так наполовину ошпаренный.

Это он на Серегины шрамы намекать стал. У Сереги же их не скроешь. Они у него на шею и левую щеку из-под футболки уродливыми лишаями повыползали. И напарник усатого типа, этот франт в летнем костюме, туда же. Руки в карманы брюк засадил чуть ли не до локтей, раскачивается взад-вперед, будто невротик какой, мерзостно ухмыляется и на Серегу как на последнего бандита пялится. Женщина в брючках тоже на Олесю с подозрением уставилась, рот слегка скривила и все своей тонкой сигаретой дымит. Ну, прямо ополчились они на него все разом.

Я как услышал, что усатый Олесе сказал, едва сигарету из руки не выронил. Такая меня обида взяла, что тошнить начало. Во мне точно все перевернулось. Сердце в горле заколотилось и во рту разом высохло и загорчило. Я на Серегу глянул, и мне еще хуже сделалось, даже, признаюсь, в какой-то миг разреветься захотелось. Как первоклашке, в самом деле. Но я вытерпел. Зубы стиснул, выждал, когда комок от горла откатит, и остаток сигареты в три затяжки прикончил. Смотрю, Серега замер, голову в плечи втянул, словно его сзади по спине палкой ударили, и почти не курит. Держит у рта сигарету, а к губам ее не подносит.

Усатый видит, что мы на его дрянные словечки не реагируем, он от этого еще больше распоясался. Так этот гад на Олесю взъелся, что угомониться никак не мог. Видно, задался целью во что бы то ни стало Серегу унизить, будто он ему кровным врагом считался.

– Ты разве инструктаж, дружище, по технике безопасности на уроке труда не проходил? – произнес усатый и с пакостной улыбочкой на своего очкастого подпевалу поглядел. – Почему молчишь, дружище?
«Дружище»?! А какой ему Олеся дружище, думаю? У таких типов вообще друзей быть не может, одни партнеры по бизнесу да коллеги. Смотрю, Олеся растерялся, косится на меня и пытается улыбнуться, а у него не выходит. Вместо улыбки напряженная гримаса получается. Я-то знаю, Олеся и сам за себя постоять способен. И за меня он сколько раз вступался, от всяких тупоголовых кретинов отбивал. Но сейчас, вижу, Сереге срочная помощь требуется. Когда по самому больному бьют, всегда теряешься и слов нужных подобрать не можешь. Со мною сколько хочешь таких ситуаций случалось. Серега ведь не ожидал, что взрослый, приличной внешности мужчина способен, как школьные обалдуи, себя повести.

Не выдержал я тогда. Я же говорю, я смирный-смирный до поры до времени, а потом сам не свой становлюсь. Сатанею прямо вмиг.

– Это ты скажи – почему?! – выпалил я в сердцах усатому. – Почему бомба рванула именно в ту секунду, когда ее Серега в руку взял?! Ни раньше, ни позже?! Почему газета плохо проселитровалась?! Почему фитиль совсем не сдох, а тлел незаметно?! Скажи, почему?! Ты же у нас нынче Бог, все должен знать! Молчите, да! Не знаете! Умники выискались!

Эти субчики после моего выпада аж опешили. Дамочка в брюках сигарету бросила и в институт мигом заскочила. Я перевел дух и только тут заметил, что в распахнутой входной двери Андрей Олегович застыл. В запале я даже не увидел, в какой момент он появился.

– Никита, – произнес он встревоженным голосом, приближаясь к нам, – что-нибудь случилось? Что происходит, ребята?

– Ничего, – говорю я ему хмуро, все еще до конца не отдышавшись от произошедшей стычки, – курим мы здесь с Серегой. А Бог нас «Мальборо» угощает.

Андрей Олегович не рассердился, что я ему дерзко ответил. Он встал рядом с нами, опустил ладонь на Олесино плечо и смерил внимательным взглядом тех двоих, с табличками.

Я тронул Олесю за локоть, мол, пойдем отсюда, нечего нам здесь околачиваться, а Андрею Олеговичу говорю:

– До свидания, Андрей Олегович. Нам нужно идти. У нас с Серегой дела неотложные. Друг нас ждет.

Мы направились к ступеням. Когда спускались, я ощущал себя настолько разбитым, что едва сил хватало, чтобы передвигать ноги. И тошнота в груди скопилась, дышать сильно мешала. Сойдя с крыльца, я спохватился и, обернувшись, помахал Андрею Олеговичу рукой. В перепалке, что случилась минуту назад, Андрей Олегович был не виноват, а я с ним вон как резко обошелся, несправедливо. Со мною так всегда. Сперва натворю, а после жалею.

Вывернув из-за здания института, мы направились в «брошенный город». Чтобы отвлечься и поскорее позабыть о перебранке, я стал беззаботно болтать с Олесей о разной ерундистике. За пустяковыми разговорами мы уже почти дошли до дамбы, когда Олеся неожиданно остановился, поглядел на меня с серьезным лицом и произнес:

– Я, Никитос, ты не подумай, ничего против твоей матери не имею, но фирма, в которой она работает, – говенная. И все семинары эти – яйца тухлые.

Я промолчал сначала, а потом кивнул, соглашаясь с ним:

– Говенная, Олеся.


 

3. Убежище

Пашкина дача у нас навроде убежища была. Тайного места. Крепостью или фортом ее, само собой, нельзя было назвать, как ни крути, слишком уж бревенчатый домик был стареньким и наводнениями изношенный, прочности в нем никакой не ощущалось, а убежищем – можно. Я считаю, у каждого человека в жизни какое-нибудь свое секретное место да имеется, потому что без этого трудно ведь обойтись. Гаврошу, Олесе и мне, по крайней мере, пристанище, где укрыться можно было бы, просто необходимо. Вот почему нас на дачу влекло. Мы себя на участке более или менее защищенно чувствовали. Вне досягаемости. На ней мы являлись полновластными хозяевами. А для Гавроша дача так и вовсе настоящим жилищем считалась.

Раньше, когда я был маленьким, лет семи-восьми, родители одно время часто просили дядю Колю – нашего соседа с верхнего этажа – посидеть со мною в их отсутствие. Часа на два, на три. Мои родители всю жизнь ведь чем-нибудь заняты. Вечно некогда им. То отец на учебу в другой город на месяц уедет, то квартиру они новую с утра до вечера ищут, то работают без продыху. Поэтому я с начальных классов привык обходиться без них. Только родители об этом ни чуточки не догадывались. Да и сейчас, наверное, не догадываются...

Сперва мне было невыносимо тоскливо находиться одному дома. Чтобы как-то занять себя, я залазил на широкий подоконник, за тяжелую коричневую штору, усаживался, прислонялся спиной к стене и смотрел через окно на улицу. На людей внизу, на собак, на проезжающие машины. Потом я постепенно приучился придумывать себе всевозможные развлечения. Например, закрывал глаза, надавливал на них пальцами и смотрел, как по темному фону расходятся радужные пятна и черные крапинки. Или кружился на месте, задрав лицо к потолку, а затем, бухнувшись в кресло, с любопытством наблюдал, как люстра, телевизор, шкаф и стены принимаются ходить вокруг меня ходуном. Если надоедало и это занятие, я устраивался на полу перед отцовским аквариумом и неотрывно наблюдал за сомами-таракатумами, которые, перевернувшись вверх брюхом, пили с поверхности воздух и пускали ртом пузыри. Они так потешно все вытворяли – елозили длиннющими усами по стеклянным стенкам, чавкали, пропуская воздух сквозь жабры, и без конца приставали к пугливым улиткам, что я мог без устали следить за их выкрутасами целыми часами. Но больше других забав я любил фантазировать. Вдоволь насмотревшись фотографий в альбоме под названием «Величайшие столицы мира», я ложился на диван, закрывал глаза и принимался представлять, как путешествую по тем местам, что были запечатлены на страницах альбома. Я воображал себя сильным и совершенно независимым человеком, который сам решает, как ему жить, ездит куда хочет и все-все на свете знает. В своих фантазиях я бывал всюду. Конечно, мне хотелось осуществить свои путешествия и наяву, и я стал втихомолку уходить из квартиры, чтобы исследовать окрестные кварталы. Но после того, как однажды я в очередной раз убежал без спроса на улицу и мы с Олесей допоздна прокатались по городу в троллейбусах, родители, больше не надеясь на мое примерное поведение, стали обращаться за помощью к соседу. Тут они, конечно, не прогадали. Мне до того понравилось бывать у дяди Коли в гостях, что им по возвращении с работы приходилось почти силком вытаскивать меня от него. Даже потом, когда родители уже не нуждались в дяди Колиной подмоге, я все равно подолгу торчал в его доме. В тот период моим убежищем была трехкомнатная квартира нашего соседа.

Наш сосед был археологом и университетским профессором. Сколько себя помню, он все время жил один-одинешенек. Ни жены, ни детей у него не было и вообще никого, даже кошки. Он отворял на мой стук дверь, впускал меня внутрь и тут же снова усаживался за письменный стол работать. Меня же никто не контролировал. Я мог беспрепятственно бродить по занавешенным от дневного света тесным комнатам и заниматься собственными делами. Мне не запрещалось доставать из шкафа любую понравившуюся мне книгу или рассматривать разные занятные вещицы, которые были в огромном количестве беспорядочно рассованы по всей квартире. Мне не только позволялось брать их в руки, но и свободно ими играться. Я даже мог все эти штуки брать к себе домой и держать их у себя столько времени, сколько мне этого хотелось.

Еще дядя Коля любил, чтобы в его квартире было сумеречно и тихо. И мне это тоже нравилось. В ней вообще все было, как в музее, только часто не прибрано и еще табаком крепко воняло, потому что сосед беспрерывно курил дешевые папиросы. Гаврош и то реже смолит. А чего в дяди Колином доме только не хранилось! И костяные наконечники от стрел, и пластины от боевого панциря, и позеленевший от времени, в мелких рытвинках, бронзовый топор, и горшки какие-то глиняные, и еще уйма всего другого. А под стеклом на полке даже лежал настоящий череп сарматского ребенка. Коричневый, точно большое, испорченное яблоко.

Мне про этих сарматов дядя Коля в свое время много всего поведал. Он про жизнь древних племен кучу всяческих подробностей знал. Они, сарматы, оказывается, кочевниками были и давным-давно, несколько тысяч лет назад, в наших краях обитали. Переходили с места на место со всем своим скудным скарбом и даже постоянных домов не имели. Вместо хижин жильем им их повозки служили. Питались они исключительно мясом и молоком, которое обожали смешивать с конской кровью. А еще они все поголовно безжалостными воинами считались. Даже женщин своих сарматы заставляли воевать. По преданиям, они с раннего детства девочек к воинскому делу приучали. Для этого сарматы своим дочерям правую грудь калёными медными орудиями выжигали – специально, чтобы сила в плечо и руку уходила. После такой изуверской операции девушки в бою ни в чем не уступали мужчинам. И еще у сарматов для женщин обычай особый имелся: девушке до тех пор замуж не позволялось выходить, пока она лично не убивала в бою хотя бы одного врага. То есть если, к примеру, какая сарматская девушка никого не желала убивать или духа у нее для этого не хватало – ее никто из мужчин в жены не брал, а, значит, и детей у нее потом не было. Такой у них закон был бесчеловечный. Нехороший, откровенно сказать, закон. Я по этому поводу долго размышлял. Над тем, откуда в них столько жестокости водилось, в этих древних кочевниках. Ведь они же все людьми были. У всех папа с мамой и сестры с братьями имелись. И все, наверное, хоть однажды в своей жизни несправедливость на себе изведали. Я чуть голову не сломал, раздумывая о сарматских обычаях. Может, сарматы бессердечными сделались из-за того, что свежую кровь каждодневно дули и детей своих ею с младенчества кормили? Или еще по какой причине? Хотя, если по совести разобраться, и сегодня порядки ничуть не лучше, пускай и эпоха другая наступила.

Еще дядя Коля научил меня прятать выпавшие молочные зубы в щелочку в полу и разговаривать с самим собою. Оказывается, старые зубы требуется обязательно в щелочку где-нибудь между досками или под плинтусом утаивать. Чтобы новый зуб, который на месте отжившего полезет, здоровым и крепким вырос. «Никогда болеть не будет», – говорил мне сосед. Я поначалу не хотел свои зубы совать куда ни попадя. Мне по малолетству мерещилось, что жуки или пауки какие, что под половицами ползают, могут спереть зуб и уволочь его к себе в логово, и тогда вместо пользы только хуже произойдет, но дядя Коля развеял мои страхи. «Им же не справиться с ним, не утащить будет, – с серьезным лицом растолковал мне он, – да и, сам посуди – к чему жуку твой подержанный зуб».

А про разговоры с самим собою он коротко и доходчиво объяснил, что, мол, никто не сможет меня услышать и понять как следует, ни друзья, ни родители, до тех пор, пока я сам себя не научусь слышать и понимать. Если дядя Коля видел, что у меня поганое настроение – в школе неладно или с родителями поцапаюсь, – отправлял в дальнюю комнату, в которую практически совсем не проникал уличный свет, и советовал начистоту поговорить с самим собою. Ничего не утаивая. По совести, мол, разобраться, кто прав, кто виноват. «Там же ты один, – говорил он, – и врать некому и увиливать ни к чему. Выговорись, а самое главное услышь себя».

С дядей Колей мы отлично ладили. Я ему работать не мешал, а он мне истории разные рассказывал и не только археологические. Соседская квартира была моим убежищем до тех пор, пока мы с родителями в другой дом не переехали...

На следующий день после посещения фотостудии мы с Серегой встретились и направились на дачу к Гаврошу. До обеда меня мама по магазинам таскала – костюм мне к школе выбирала, – а как она на работу ушла, я сразу же в свободного человека превратился.

У меня в руках пакет был с моими малыми футболками и кроссовками для Гавроша, а Олеся налегке топал. Одежду я взял без родительского ведома. Достал из шкафа, никого не спрашивая, и все. Родители про Пашкино существование на свете ничего не знали, а мне охоты не было им докладываться. Как представлял, что мама опять заладила бы свое: кто он, да откуда, да кто у него мама, да кто папа, да кем работают – тягомотно на душе становилось. У меня врать желания не было, а по-честному матери и отцу о Пашке рассказать я не мог. Они бы не поняли. Чем историю сочинять, лучше вовсе промолчать. Мне кажется, была бы родительская воля, они меня в стерильную камеру поместили бы под присмотр, согласовали бы со всевозможными специалистами режим моей жизни и наблюдали бы за мной, как за сомом-таракатумом...

По дороге мне мысль вспомнилась, о которой я еще накануне, после перепалки с усатым жлобом, задумался, я и высказал ее Олесе вслух:

– Давай, – говорю, – Серега, курить бросать, а то от курения сплошные неприятности. И никакой пользы.

У меня эта мысль в голове засела не потому что я побоялся, будто Андрей Олегович мог выдать меня маме. Нет, в Андрее Олеговиче я был уверен, как в себе самом. Не из-за этого. Я по-настоящему считал, что от курева одни лишь проблемы и неприятности. Оно ведь, если задуматься, так и выходило на самом деле – в школе все время приходится от учителей скрываться, да и дома от родителей прятаться. Жвачку без конца жевать или мятные конфеты грызть и зубы бежать в ванную чистить, как только домой придешь. Вчерашняя перепалка с усатым тоже, как ни крути, с сигареты началась. В общем – сложности всю дорогу.

– Что, совсем никакой пользы? – засомневался Олеся.

– А какая? Сам посуди.

– Ну, не знаю, – глубокомысленно протянул Серега.

– Потому и не знаешь, что никакой нету. Одна головная боль. Меня мать вечно стращает, что если курить буду – не вырасту никогда. Щуплым останусь.

– Вранье это, Наглый.

– Может и вранье, может, это она так попусту запугивает, а может и нет. Кто знает? Пашка вон дымит без перерыва, вдруг он из-за этого такой мелкий? Ты хочешь, Серега, на всю жизнь таким, как сейчас, сохраниться? Недоразвитым?

– Скажешь тоже. Нет, конечно.

– И я не хочу.

– А Гаврош как же? Мы завяжем курить, а он на всю жизнь шкетом останется?

– Да ты что, Олеся?! Пашка вместе с нами бросит.

– Не, Гаврош ни за что не согласится.

– Согласится, – упрямо настаивал я.

– Нет, говорю тебе, я Гавроша знаю.

– А я не знаю, что ли? – я встал как вкопанный и уставился на Олесю. Он как скажет что – хоть стой, хоть падай.

– Я же объясняю – не бросит. Пойдем, чего остановился, мне еще в одно место заглянуть нужно.

– Мы его уломаем. У нас вдвоем получится.

– Как?

– Скажем, что он не вырастет.

– Считаешь, подействует?

– На нас же действует.

– Хорошо, попробуем.

– Ты сам-то согласен? – я забежал вперед на пару шагов и заглянул Олесе в лицо.

– А мне без разницы. Я же тебе объяснял – я как Наполеон, – ухмыльнулся Олеся.

– Хватит тебе со своим Наполеоном, надоел уже.

– Да, согласен.

– А чего рисуешься?

– Не рисуюсь я, с чего ты взял.

– Согласен?

– Не приставай, сказал же уже. Вдруг это на самом деле правда. Ну, что можно не вырасти. Мне моя баушка тоже часто твердит, что от курения «мужское хозяйство» до нужных размеров не разовьется, – сообщил Олеся и, посмотрев на меня, неловко усмехнулся: – «Штрючком» останется.

Я обомлел, услышав его слова.

– Не врешь? – признаюсь, я перетрухнул после Олесиных слов, меня будто ледяным холодом всего обдало, хоть на улице и жарища стояла невероятная. – Не свистишь? Что ж ты раньше мне об этом не говорил?

– Зачем мне свистеть, – пробубнил Олеся. – Так баушка заявляет. Ты в это веришь?

– А ты?

– Раньше не верил, но после слов твоей матери... – он пожал плечами. – И мать твоя, и моя баушка, обе про одно и то же толкуют.

Я замолчал. Перспектива, прямо сказать, безрадостная очерчивалась. Вот же какая баушка у Олеси. Знает, чем не на шутку испугать. Если бы что другое от курения случалось – не так страшно, все пережить можно. И Олеся хорош! Оказывается, от табака вон какие жуткие последствия могут происходить, а он ни гугу! Сам ничего не предпринимает и меня не осведомляет! Стыдно признаться, но после Серегиного сообщения «штрючок» так и застрял у меня в мозгу. Маячил перед глазами, и всякие ситуации неприятные представляться начали. Одна ужасней другой. Взять хотя бы медосмотр или посещение бассейна с классом. Только одни эти мероприятия чего стоят. Все будут люди как люди, а ты – недоразвитый. Придется еще потом прятаться от всех, чтобы не засмеяли.

– Да ладно, Никита, не паникуй, – осклабился Олеся, глядя на мое потерянное лицо, – все это глупости. Враки.

– Как глупости?! Твоя же прабабка говорила?!

– Ну и что? Она же не профессор и не врач, чтобы всего знать. Наверняка она меня просто стращает. Мелет все подряд.

– А вдруг нет?

– Ну ты даешь! Как маленький. У тебя что, что-то не в порядке? – с ехидной интонацией в голосе осведомился Олеся.

– В порядке, – чуть не выкрикнул я. Слово «маленький» вызвало во мне паршивое чувство.

– Ну вот. Чего паникуешь? А если так боишься, спроси для верности об этом у вашей дачной соседки. Она же вроде доктор. Все тебе разъяснит, а после мне расскажешь, – Олеся улыбался во весь рот, довольный своею неподражаемой находчивостью.

– Сказал тоже, – буркнул я.

– А что?

– Иди сам и спрашивай.

– Это же ты с нею заигрываешь, Наглый.

– Да ну тебя.

– Не дрейфь. Баушка больше боязни нагоняет, Никит. Если бы мы с детского сада зобали как черти какие, тогда понятное дело. Было бы над чем призадуматься.

– Все равно я курить бросаю. А ты?

– Договорились уже.

Мы уже прошагали приличное расстояние. Примерно квартала полтора, а то и больше. На перекрестке пересекли дорогу, миновали крохотный сквер и когда поравнялись с церковью, Серега вдруг потянул меня в ворота узорчатой железной ограды.

– Ты в церковь собрался? – спросил я.

– Зайдем ненадолго, – отозвался Олеся.

– Опять свечку ставить будешь? Олеся утвердительно кивнул:

– Две. Баушка очень просила. Одну за упокой умерших, другую за здравие живущих. Она сама не может, болеет который день.

Я ничего не сказал ему. Серега к церквям всю жизнь серьезно относится, хотя, по-моему, немного стесняется этого. Не сказать, чтобы Олеся истинным верующим был – на службы он не ходит, поклоны не бьет и свечи ставит, когда баушка попросит, но церкви Серега почитает по-настоящему. Это точно. Я больше ни одного человека из своих ровесников не знаю, кто бы в церкви ходил, только Олесю.
Церкви уважать – это Сереге его прабабушка привила еще с раннего детства. Она у него безвредная и покладистая и Серегу сильно любит, жалко старая. Раньше она в церковь постоянно наведывалась, а потом ноги заотказывали, поэтому она и начала Олесю просить, чтобы он за нее свечки перед какими нужно святыми ставил. Нам с Серегой не трудно было, вот мы иногда и заходили в церковь по ее просьбе.
Мы приблизились к высокому каменному крыльцу, и я остановился.

– Не пойдешь? – поинтересовался Олеся.

– Не, иди один. Я здесь подожду.

– Ладно, – кивнул он.

Серега неторопливо поднялся по ступенькам, мельком глянул на икону над входом и заправил здоровой рукой футболку в штаны. Потом он пригладил волосы и, отворив темную тяжелую дверь, скрылся внутри. Я проводил Олесю взглядом. Я заметил – он опять перед входом не перекрестился, как это остальные люди делают. Другие люди крестятся, а он – нет, никогда не крестится. Я, по крайней мере, ни разу не видел. В церкви крестится, а на людях – нет. Я же говорю, стесняется. А чего стесняться, если в церкви все равно крестишься?

Как только Олеся скрылся за дверью, я осмотрелся по сторонам, отошел к толстому высокому дереву и, прислонившись к коре, взялся дожидаться Серегу.

Вообще-то я против церквей ничего не имею. Мне они нравятся и в особенности эта. Она в нашем городе самая древняя, большая и красивая. Из прочного коричневого кирпича, с витыми коваными решетками на окнах. Липы вокруг старые растут и все спокойно, торжественно и хорошо. Просто, на мой взгляд, порядка в них недостает, в церквях. Впрочем, как и везде. Я раньше считал, что в таких местах уж точно все как положено. Чуткость, внимание и отношение к людям особое, а после одного случая выяснилось – не так. С тех пор я без особой надобности не слишком уж в церкви и рвусь.

Мы однажды, в начале лета, вот так же зашли в церковь, чтобы по поручению Олесиной баушки свечки поставить. Я тогда всего во второй раз в подобном месте очутился, мне, естественно, и интересно сделалось, что да почему. Потолки в церквях высоченные, расписные, благовониями в воздухе пахнет и предметов много необычных. Я все исследовал обстоятельно, к каждой иконе подошел и рассмотрел ее хорошенечко. Очень уж мне любопытно сделалось, кто на них нарисован. А еще больше интересовало – что это за люди такие были, что с них иконы писать захотели. С других ведь людей не пишут, а с них – пожалуйста. Но, к сожалению, ничего об этом там не было указано, чтобы про святых узнать, нужно специальные религиозные книги читать. Поэтому я свое любопытство в тот раз до конца не удовлетворил. Я бродил по церкви тихонечко, Олеся занимался баушкиными делами, и никому мы с ним не мешали. Да и не было там почти никого. Кроме меня и Олеси, только две старушки в рабочих халатах и светлых платочках по церкви шлепались. Протирали что-то, скребли, шушукались между собою. Серега зажег возле поминального креста одну свечку и со второй свечой к большой иконе подошел, на которой Николай Угодник был изображен. Я вижу, он свечку воткнул и стоит беззвучно губами шевелит. Молится. Сам-то я молиться не умею, никто меня не научил, поэтому мне очень захотелось узнать у Сереги, что требуется человеку делать, чтобы молиться правильно. Как это он умудряется со святыми и с Богом общаться? Какие слова говорит? С какой интонацией? Но, думаю, пока ему мешать не стану, потом спрошу, когда из церкви выйдем. Топчусь я, значит, в стороне, не тревожу Серегу. А в церквях рядом с каждой иконой следующим порядком заведено: возле каждого святого стоит такая особая золоченая тарелка на высокой ножке, навроде круглого подноса, специально, чтобы люди на нее свечки помещали. Олеся свою свечу на тарелку поставил и стоит возле окна, молится. И тут одна бабка, маленькая и толстенькая, на хомяка похожая, вдруг подскочила к Олесе и принялась перед его носом зажженные свечки с места на место переставлять. Так, будто в поддавки ими вместо шашек играла. Ладно, те, что догорели уже – она огарки гасила и в фанерный ящик бросала. Это я понимаю. А зачем остальные трогала?! Вынимала их из одного гнезда и в другое всовывала. Как будто Николаю Угоднику не все равно было, с какой стороны позолоченной тарелки свечке гореть! Олеся едва успел поставить свою свечу, как бабка ее тут же схватила и на противоположную сторону сунула. А спросила бы она прежде, желает ли Олеся, чтобы его свеча на противоположной стороне была воткнута?! Необходимости ведь в перестановке никакой не было. Я свидетелем был. К тому же она же видела, что Серега молится. Нет, приспичило ей возле этой чашки тереться. Будто других подсвечниц в помещении мало находилось, и забота у старухи только об этой была. Я думаю, бабка так поступала потому, что считала в тот момент себя в церкви главной начальницей, а вот мы ей своим присутствием мешали убирать помещение. Ну, или просто мы ей мешали, этого я не знаю, в чужую голову не залезешь. Но ведь если разобраться по справедливости, это Олеся в ней в те минуты самым важным человеком был, а не она. Я-то ладно. Со мною все известно. Я из любопытства по сторонам вертелся, а Серега ведь по настоящему делу пришел. По тому делу, из-за которого церкви на земле и строят. А старуха себя с ним безо всякого уважения повела, точно она там единоличной владычицей являлась. Однако Олеся ничего бабке на ее мельтешение не высказал. Звука не произнес. Отступил влево на пару шагов и только покосился на нее недовольно.

Я смотрю, а бабка все никак не может успокоиться! Немного погодя она другой подлый прием применила. Прекратив с подсвечницей возиться, она откуда-то раздобыла металлический скребок с длинной ручкой и начала соскабливать с пола накапанные восковые пятна. Скребет, а сама как бы невзначай к Серегиным ногам помаленечку подбирается. Такая злость меня тогда взяла от этой паскудной картины, что высказать невозможно! Что ж, думаю, она такое вытворяет?! Кругом полно свободного места, скобли в других углах – не хочу, а ее к Сереге, как магнитом манит. Олеся стоит Николаю Угоднику молится по просьбе своей баушки, а старуха рядом с ним скребком по половицам «шкр-шкр, шкр-шкр». И самое удивительное – бабка ведь обычная была. С виду и не змея вовсе. А вела она себя – ну настоящая проходимка. Вскоре подскреблась она к Олесе так, что тому отходить больше некуда было, к стене его приперла и принялась ему в правый кроссовок своей железкой стучать. Нарочно она, ведьма, это делала, я точно видел. Выгоняла нас. И вторая бабка ее ведь не остановила. Не сказала этой карге, мол, что ты творишь, уйди, не мешай ребятам. Нет! Они словно сговорились против нас!

Так вот, когда бабка Серегу в кроссовок долбить взялась, он, понятное дело, не выдержал. А кто бы вынес?! Я еще поражаюсь, как он столько времени терпел ее ведьмино поведение. Олеся развернулся к старухе, подловил удачный момент, притопнул ногой скребок и впился в бабку своим обожженным взглядом, выставив к ней левую, изуродованную сторону лица. Я, конечно, Олесю за это про себя похвалил, но решил, что сейчас нам как пить дать влетит. Старая карга гай поднимет, и другие старухи отовсюду сбегутся. Но на удивление все здорово вышло, бескровно. Бабка сперва замерла на секунду, затем выпрямилась с разинутым ртом, собираясь отходить Олесю, но, разглядев его изодранное лицо и рукав пустоватый, она от неожиданности даже в первые секунды слова вымолвить не могла. Оправившись, она резко отпрянула от Олеси, снова уткнулась в пол носом и как ни в чем не бывало стала скоблиться в обратную сторону. Этим все и закончилось. Победив старуху, мы тут же покинули церковь. Раздосадованы мы были – до крайности. И я в тот день так и не узнал у Сереги, как нужно правильно молиться. На после отложил этот вопрос. До лучшего нашего настроения. Если бы я был главным по всем церквям, прежде чем таким бабкам разрешать в церквях хозяйствовать, экзамен бы заставлял их сдавать какой-нибудь. Или тесты психологические проходить, к примеру, «Тесты Иисуса Христа». На терпимость к людям...

Я стоял возле дерева и вспоминал этот дрянной случай. Вскоре на выходе показался Серега. Долго маяться мне не пришлось, он быстро управился. Его не было всего каких-нибудь минут пятнадцать. Я даже толком соскучиться не успел. Он спустился ко мне с крыльца, мы вышли из церковной ограды и направились пешком в сторону «брошенного города». По дороге заскочили в продуктовый магазин и купили булку хлеба. Гаврош же постоянно без хлеба сидит, поэтому лучше было об этом самим позаботиться, чем на Пашку надеяться. На дамбе мы несколько минут понаблюдали за рыбаками, которые, будто голодные кошки в ожидании добычи, расселись на прибрежных бетонных плитах, затем перебрались на другой берег и гуськом пошагали по тропинке к даче.

Пашка на этот раз дома оказался. Накануне нам так ведь и не удалось его найти. Мы даже встревожились не на шутку. Даже предположили, что его могли в милицию упечь. Теперь же он сидел на кастрюле под яблоней, недалеко от кострища, и как ни в чем не бывало стругал ножиком тонкие палочки. У него возле ног уже огромная гора наструганных колышков громоздилась. Гаврош заострял каждый с одного конца и кидал перед собою, затем брал следующий. Как-то по дедовскому заданию я такие же для гороховой грядки делал. Поэтому, заметив палки, я решил, что Гаврошу взбрело в голову садоводством заняться.

Пашка увидел нас, расплылся в радостной улыбке и с упреком в голосе закричал издали:

– Привет, пацаны! Чего вы так долго не появлялись?! Мне уже надоело одному здесь торчать.

– Мы-то появлялись, – в тон ему ответил Олеся, – это тебя неизвестно где носило. Мы два раза вчера сюда наведывались, а ты где-то в это время блудил.

– Был я тут днем, – виновато протянул Гаврош, – это я к вечеру опять уходил. По одному дельцу.

Он соскочил с кастрюли и, приблизившись, пожал нам по очереди руки. Ладони у Гавроша вечно грязные, постоянно измазаны чем-то, но мы привыкли. Нам не зазорно с Гаврошем поручкаться, пускай у него пальцы и не такие чистые, как у других. Чистенькие ладошки – не главное. Меня мама без конца терроризирует – заставляет руки мыть. Только приду домой и первое, что слышу: «Быстро иди в ванную, мой руки». И лишь потом она интересуется, как у меня дела и как день прошел. И все, и опять в телевизор или к телефону. Я уж про отца молчу, у того на уме одна работа его. А может, я с грязными руками могу целую неделю прожить или даже месяц, и ничего мне от этого не будет. А вот без их внимания... Я не расспросы-допросы имею в виду, а настоящее человеческое внимание.

– Зачем ты палки строгаешь, Гаврош? – спросил я, протянув Пашке пакет. – На, держи подарки от нас с Серегой.

Гаврош ничего не успел мне ответить. Олеся, пока я Пашке кроссовки с футболками демонстрировал, приблизился к домику и отворил дверь. Он сунулся за порог и вдруг тут же снова выпрыгнул наружу, точно домового или еще какую нечисть внутри увидал.

– Кто у тебя там шебаршит, Гаврош?! Крысы что ли шуруют? – он уставился на нас с очумелым лицом.

– Не, ежик, – расцвел Пашка.

– Какой ежик? Настоящий? – недоверчиво поинтересовался Олеся.

– А какой еще? Конечно, настоящий.

– Не настоящий, а живой, – поправил я их. – Где ты его взял? – Я ведь, как и Олеся, не знал, верить Гаврошу или нет. Сочинять он, как и все мы, мастак был.

– Сам пришлепал. Первый раз он вчера заявился, – торопливо принялся рассказывать Гаврош. – Я вечером молока с хлебом поел, лежу на койке, курю, слышу, кто-то пыхтит и возится снаружи. Я поначалу насторожился, подумал так же, как и Олеся, – крыса хозяйничает. Выглянул, а это ежик возле стены нюхается. Я ему в жестянку молока из пакета плеснул, он его в два счета вылакал и умотал. А сегодня опять приперся. За добавкой.

Пашка подскочил к Олесе и ловко проскользнул мимо него в открытую дверь. Вскоре он вынырнул из дома уже полуголый, неся тяжелый ком в снятой с тела футболке, словно в сумке. Подойдя ко мне, он опустился на колени и осторожно вытряхнул ком на землю. Следом за ним приблизился Серега. Мы сгрудились вокруг Гавроша и стали с интересом разглядывать. Ком оказался ежиком. Зверек свернулся клубком, спрятав всего себя под иголки, и потешно фыркал каждый раз, когда мы дотрагивались до него.

– Зачем он тебе? – говорю я Гаврошу.

– Пускай живет. Я ему загородку из палок у стенки дома построю. Молоком кормить стану.

Вот он для чего колышки готовил, сообразил я, не для грядок, а для ежика. Пашка перенес заостренные палки к дому и начал втыкать их полукругом возле стены, подколачивая сверху половинкой кирпича. А мы, пока он строил, сторожили ежа и подсказывали Гаврошу, чтобы он колья плотнее друг к другу втыкал. Но он все равно нас не слушал, продолжал настырно колотить по-своему. Упертый он, почище Олеси. В итоге забор для ежа получился у Гавроша кривоватый и редкий. Я бы по-другому сделал. Зато Пашка был чрезмерно доволен своею загородкой.

Соорудив загон, Гаврош поместил в него ежа и поставил рядом пустую консервную банку, чтобы молоко туда наливать. Затем он свернул из своей старой футболки подстилку и бросил ее к стенке дома. Управившись, Пашка отошел от загородки на несколько шагов и оценил результаты работы.

– Хорошо получилось, – сказал он с такой комичной мордой, что мы с Олесей со смеху покатились. – Да ну вас. Гогочете, как придурковатые, – отмахнулся Гаврош и направился к брошенному возле кострища пакету с одеждой.

Перебрав все принесенные вещи, он натянул на себя синюю футболку, ту, на которой крупными черными мазками был нарисован портрет Виктора Цоя. Футболка ему почти в самый раз оказалась, только на плечах немного болталась. Потом он снова нахлобучил бейсболку, уселся на землю и принялся мерить кроссовки. Кроссовки эти были хорошие – мне они сильно нравились, – удобные и легкие, только я быстро из них вырос и не успел как следует поносить. Мне их позапрошлой осенью покупали. Я их чуть потаскал, а весною они уже малы сделались. Нога у меня за зиму мигом вымахала, так что кроссовки даже вовсе и не драные были, а будто новые. Я их, до знакомства с Гаврошем, сперва хотел Олесе отдать, но у него ноги почище моих прут. Серега кроссовки даже смотреть не стал. Приложил свою ступню к моей и объявил, чтобы я их не приносил, все равно, мол, не подойдут.

Гаврошу и обувь почти впору пришлась, правда, в носках немножко свободного места было. Самую малость. А так ходить можно. Он затянул шнурки, потопался на месте, с силой вбивая подошвы в землю, прошелся перед нами туда-сюда напыженым гусем и с удовлетворенным лицом закурил сигарету. Ну, Пашка, ну циркач! Мы с Серегой, глядя на него, снова прыснули. Но без насмешек, так, по-товарищески. Лично я очень обрадовался, что Пашке мои вещи подошли.

– Гаврош, – говорю, переведя дух, – мы решили курить бросать. От курения ведь одни сплошные неприятности. Я согласен, тебя за курево гонять некому, но ведь нужно постоянно на сигареты деньги тратить и к тому же здоровье портится. Ты как? Будешь с нами завязывать, или желаешь на всю жизнь дохлым остаться?

– В смысле, «дохлым»? – Гаврош задиристо зыркнул на меня. Это в него еще один беспризорный инстинкт въелся. Чуть что, Пашка сразу ершится. У него подобных инстинктов столько за жизнь скопилось – не сосчитать всех. С нами он вообще-то таким никогда не бывает, так, если непреднамеренно из него выстреливает. Мы же друзья с ним. Кроме меня и Сереги – у Пашки же никого на свете. Тетка разве что, так она неизвестно где, а я и Серега постоянно вместе с ним. Поэтому я на его зырк внимания не обратил, принялся спокойно дальше ему растолковывать, про стращания моей матери и Олесиной баушки. Да и Пашка спохватился, моментом остыл и дружелюбно улыбнулся мне.

– Чепуха все это, пацаны, – сказал он. – Родичи вас на страх ловят. У нас в детдоме практически все поголовно курили и ничего. У всех все в порядке. Про девчонок не знаю, а у пацанов – все в норме.

– Может, и так, Гаврош, – уступил я. Откровенно сказать, после его слов я здорово успокоился. Насчет «штрючка». Будто камень с плеч свалился. Думаю, уж Пашка-то должен об этом быть хорошо осведомленным, он же детдомовский. – Ты только ответь без вывертов, будешь с нами бросать?

– Не, я не буду. Не приставайте.

Олеся толкнул меня коленкой в ногу и многозначительно посмотрел, мол, что я тебе твердил. Я и Серега устроились на столбике перед кострищем, а Гаврош в новой футболке прямо на земле развалился, хотя кастрюля тут же стояла.

– Ну и ладно, – говорю, – твое дело, а мы с Олесей бросаем с завтрашнего дня.

– Ваше право. Вы по какой системе бросать будете?

– По системе... – я растерялся. – А какие есть?

– Я знаю «молочную» и «не балуй».

– Это как? – мы с Серегой переглянулись. Завязывать-то с куревом мы решили, а каким способом наш план осуществить – даже и не задумывались. Завязывать и все дела. Не курить в общем. А Гаврош про какие-то системы заладил.

– У нас в детдоме, если кто собирался бросать, выбирал себе или «молочную», или «не балуй». Если по «молочной», значит, пропитывал сигареты молоком, высушивал на батарее или на солнце и курил потом. С таких сигарет блевать тянет. Охотку к куреву напрочь отбивает.

– А если по «не балуй»? – спросил Олеся. – Мне «молочная» не подходит. Мне блевать не нравится.

– А по «не балуй», – Пашка глубоко затянулся и выпустил вверх дым, –это капитально, это без шуток. Только прежде нужно обязательство перед всеми пацанами дать, поклясться. Что согласен выполнять правила системы до конца. Чего бы тебе это не стоило.

– Какие правила?

– По «не балуй», если кто тебя с сигаретой застанет, имеет право врезать под зад ботинком с криком «не балуй». Любой может так сделать. И ты не должен давать сдачи, потому что сам подписался. Если ответишь, тебя пацаны всем гуртом отдубасят.

– А вдруг не сумеешь бросить? – изумился я. Ну и порядочки у них в детдоме были, пожестче, чем у нас в школе.

– Раз подписался – лучше бросить. В детдоме же не утаишься. Все на свету, все друг про друга все знают.

– Ну а вдруг не получится, вдруг переживания какие-нибудь нервные или другая основательная причина?

– Тогда ты, опять же перед всеми пацанами, признаешься, что силы воли в тебе нет ни капельки. Что ты – слабак и тютя. Тогда у тебя авторитет в секунду падает. И тебя все начинают теребить при каждом удобном случае. Любой недоносок. Говорю же: подписался – лучше бросай. Зато тот, кто по «не балуй» по-настоящему курить бросал, железный авторитет завоевывал. Его потом и старшаки, и все-все уважали.

– А если куришь и не собираешься бросать?

– Кури, твое дело. Курить или бросать – это каждый сам за себя решает, – Гаврош умолк, а я и Олеся несколько минут переваривали услышанное.

– А ты, Гаврош, бросал когда-нибудь? – спросил Серега.

– Не, – Пашка кинул в золу окурок, – я нет. С моей жизнью разве бросишь. Я «бегунок», а курево, оно ж с незнакомыми людьми разговор помогает налаживать.

Да уж. Я принялся обдумывать названные Пашкой системы. По какой бросать. По «молочной», конечно, как ни крути, проще и безопаснее, но ведь блевать нужно. А я жуть как не переношу, когда меня наизнанку выворачивает, да если еще при свидетелях. Стыдно за себя и втройне тошно становится. К тому же по «молочной» системе ты сам себе лазейку для отступления оставляешь – можно в любой день передумать. А по «не балуй» – это серьезно, это я понимаю. Третьего варианта не имеется. Или да, или нет. Проверка такая на прочность. Сколько в моей жизни ситуаций всяких случалось – родители, конечно, про них ни сном, ни духом, – когда я оказывался перед выбором, когда решать приходилось, как поступить. Стоишь, бывало, поджилки трясутся, пальцы на руках захолодеют в лед и сердце стучит, словно сумасшедшее, а сам лихорадочно соображаешь, как поступить. Спасовать – оно проще ведь, чем страх переломить. Для того, чтобы сдыгать, всегда миллион оправданий выискивается, их будто подсказывает кто на ухо. Зато, когда страх преодолеешь, сразу стойче становишься и облегчение в душе испытываешь. А со временем и вовсе думаешь, мол, не так это и страшно было. Первый шаг главное сделать. Меня этому дед научил, после того как в седьмом классе завучихин сынок донимать меня взялся. Этот долдон был меня на год старше, да к тому же у него мать в школе работала, вот он и вел себя распоясанно. Проходу мне не давал. У него привычка паршивая имелась – приставать к кому-нибудь, кто поспокойнее и пониже ростом, и начинать изводить. Он вынимал свой дурацкий сотовый с видеокамерой и, грозясь избить, принуждал оговаривать себя неприличными словами, а сам все, сволочь, на телефон записывал. Он затем этими свидетельствами деньги и сигареты из пацанов вымогал. Угрожал, что станет всем подряд запись демонстрировать. А если кто не соглашался на себя напраслину возводить, он не отлипал. Караулил на переменах и измывался до последнего. Бил костяшками кулака по макушке или в грудь молотил, пока вахтерша звонок на урок не давала. Этот кретин до того мне жизнь отравил, что я с утра до вечера ходил чернее тучи и все время думал, как бы с уроков смыться. По правде сказать, я трусил с ним связываться. Внутри такой невозможный мандраж завелся, что мне никак себя перебороть не удавалось. Всегда по сто оправданий для уклонения от драки придумывалось. Когда же дед заметил мое подавленное настроение и здоровенные шишаки под волосами нащупал, мне от этого урода уже два раза досталось. Если бы дед ко мне с расспросами подступил, я бы ни за что на свете ему не признался, но он у меня мудрый, пытать не стал. Дед увел меня в комнату, подальше от родителей, и посоветовал: «Бояться нечего, главное отмахивайся от них, бей, как получится. До смерти ведь не убьют, подумаешь, пару синяков посадят, зато отстанут». Дед прав оказался. Он в меня своими разговорами такую уверенность вселил, что в следующий раз я схватился с завучихиным сынком на глазах у половины класса. Без огляда, как дед советовал. Пока мандраж мною совсем овладеть не успел. Этот гад, понятно, излупил меня в кровь, и выглядел я в драке слабовато, но зато с той поры он больше ко мне не привязывался. Вот как до меня дед все доходчиво довел. А если бы мама с бабушкой узнали о моих проблемах, побежали бы к учителям с выяснениями, и ничего путного бы из этого не вышло, только ославили бы меня перед пацанами и все.

А завучихин сынок этой зимой под машину залетел и два месяца в больнице пробыл. Говорят, у него после аварии одна нога в палку высохла и на несколько сантиметров короче сделалась. Его матери даже пришлось работу в нашей школе оставить, чтобы было время за ним ухаживать. Теперь у нас другая завуч. Может, мои мысли недобрые и неправильные, может, это и злопамятство, но мне его нисколько не жалко. Матери я его сочувствую – это факт, а ему нет. Такой уж у меня характер...

После Гаврошиных разъяснений мы с Серегой долго не могли определиться, по какой системе прекращать курить. Он предлагал обойтись без всяких систем. А я стал настаивать на «не балуй».

– Надежнее и все мосты сжигаются, – доказывал я. Но тут Серега привел мне такой железный аргумент, после которого выходило, что система «не балуй» для нас никоим образом не подходит.

– Какие еще мосты, Наглый? Ерунда! – уверенно заявил Олеся. – Не станем же мы друг друга из-за сигарет под зад пинать.

Я даже поперхнулся от его слов. Как я сам не сообразил?! Это точно, не станем. Мокрый бы со Штампом с радостью взялись бы друг дружку караулить, чтобы отлупить, а мы с Серегой никогда. Мы с ним, конечно, пару раз дрались давным-давно, в самом начале дружбы, но тогда совсем иные причины имелись. Сигарета ведь для ссоры не основание, верно.

В итоге мы для начала решили выкуривать не больше пяти сигарет в день, а потом – видно будет. Гаврош посоветовал завязывать курить после его отъезда. Мол, все равно он в нашем присутствии курить станет, а значит, и нам с Серегой будет хотеться. Я без желания согласился с их доводами и от досады тут же задымил. Все мои предыдущие старания насмарку пошли. К тому же, как только Пашка про отъезд напомнил, у меня вообще настроение испортилось.

– Пойдемте, пацаны, притащим диван, – минут через десять предложил Гаврош, – он недалеко тут, через улицу. На одной из дач находится. Я его давно присмотрел.

– Зачем тебе диван, у тебя кровать в доме стоит? – спросил Олеся.

– Пойдем, сходим, Олеся, – поддержал я Гавроша, – под яблоней его поставим. Все удобнее сидеть будет, чем на столбе и кастрюле моститься.

Мы поднялись, и Гаврош повел нас к нужному участку. По пути мы обследовали встречающиеся строения. Гаврошу попалась под ноги драная кроличья шапка, и они с Олесей принялись с азартом отпасовывать ее друг дружке, изображая из себя Рональдиньо и Бекхэма. Олеся и меня попытался втянуть в эту глупую игру, но я не поддался. Не было настроения из грязной шапки пыль выбивать. Да и они тоже недолго забавлялись своим бестолковым занятием. Когда Олеся запустил шапку за забор, никто из них не пожелал за нею лезть, и на этом их шапочный матч и закончился.

В первом сарае мы ничего существенного не обнаружили. Внутри все полки были обрушены и раскиданы. На полу в общей куче лежали сломанные деревянные ящички, доски, какие-то непонятные ржавые железяки, погнутое велосипедное колесо без покрышки, тряпье полуистлевшее и еще воняло в сарае мертвечиной так, будто целое полчище мышей издохло. Мы заглянули в сарай с порога и пошли к соседнему. Однако там тоже оказалась одна рухлядь. Зато в кирпичном домике с недостроенной крышей, в который Серега с Гаврошем отказались заходить, думая, что и в нем нет ничего путного, я нашел в кухне мятую металлическую канистру, наполовину заполненную керосином. Ощущая гордость, я выбрался наружу. Моя находка была очень ценной – в керосине мы давно нуждались. У Пашки в доме имелась лампа с треснутым стеклом, а горючего, которым ее можно было бы заправлять, у нас не было. Из-за этого Гаврош по вечерам свечку палил. А от свечки в доме какая польза? Никакой пользы. Тоскливость только невообразимая в душе образуется в свечном сумраке и все. А с керосиновой лампочкой другое дело.

Очутившись на улице, я увидел, как Олеся с Гаврошем, взявшись за ручки-скобки и вихляясь из стороны в сторону, волокут ко мне оцинкованную ванну. Я с торжеством продемонстрировал им канистру и пошел навстречу. Ванна нам тоже была нужна. В нее можно было набрать воды из полуобвалившегося колодца, что в конце нашего участка находился, и использовать для умывания или даже для настоящего купания, с шампунем и с мылом. Гаврошу бы помывка раз в неделю ничуть не повредила, а то он окунется в реке и думает, что для гигиены этого совершенно достаточно.

– Представляешь, Никитос, – с возмущением закричал Олеся за несколько метров до меня, – ванна без дыр, а Гаврош отказывается ее брать!

– Зачем она нам? – искренне удивился Пашка. – Таскаться еще с нею.

Я ничего не ответил, не стал поддевать Гавроша. Пашка стерпелся с бродяжьей жизнью и окончательно привык к ней, даже ложась спать, он порою кроссовки с ног не снимает. Поэтому смеяться тут не над чем было. Я молчком поставил к их ногам канистру и с лязгом отбросил крышку. Гаврош с любопытством наклонился и, вытянув смуглую тощую шею, опасливо понюхал.

– Керосин, – радостно сообщил он Сереге.

– Нормально, – кивнул тот.

– А то, – отреагировал я на их возгласы.

Подбодренные удачей, мы оставили канистру и ванну рядом с кирпичным домиком и взялись с удвоенной энергией обыскивать соседние дачи. Мы рассчитывали, что вдруг и в них окажутся полезные вещи. Но больше ничего дельного нам не попадалось. Так, хлам ненужный. Старая обувь, разбитая радиола, прорванная картина, допотопные магазинные весы без стрелки, негодный будильник, еще разный мусор. В одном из сараев мы обнаружили пластиковое ведро, наполненное гнутыми гвоздями, заржавленный молоток, трехметровый кусок толстого троса и складной брезентовый стул. Гаврош вытряхнул из ведра гвозди, и мы сложили в него инструмент и веревку. Захватили стул и решили в первую очередь доставить найденные вещи к себе на дачу, а уже после возвратиться за диваном. Все равно мы не сумели бы унести все сразу. Мы быстро смотались на свой участок, бросили добычу под яблоней и направились за диваном.

Ну и намаялись мы с ним, пока из дома выносили! Места мало и двери в комнате и на веранде узкие были, уж не знаю, кто ими пользовался. Диван оказался старинный, не раскладной, с высокой кожаной спинкой. Наконец мы вытуркали его к крыльцу и смахнули подвернувшейся под руку тряпицей лежалую пыль. Потом Серега вернулся назад за подшивкой толстых журналов – он их приметил в комнате на деревянной этажерке, – а я решил напоследок в соседний бревенчатый дом наведаться, что по правую сторону находился. Я еще и Пашку подначил со мною пойти, хотя он не очень-то и порывался.
Мы прошли к дому через упавший забор. Я распахнул дверь, и мы с Гаврошем ввалились в наполовину освещенную солнцем кухню. Тут мы такое увидели, что сразу же за порогом замерли. Жуткая картина предстала перед нашими глазами. Такая жуткая, что, когда Олеся принялся нас звать, мы его сперва даже и не услышали. Стояли одеревенелыми истуканами и шагу не могли ступить. Я вообще в ту минуту не видел вокруг себя ничего, кроме распахнутого дверного проема, который вел в единственную в доме комнату. И все из-за того, что в нем на бельевых веревках висели две мертвые дворняги. Одна черной масти с белым воротничком на груди и белыми носками на лапах, другая – серая, как лайка. Обе собаки были очень крупные. Та, которая серая, она размером практически с немецкую овчарку была, а черная – немного поменьше. Собаки были кем-то удавлены. Их тела вытянулись к полу, из приоткрытых пастей длинно-длинно вывалились черно-фиолетовые языки, а мертвые, остекленелые глаза смотрели прямо на меня и Гавроша. Очень страшно они на нас с Пашкой глядели, прямо мороз по коже пробирал.

– Ну чего вы застряли? – недовольно осведомился Серега. Он поднялся на крыльцо и встал позади нас.

– Смотри сам, – говорю, не оборачиваясь к нему. Я отступил в сторону и дал Олесе протиснуться. – Сволочи какие-то собак поубивали.

Серега зашагнул в дом и остановился между мной и Гаврошем. Некоторое время мы стояли немыми, потому что не знали, что говорить.

– За что они их? Зачем они это сделали, а, Никит? – наконец спросил Серега, с мрачным лицом поглядев на меня. У Гавроша тоже взгляд сделался суровым и оцепенелым, я его впервые таким видел. Он неотрывно смотрел на проем комнаты и о чем-то напряженно думал.

Олесе я ничего не сказал. Откуда мне знать – зачем? А зачем меня тот придурок в школе кулаком по макушке долбил? Зачем усатый тип к нему самому вчера прицепился?

– Кто это, интересно, их, – очнулся Гаврош.

– Сволочи, – с ожесточением ответил я, – кто ж еще. Нашли с кем справиться, гады. Они б попробовали с такими же, как они сами, схлестнуться, а то надо же – с дворнягами управились.

– Может, это они той ночью кричали? – сказал Олеся, обратившись к Гаврошу. – Помнишь, ты рассказывал?

– Не знаю, – отозвался Пашка, – той ночью неизвестно кто орал. На собак не было похоже.

– Я и говорю, может, это те кричали, которые собак убили?

– Кто его знает?

– Пойдемте отсюда, – говорю я, – или стоять, глазеть будем, как на выставке?

Мы с Олесей развернулись и поспешно вышли на крыльцо. Мертвых собак мы больше не видели, они остались в доме, но я все равно продолжал остро чувствовать, как они смотрят нам в спины своими неживыми глазами. Безмолвно скулят, жалятся и о помощи просят.

– Постойте, – внезапно окликнул нас Гаврош, – не уходите. Меня подождите.

Мы нехотя остановились и вопросительно глянули на него. Пашка вынул из кармана перочинный ножик, тот, которым он строгал палки, опрометью подлетел к дверному проему, перепластнул веревки и так же стремительно отскочил назад, словно боялся, что в комнате могут находиться собачьи убийцы, и они сейчас бросятся на него. Собаки рухнули на пол и больше на нас уже не смотрели. Гаврош выбежал из дома и осторожно прикрыл за собой наружную дверь.

Всю обратную дорогу мы между собой ни единым словом не обмолвились. Такая хандра нам в душу вгрызлась, так нехорошо сделалось, что никакого желания понапрасну трепаться у нас не было. Даже Гаврош и тот молчал. А он-то на своем веку изведал, небось, многое, не то, что мы с Серегой. Мы разговорились лишь после того, как очутились возле нашей яблони. Мы испытали облегчение, оказавшись в знакомом месте. Пот лил с нас ручьями и руки от усталости гудели, во рту слюна в липкую слизь превратилась, но мы были непомерно рады, что наконец-то добрались.

Натаскав из колодца в ванну воды, мы умылись и расслабленно развалились на принесенном диване. Не знаю, о чем Пашка с Олесей думали, а у меня убитые собаки никак из головы не шли. Я изо всех сил пытался не думать о них, но они все равно мне мерещились.

Внезапно Гаврош вспрыгнул со своего места, точно вспомнил о чем-то неотложном и, подбежав к сооруженной загородке, взялся сбивать недавно вколоченные палки ногами. Первые секунды мы с Серегой не могли понять, зачем он это делает, потом догадались и тоже поднялись. Мы подошли к Пашке и, выдергивая или просто сламывая колья, помогли ему уничтожить ежовый загон.


 

4. Лига румба-чемпионов

Несколько дней я провел у себя дома почти безвылазно. За это время даже ни одной сигареты не выкурил. Пару раз, правда, порывался – под предлогом выноски мусора, – но потом наотрез передумывал. Мусор выбрасывал, а курить не курил. Из предосторожности. И ничего страшного со мною от этого не приключилось. Я себе строгую установку сделал: не выкурю ни одной сигареты, пока дома сижу. После такого испытания я понял, что когда пора наступит, я без особых трудностей смогу смело завязывать с сигаретами и без мудреных Пашкиных систем. А Олесиному Наполеону, если бы он, конечно, до сих пор жив был, еще и потягаться со мною пришлось бы – в стойкости духа.

С утра до вечера я слонялся по квартире, изнывая от скуки, или валялся у себя в комнате на диване и часами читал «На западном фронте без перемен» и за все дни ни разу не встречался ни с Олесей, ни с Гаврошем. А все из-за того, что к нам из Саратова прикатила погостить папина сестра со своим сыном – моим двоюродным братцем. Ради такого события мама даже специально неделю отпуска на работе вытребовала. Чтобы развлекать прибывших родственников. Она готовила им всякие вкусные обеды и часами обсуждала с тетей Светой накопившиеся новости. В воскресенье отец возил нас на дачу к деду с бабулей, где закоптил купленного в магазине карпа, а потом они всем табором ходили на котлован купаться. Только один я не пошел. Соврал, что голова разболелась, и остался с дедом чинить насос, которым он качал из скважины воду. Тетя Света тут же разохалась-разахалась, взялась таблетки в сумочке разыскивать, но они мне без надобности были. Я намеренно так поступил, потому что родители замучили меня со своими приставаниями, пытаясь принудить носиться с братом. А я же ему не нянька и не обязан угождать всем его прихотям! Мама мне то и дело повторяла: иди, покажи Роме это, расскажи Роме то. Или – включи кассету с записью твоего последнего дня рождения. Если же она видела, что я не выказываю особого рвения в исполнении ее придумок, она вообще переключалась на смешное: «Никита, сходи с Романом в кино». Несколько раз она меня с ним в кинотеатр отправляла! Но я и тут увиливал от исполнения родственного долга. Никуда мне с ним идти не хотелось. Причины основательные имелись. Наконец, через два дня после приезда тети Светы и Ромы, от меня все-таки отстали. Мама наедине пыталась усовестить меня, мотивируя свои претензии тем, что, мол, а если бы я приехал в Саратов к Роме, и он подобным же манером принялся со мною обходиться, как бы мне это понравилось? Однако я все равно не поддавался на ее увещевания. Я-то знал, на какие поступки был способен их Рома. Не маме мне было рассказывать.

Рома был старше меня на тринадцать месяцев и, по сравнению со мною, совсем иначе жил в своем хваленом Саратове. Он при любом удобном случае козырял тем, что город у них в два раза больше и всяких развлекательных заведений на каждой улице чуть ли не по сто штук стоит. И вообще у них все в тысячу раз замечательней и распрекрасней, а в нашем городе – беспросветная тоска и скука и даже современного кинотеатра нет. Когда Рома так говорил, я недоумевал про себя: какого ты тогда черта к нам приперся, раз в Саратове все так чудесно и хорошо, сидел бы дома и носа не показывал.

Для его родителей и нашей общей бабки, папиной мамы, Рома считался во всем хорошим и лучшим. Он посещал у себя в городе школу спортивных танцев и «Лигу молодых политиков», из-за чего тетя Света была им непомерно горда. Небывалую известность ему пророчила. С ее слов в Роме чуть ли не с пеленок вызревал будущий чемпион всех этих румб, шейков и ча-ча-ча. А стоило их «Лиге молодых политиков» в нынешнем году выступить на каком-то затрапезном утреннике в мэрии, как тетя Света по приезду к нам, едва перешагнув порог, сразу же доложила всем об этом. Она извлекла из сумки толстенный альбом и битый час по десять раз подряд демонстрировала моему отцу фотографии с этого зачуханного праздника, восторженно повторяя взахлеб: «Посмотри, какой у тебя племянник, – да: – Посмотри, какой у тебя племянник». Утомила она со своим «племянником», елки. Я бы на месте Ромы сквозь землю провалился от таких речей. А он нет, ничуть не засмущался. Даже не покраснел, ловкач. Стоял рядом с моим отцом, самодовольно улыбался и комментировал сообща с тетей Светой: вот они вместе с мэром чай пьют, а тут мэр им всем подарки вручает и руки жмет. Каждому-каждому за его полуминутную болтовню за деревянной трибуной по фотоаппарату-мыльнице подарил. «Такие чудесные фотоаппараты! – суетливо поддакивала тетя Света. – От самого мэра!» «Вот это успех!» – издевался я про себя, наблюдая за ними из кресла. Сам-то я эти дурацкие фотки не глядел, хоть меня тетя Света и зазывала изо всех сил присоединиться к их цирку. Охоты не было. Насколько мне было известно, никаких выдающихся результатов Рома ни в танцах, ни в своей «Лиге политиков» не достиг, да и не достигнет никогда, слишком уж он ленивый для штурма каких-либо высот и слабовольный. У него лишь яканье хорошо получается и больше ничего. На мой взгляд, больше хвастовства было во всех их россказнях, а не правды. Сколько помню Рому и его маму, всегда они любили себя наилучшим образом выставить. А тетя Света, та вообще относилась к Роминой похвальбе так, будто это нормально, словно подобным макаром и следует порядочному человеку себя на людях вести. Мало того, она еще и поощряла Рому в его зазнайстве.

С прошлого лета Рома здорово вырос, хотя по-прежнему оставался худосочным и узкогрудым. Он отрастил себе длиннющие волосы – я-то постоянно стригусь коротко, чтобы меньше о прическе заботиться, – приучился с хрустом ломать пальцы и превратился в закоренелого модника. Он из дома и на секунду не мог выйти, чтобы перед этим не натянуть на себя парадные джинсы и не прилизаться перед зеркалом. Как начинал прихорашиваться в прихожей с расческой в руке, так всем приходилось ждать его минут по пятнадцать как минимум. Тоже мне румба-чемпион! Обладатель рукопожатия мэра! Родительская гордость! И еще у него одно новшество появилось – под нижней губой у Ромы серьга была вставлена. Какого рожна он ее в себя воткнул, мне было неясно. Наверное, такое членовредительство, по его мнению, считалось особым шиком и верхом красоты. Олесе бы с Гаврошем на него посмотреть, вот бы они высказались на этот счет! Тете Свете, конечно же, Ромин пирсинг безмерно нравился. Уж куда без этого. А у меня его серьга, когда я на Рому смотрел, одно-единственное желание вызывала – мне эту железку ногтем выковырнуть хотелось, как занозу вросшую. Порою думал, что терпежа не хватит, чтобы удержаться, не схватить ее пальцами и не потянуть, так меня подмывало на это дело. Однако я подобных вольностей себе, естественно, не позволял, быстрехонько уводил в сторону мысли и старался не замечать безобразной металлической бородавки. Через два дня я все же кое-как привык к Роминому пупырышку. Решил, пускай себе носит, раз нравится.

 


 

5. «Тест на отношение к людям»

С Ромой у меня еще в прошлом году серьезный разлад случился. Только он, по-моему, об этом не догадывался или вида не показывал, а я тоже открыто своего настроения не проявлял. По правде сказать, мы и раньше с ним не особо близкими товарищами были, несмотря на то, что братьями считались. С раннего детства он любил плутовством заниматься и всякие каверзные штуки выкидывать, а иногда из него и самые настоящие гнусности наружу перли. К примеру, однажды – мне тогда, наверное, лет восемь было – мы возились на песчаной площадке, и он в присутствии своих дворовых друзей предложил мне взять в руку маленький песочный камушек, уверив с честным лицом, что после того, как я его возьму, он мне его секрет расскажет и от этого всем весело сделается. И я, не предполагая, что в его поступке может таиться подлый подвох, поднял тот злосчастный песочный комочек. Сперва я понять не мог, что в этом комочке неладно, ведь когда я его взял, все Ромины друзья смеяться принялись и начали на меня пальцем указывать, а вскоре выяснилось, что это вовсе и не кусочек песка был, а Ромины сопли. Мой братец тайком выплюнул их на землю и, обваляв в песке спичкой, подсунул мне. Вот какое паскудство Рома со мною учинил на глазах у всех. Он стоял рядом со своими дружками и, глядя на мое оторопелое лицо, торжествующе ликовал, мол, какой он умник и молодец, что умудрился так лихо надуть меня. Но, на мой взгляд, великого ума в его прохиндействе ничуточку и не было. Да и я опростоволосился не потому, что на тот момент глупее Ромы был, а совершенно по другой причине: какому нормальному человеку в голову бы пришло, что с ним его же собственный брат так подло поступить может?! У меня, по крайней мере, подобная мысль до того случая не возникала, поэтому я и оплошал. Вот на какие гадства был способен их Рома. А мама мне одно и то же: «Сходи с Ромой в кино. Прогуляйтесь по городу». Смешно же!

А год назад я окончательно разуверился в братце. Мы с ним три лета не виделись, и я, когда поехал с мамой к бабушке в Саратов, считал, что, наверное, теперь-то уж Рома должен был измениться. Повзрослеть, что ли, и надежнее стать. Но он, проныра, прежним остался. Только его пакостность другой сделалась, не явной, а скрытой. Он на второй же вечер без зазрения совести продал меня с потрохами. Даже глазом не моргнул, подлец. А произошло все так. Он позвал меня прогуляться по парку, который находился недалеко от их дома, ну, я и купился на его затею. Мне с родителями в квартире торчать к тому моменту уже изрядно осточертело, не терпелось воздухом подышать, вот я и пошел прогуляться. Около часа мы с Ромой болтались по аллеям, затем постреляли немного в тире, причем на мои деньги – как выяснилось, Рома свои карманные дома забыл, затем купили по банке воды и в тихом местечке уселись на скамейку передохнуть. Мы уже домой возвращаться собирались, когда к нам неожиданно подкатила группа Роминых школьных знакомцев. По их поведению я мгновенно догадался, что мой братец у них не в великом почете. Как только они появились возле нас, у него лицо скисло, глаза забегали и Рома принялся нервозно елозить по скамейке. Его школьные знакомые окружили нас и принялись открыто, ни чуточки не стесняясь моего присутствия, подсмеиваться над братцем. Рома первые минуты угодливо улыбался на все их оскорбительные шуточки и заискивающе подхихикивал сам над собой, а после того как они начали справлять с него двести рублей, которые Рома им задолжал, он взялся юлить и оправдываться. Даже мне это было ясно как день. Хоть я и не знал, что у них там вышло, но, по моему мнению, Рома недостойно себя вел. Он не открещивался от долга, а единственное, что повторял как заведенный, – это то, что у него при себе сейчас нет «ни рубля, ни копеечки» и что колу мы на мои деньги купили. Он объяснил, что я его двоюродный брат и что я приехал из другого города. Теперь-то я уверен, что в тот раз он пытался таким образом перевести разговор на меня. Однако его приятели на Ромины слова большого внимания не обратили и продолжали на него наседать. Видя, что Рома пытается увильнуть, один из них разозлился не на шутку и еще пуще принялся за моего братца. Тогда этот пролаза вызвался сбегать домой за деньгами. «Ты, Никит, побудь здесь, я скоро вернусь. Минут через десять», – пообещался он мне в присутствии остальных. Парни глянули на меня и дали согласие. Они, видно, подумали, что теперь Рома им долг наверняка отдаст, ведь я же у них в качестве заложника оставался, а иначе они бы его ни за что без взбучки не отпустили бы. Рома мгновенно исчез, и я потом напрасно прождал его возвращения битых минут сорок. Когда парни все же сообразили, что Рома их одурачил, они с досады так раскипятились, что едва не отделали меня, но после пожалели. Меня же Рома так же, как и их, подставил. В итоге они выгребли из моих карманов последние тридцать рублей и отпустили на все четыре стороны. Я приплелся назад лютым чертом, а Рома повел себя со мною так, словно ничего не случилось. Он костерил своих знакомых на чем свет стоит, а себя выставлял невиновным. Этаким всемирным страдальцем. Но мне уже было наплевать на его оправдания. Я не обращал внимания на Ромины уловки – я в нем окончательно разуверился. Я и про тридцать рублей словом ему не обмолвился, так мне противно сделалось от его вывертов. И оставшиеся дни я с ним почти не общался, только для вида иногда разговаривал, и то затем, чтобы наши родители ничего не заподозрили. Чтобы с выпытываниями ко мне не приставали. Рома пробовал подлизываться, без конца вился вокруг меня ласковой кошкой и старался дружбу наладить. А чего налаживать-то? Нечего налаживать было, на мой взгляд.

Вот почему я теперь себя с Ромой холодно вел и из-за этого даже ни одной сигаретки за несколько дней не выкурил. Я и Олесе все напрямую объяснил, когда он мне домой звонил и справлялся, куда это я запропастился и почему меня столько дней не видно. Я Сереге откровенно сказал, что, пока Рома не уедет, мне с ним и с Гаврошем лучше не встречаться. Без Ромы мне из дома все равно не выбраться, мама не позволит. Начнет стыдить, что, мол, так нехорошо поступать, не по-родственному, примется навязывать его, вместе со мною отправлять, а на братца у меня никакой надежды не было. Не хотел я его никуда с собою брать. Он бы про нашу дачу отцу с матерью мигом бы все выложил. Такая у него натура неверная. Лучше было переждать от греха подальше. Я ведь больше не за себя беспокоился, а за нашу с Олесей и с Гаврошем дружбу – поступлю опрометчиво я, а пострадают от этого все. Если б меня вдруг кто спросил: «Скажи, Никитос, кто тебе ближе – друг или брат?» – я бы, ни секунды не сомневаясь, ответил: «Тот, на кого положиться можно, как на самого себя. Тот, кому верить стоит». И ничего мудреного в моих умозаключениях нет. Все ведь просто на самом деле, как дважды два.

Так я и маялся от немыслимого безделья, одолевавшего меня с утра до вечера. Серегину книжку «На Западном фронте без перемен» я за четыре дня проглотил – книга стоящая, без слюнопусканий – и больше не знал, чем заняться. Ничего подходящего под руку не попадалось. Книг у нас в шкафу хватает, но все они какие-то, на мой взгляд, ненастоящие. Больше половины на полках – детективы, в которых из раза в раз все одно и то же – или убийства, или кражи, а остальные книги и вовсе пустые и неинтересные, про любовь слащавую и прочую чушь. У таких книг еще всегда на обложках красавицы в пышных платьях изображены, рядом с которыми самодовольные ухажеры на лошадях гарцуют. Дамы ужимочки корчат и вовсю со своими воздыхателями кокетничают. А те в свою очередь к ним с поцелуями пристают, даже во время любовных шашней с лошадей не слазят. Вот почему, на мой взгляд, выбрать в нашем шкафу совершенно нечего. К детективам я несколько раз подступался, да все без толку. Осилю примерно треть книги и после всякий интерес к ней теряю, хоть ты тресни. На несколько рядов один и тот же абзац тщательнейшим образом, бывало, прочитаю, а даже и половина смысла до меня не дойдет. Не захватывают меня детективы. Ну а книги о любви я и вовсе не открываю. Достаточно на названия и на приторные обложки их взглянуть, чтобы понять, о чем эти романы. Бред натуральный, для запудривания девчачьих мозгов. Такое впечатление – для разведения тупоголовых людей эти книжки придуманы. Чтобы их побольше на свете становилось.

До отъезда родственников оставалось еще двое суток, и я с нетерпением ждал, когда же наконец смогу вырваться из дома без оглядок на родителей и на Рому. Я уже предполагал, что мне так и суждено проваляться все это время на диване в неволе, но вечером мне вдруг здорово подвезло. Так подфартило, что я на эти оставшиеся два дня перестал опасаться подлянок со стороны брата.

После пяти часов вечера мы с ним остались в квартире одни. Мама с теткой пошли по магазинам покупки делать, а отца еще с работы не было. Он у нас частенько допоздна задерживается. Я лежал на диване, на животе, в своей комнате, мотал в воздухе ногами и от скуки листал «Энциклопедию аквариумиста». Рома поначалу шатался из большой комнаты в кухню и обратно, затем перестал ходить, включил телевизор и принялся гонять его с канала на канал. Одной минуты не проходило, чтобы он не щелкал пультом на другую программу. Мне даже с закрытой дверью все отлично было слышно, как он у себя в зале развлекается: щелк-щелк, щелк-щелк. Все нервы мне Рома с этим телевизором вымотал! То пальцы себе с хрустом ломает, то телевизор мучает. Откуда только берутся такие люди, которые лишь о себе думают. Чего телевизором щелкать-то попусту? У нас этих каналов практически тридцать штук настроено, и их никак все одновременно не посмотреть, хоть застарайся. А Рома свою карусель с телевизором завел, да еще звук врубил чуть ли не на полную катушку. Утомил донельзя. Наверное, добрых полчаса он забавлялся, никак не мог угомониться. Я терпел-терпел, конечно, изругался весь, потом решил, что он нарочно меня донимает, и уже собрался было сходить и потребовать от него сделать звук потише, как неожиданно эта чехарда прекратилась – Рома выключил телевизор и в его комнате сделалось тихо. Я успокоился и минут пятнадцать после этого спокойно листал энциклопедию и разглядывал фотографии рыбок. Закончив смотреть книгу, я кинул ее на стол, полежал немного на спине, разглядывая календарь на двери, и надумал проверить, чем теперь мой братец занят. Больно подозрительным показалось мне спокойствие, творившееся за дверью. На Рому не похоже. Он ведь, когда дома торчит, и десяти минут не в состоянии прожить без телевизора.

Я встал, вышел в большую комнату и к своему удивлению не нашел в ней брата. Его и в кухне не оказалось. Тогда я, проходя по коридору, на всякий случай дернул дверь ванны и неожиданно увидал там Рому. Он, балда, дверь не закрыл как следует. У нас в ванной, чтобы дверь снаружи невозможно было открыть, требуется рычажок, который в центре ручки находится, на половину оборота повернуть. Не на оборот, а лишь на половину. Если этот рычажок на полный оборот проворачиваешь, замок опять оказывается отпертым. Но и когда на пол-оборота крутишь, всегда проверять следует, потому что стопор не каждый раз срабатывает. Это я замок сломал, сразу, как только нам дверь поставили. Роме, конечно, об этом невдомек было, а проверить, закрылся замок или нет, ума не хватило. Вот он и оконфузился.
Когда я распахнул дверь, то застал Рому врасплох. Он сидел на краю ванны со спущенными трусами, плотно зажимал ноги и испуганно пялился на меня. А на раковине журнальчик с голыми женщинами лежал. Я аж обомлел от Роминого вида. В первую секунду мне неудобно сделалось, что я вот так вот беспардонно вломился к нему. Даже сперва думал дверь захлопнуть. Но после быстро сообразил, что происходит, и продолжал себе преспокойненько стоять в проеме, разглядывая Рому в упор. А у братца такое жалкое лицо от страха случилось и язык, похоже, онемел от стыда, что он поначалу и слова вымолвить не мог, лишь заикался и мямлил что-то невразумительное.

– Ты, Никита, не подумай ничего неправильного... – сказал он после того как чуть-чуть оправился от потрясения.

Ха! Слыхали?! «Неправильного»! Я едва не рассмеялся от его слов.

– А я и не думаю ничего «неправильного», – говорю я ему хладнокровно. – Чего тут можно «неправильного» подумать? И думать нечего, так все ясно, Рома, как божий день.

– Ну, видишь. А говоришь, что не думаешь...

– А что я думаю? Как есть, так и думаю.

– Что как есть?

– Все как есть.

– Неправильно ты думаешь... – едва слышно пробормотал он.

Рома сидел на краю ванны, уставившись в пол, и окончательно сник. Ему даже не хватало храбрости, чтобы при мне подняться и натянуть на себя штаны. Он сконфуженно жался к раковине со спущенными трусами и пытался прикрыться футболкой. Обладатель рукопожатия мэра, елки! Я стоял, сверлил его взглядом и намеренно не уходил. Нельзя было такой подходящий момент упускать, иначе потом Рома непременно найдет способ, чтобы выкрутиться.

– Да брось ты, – говорю я спокойно, – ты же не знаешь, что я думаю.

– Догадываюсь...

– И догадываться нечего, – напустив на себя строгость, накинулся я на него, – слепому за сто верст видно, что ты тут выделываешь.

– Ничего я не выделываю, – опять промямлил он. Рома, хоть и старше меня был, и ростом выше, но сейчас таким ничтожно маленьким казался, будто малявка желторотая. И еще эта его бессмысленная железка под губой. Ну дела!

– Выделываешь-выделываешь, – опять проговорил я спокойным голосом, а сам чуть не корчусь от смешливых судорог. Еле стерпел, чтобы не расхохотаться. – Не знаю, – говорю, – может быть, у вас в «Лиге политиков» и принято баловаться с собою и в порядке вещей такие штуки выкидывать, может, даже вас там этому учат, а у нас подобные проделки, Ромка, позорными считаются. У нас пацаны над такими чудилами безжалостно насмехаются и шпыняют их, как им заблагорассудится. Прикинь, – продолжаю, – если и твои, и мои родители о том, что ты в ванной балуешься, прознают? Мой отец и твой отец? А?

– Откуда они узнают?

Ну, елки-палки! Ну, тупица!

– Как откуда?!

– Ты что, выдашь меня?

– Ну, ты сказал, Ромка!

– Не выдашь?

– Разве я похож на ябедника? – оскорбленно уставился я на него.

– Нет, конечно. Нет, ты что говоришь? Ты не как некоторые, – заискивающе произнес он.

Совсем сдурел, думаю, от перепуга, расхваливать меня принялся.

– Я же, Рома, не стану трезвонить на всю округу, что брат у меня – «дрочун» и «дергач».

– Не скажешь? – Рома с надеждой и благодарностью вытаращился на меня.

Я поразмыслил немного. Нарочно время тянул, чтобы он не подумал, что все ему так просто с рук сойдет.

– Я, понятно, не ябедник, Ромка, но врать тебе не стану – могу невзначай проговориться. Ты же знаешь, как такое бывает. Разойдешься, начнешь трепаться без умолку и вдруг – хоп! – из тебя вылетает что-нибудь секретное. Без всякого умысла. Со мною сколько раз аналогичные вещи случались. Вечно меня мой язык подводит. А с тобою такие оплошности происходили, Ром?

После моих слов Рома опять отчаялся. Он замолчал, начал беспрестанно гладить ладошкой голую коленку и как свихнувшийся все покачивался и покачивался вперед.

– Бывает с тобою такое? – снова спросил его я. Я решил окончательно доконать Рому. Правда, мне немного совестно было так с ним обходиться. Брат все-таки.

– Ты же вроде немногословный, мало разговариваешь? – наконец пролепетал он.

– Это я с тобою помалкиваю, Ромка, а с другими иногда знаешь, как расчешусь – не остановить. Сколько раз меня моя болтовня продавала. У тебя так же? Нет?

– Нет. Я никогда ничего лишнего не рассказываю.

Вот плут! Все у него просчитано.

– А я, представляешь, не такой осмотрительный, как ты. Ты надежный, на тебя, видишь, Ром, положиться можно. Если сказал – держишь слово. А я могу по недосмотру и трепануться. Например, что ты в ванной дергаешь. По глупости, Ром, не специально.

– Не рассказывай никому! – Рома, чуть не плача, поглядел на меня просительными глазами. – Не говори, а? Не скажешь?

Я подождал. Напустил на себя вид, будто сомневаюсь, какое решение принять.

– Не скажешь?

– Если ты даешь слово впредь подлянки мне не подкладывать, тогда не скажу, – ухмыльнулся я.

– Ничего я тебе не подкладываю.

– Даешь? – безжалостно надавил я. С моим братцем только так и нужно, по-другому нельзя.

– Да...

– Смотри, – говорю, а сам стою и удивляюсь своей твердости, – на себя пенять станешь. Я твои выкрутасы насквозь вижу. Чуть что, все-все про твою «Лигу дрочунов» узнают. Не отпереться будет. Только я об этом расскажу, родители по твоему лицу все тут же поймут, как ни отнекивайся.

Рома ничего не ответил. Я вышел и даже дверь в ванную оставил открытой. Для подкрепления своего положения. Конечно же, я не собирался никому докладываться про Рому. Еще не хватало! Ведь если бы я так поступил, я бы ничуть не лучше самого Ромы сделался. В такого же, как он, жука превратился б, а мне подобная репутация не нужна. Но Рома ведь об этом не догадывался. Он, наверное, полагал, что все люди на земле себя ведут так же, как он. Ну, здесь он ошибался. Каким бы Рома ни был пройдохой, а все ж как-никак братом мне приходился, и мне ничуть не улыбалось, чтобы кто-нибудь, хоть Олеся, хоть кто другой, узнал бы про Ромино поведение. Зато теперь я мог безбоязненно сигарету в его присутствии выкурить, пускай попробует выдать меня.

Весь вечер, до самого сна, Рома от меня не отходил. Ластился с разными подхалимажными разговорами и разные обещания раздавал. Как мне здорово будет, когда я в следующий раз к нему погостить приеду. Как мы с ним по разным увлекательным местам ходить станем. Задабривал меня всевозможными способами, а сам исподтишка караулил – выдам я его или нет. Но я и бровью не вел. Словно ничего не произошло. А утром Рома уже успокоился, осмелел и вел себя как прежде. Перестал таскаться веревочкой и поглядывать в мою сторону с противной преданностью в лице. Опять в нем всезнайство и высокомерие просвечивать начали.

После завтрака я все-таки проявил снисходительность и позвал его прогуляться. Маме с тетей Светой я сказал, что хочу сводить Рому в пиццерию, которая находилась в двух кварталах от нашего дома. Мама мое предложение приняла с радостной улыбкой. Она просияла, похвалила меня и выдала на развлечения денег. Рома особо на прогулку не рвался, но мама с тетей Светой на него навалились с уговорами и почти силком отправили вместе со мною.

Выйдя из дома, я его тут же предупредил:

– Мы сейчас сходим в одно местечко, но ты смотри, не вздумай об этом дома докладывать. Молчи. Если будут дознаваться, скажешь, что мы гуляли по городу и в пиццерии молочные коктейли дули. Помнишь, ты мне слово давал?

– Понял, понял, – замотал головой Рома.

Я поглядел на него внимательно – не врет ли.

– Пойдем, – говорю.

Про пиццу я так просто нашим родителям наплел, чтобы маму не настораживать. Я не собирался Рому развлекать, у меня одно-единственное намерение было – с Олесей поскорее повидаться. Поэтому, вывернув из-за угла на улицу, я сразу же направился к Серегиному дому.

Когда мы подошли к старой кирпичной пятиэтажке, я Роме велел:

– Подожди меня возле подъезда. Я поднимусь, друга навещу.

– Надолго? – полюбопытствовал Рома. – Может быть, возьмешь меня с собой? С другом познакомишь. А то я никого из твоих приятелей до сих пор не знаю, Никит. А в следующий раз, когда я к тебе приеду, у нас уже своя компания будет и нормалек.

«И нормалек»! Я чуть на землю не сел. Рома был неисправим.

– Нет, – отрезал я, – жди здесь.

Он изобразил на лице совершенное недовольство и обиженно отошел в сторону. А мне и дела не было. Я не обратил на его печальную физиономию никакого внимания, бегом поднялся на четвертый этаж, дважды вдавил закрашенную зеленой краской кнопку звонка и, справляясь с дыханием, прислушался. За дверью было тихо. Черт! Олеси точно нет дома. Он всегда сразу же открывает. Бывает, я не успею позвонить, только руку к звонку протяну, а он тут как тут, стоит на пороге и скалится мне во все зубы. Он говорит, что я топаю, точно стадо бегемотов, и меня уже с первого этажа слыхать. Врет Серега. Ничего я не топаю. Я бесшумно поднимаюсь. Наверное, он просто чувствует меня особым нюхом, тем самым нюхом, каким дикие животные в природе друг дружку издалека определяют.

Я опять звякнул. Ни гугу. Тогда я начал жать на звонок беспрерывно, до тех пор, пока не услышал, что в квартире зашаркали шаги. Дверь отперла Серегина прабабушка. Я громко поздоровался и спросил Олесю.

– Нету, сынок. Нету его, – щурясь на меня, сообщила баба Вера. – Рано он ушел, сынок. Куда – не ведаю. Отчет мне не делает.

Баба Вера нас всех «сынками» называла – и Серегу, и Гавроша, и меня. Очень она добрая была, дряхлая Олесина баушка, и всех подряд жалела. Я попрощался с нею и разочарованно скатился по лестнице вниз. Перед тем как выйти на улицу, я проверил наш с Серегой тайник, находившийся рядом с подвальной дверью в стенной дыре, сквозь которую проходили ржавые водяные трубы. В дыре я обнаружил полпачки сигарет и спички.

Когда я вышел, Рома павлином прогуливался перед подъездом, деловито засунув руки в карманы джинсов, и ежесекундно поправлял волосы. Я упал на лавочку и от расстройства тут же закурил. Рома изумленно вытаращился на меня и поднял брови вверх. Ну как же, такого он не ожидал. Он же домашний мальчик и примерный румба-чемпион. Только балуется с собою, правда. Я не обратил на его удивленный взгляд никакого внимания и, словно это было в порядке нормы, ловко извлек Олесиным приемом из кармана сигарету и протянул ее Роме.

– Будешь? – не моргнув глазом, осведомился я.

Потешно мне было наблюдать за тем, как он не решается закурить. Ему хотелось, я видел, но он не осмеливался. Наверное, боялся, что родители прознают, тогда его образ «родительской гордости» мигом растает. А как они проведают-то? Я ведь тоже курю. Балда! Мне в отличие от него бояться нечего было. Если что – одним упреком больше, одним меньше, какая разница, вот я и дымил.

– Навестил друга? Пойдем теперь, – с нарочитой суровостью произнес он, так и не решившись взять сигарету. Наверное, он подобный тон избрал, чтобы хоть немного восстановить свое утраченное положение.

– Нет, не пойдем. Ждать будем, – холодно откликнулся я, – садись давай.

– Долго?

– Долго. Пока не стемнеет.

Рома хотел сначала возразить, затем, вздохнув, опустился на лавочку и шумно засопел. Я сделал вид, что не замечаю его сопения. Пусть хоть засопится, ежели желает. Я сидел и хладнокровно курил. Я размышлял, что мне дальше предпринять, как поступить. Ждать Олесю смысла не было. Раз он ушел – все, до вечера как минимум. На дачу Рому я с собой не возьму и домой возвращаться – не улыбалось. Ну, тоска!

– Пойдем в пиццерию, – живо скомандовал я, выбрасывая окурок, – деньги есть. Мне на тебя выделили.

Рома без желания подчинился и поплелся за мною.

В пиццерии, которая находилась на первом этаже супермаркета, я выбрал столик в самом укромном углу. Удобное местечко, и за посетителями наблюдать – любо-дорого. Весь зал как на ладони, башкой крутить не нужно. Я оставил Рому охранять места и пошел за коктейлями и пиццей. Не успели мы расположиться за столиком и осмотреться как следует, как к нам, откуда ни возьмись, подскочила Катька Сапожникова с подружкой. Они, оказывается, прохлаждались у стены напротив, под искусственным деревом, а когда я рассчитывался возле кассы, увидали меня.

– Никита, мы к вам сядем, – заявила Катька, опустившись на сиденье между мной и Ромой, – нам одним скучновато. Не знаем, чем заняться.

– Конечно, конечно, – заторопился Рома, разглядывая девчонок с блеском в глазах. Он поспешно отодвинул свой стул, давая им возможность пройти.

Не переношу такое его поведение. Я вовсе был не против, чтобы Катька с подружкой провели с нами время, наоборот, я даже обрадовался – хоть не придется в одиночку с Ромой страдать. Я взбунтовался по другой причине: не нравится мне, когда мой братец все единолично решает, не посоветовавшись. Самовольно распорядился, будто он здесь главный. Катька же ко мне обратилась, а не к нему. Я гневно зыркнул на Рому, но он словно и не заметил моего сердитого взгляда. Состроил масляное личико и приосанился весь. Он мгновенно перезнакомился с девчонками и представил меня Марине – Катькиной подружке. В общем, вошел в обычную свою роль. В роль румба-чемпиона. Ладно, думаю, голубчик, веди себя пристойно, иначе я быстренько тебе вчерашнее происшествие припомню.

Катька – девчонка хорошая, ладненькая вся и симпатичная. И по характеру она не заносчивая и нисколько не воображала по сравнению с некоторыми. Простая и общительная. Я в нее даже одно время влюблялся. Давно, в детстве. Правда, она немного наивная и жеманная, но такие вещи, как жеманность, видимо, большинству девчонок свойственны. Я предполагаю, что это качество у женщин изначально в голове заложено, от природы. И еще у Катьки характер легкомысленный, неразборчивый. Она водится с кем попало, то с одним заигрывает, то с другим путается. Даже с отпетыми ловчилами, в которых и стоящего ничего нет, и то вьются. Девчонки, они точно слепые, будто не видят, с кем шашни крутят. Порою смотришь – девчонка вроде бы и славная, и воспитанная, и не глупая вовсе, не бестия, в общем, как некоторые бывают, а с таким прохиндеем свяжется, что диву даешься. Вот и Катька не лучше. Может, девчонкам хочется, чтобы на них все на свете внимание проявляли? Без разницы, кто? Зачем им это нужно, мне лично непонятно.

А Катькину подругу, Марину, я впервые в жизни видел. Не знаю, сколько лет ей было, но выглядела она постарше Катьки. Ненамного, может быть, ей столько же, сколько и Роме лет было, но все равно она смотрелась старше нас всех. Марина была стройной и очень милой. У нее были прямые русые волосы, спускавшиеся ниже плеч, высокий лоб и настоящая женская грудь. У Катьки грудь меньше была. И ни у одной девчонки в нашем классе не было такой большой груди, как у Марины. На Катьке и Марине были надеты обтягивающие майки, поэтому я их прелести сумел отлично разглядеть.

Первые минуты Марина с интересом стреляла глазами на меня и Рому. Наклоняясь к столу, она молча тянула через соломинку колу и то и дело привычно закладывала за ухо выпавшую прядь. Чрезвычайно кокетливо она это совершала и очень ловко. Из-за того, что наш стол находился в углу, она сидела ко мне так близко, что иногда нечаянно касалась бедром моей ноги. Меня это здорово волновало. Всякий раз сладкий жар прокатывался по всему телу, и сердце от возбуждения начинало по-сумасшедшему молотить. Можно было бы, конечно, убрать ногу, но я упорно не отводил ее. Наоборот, мне хотелось придвинуться к Марине еще теснее, чтобы постоянно чувствовать ее бедро. Так неимоверно хотелось, что сил не было, но я не решался. Даже на миллиметр придвинуться не мог. Меня будто цепями приковали к тому месту, где я сидел. А Марина словно и не замечала наших касаний, точно для нее это было обыкновенным делом – обжигать рядом сидящего с ней человека своим мягким бедром. Или, может быть, делала вид, что не замечала? Я же ни о чем другом думать не мог. Прямо мука невероятная. Наконец Марина все же допила свою нескончаемую колу и, отвалившись на спинку стула, прекратила ко мне прислоняться.

– Скажи, пожалуйста, больно эту штучку вставлять? – спросила она у Ромы, указав пальцем на его уродливую серьгу.

– Ты знаешь, это зависит от нескольких обстоятельств, – принялся выпендриваться мой братец. Наверное, так умно разговаривать его научили в его расчудесной «Лиге». Он с хрустом вывернул себе несколько суставов и, демонстрируя серьгу Марине, надавил изнутри языком и выпятил вперед нижнюю губу. Ну, натуральный шимпанзе, да и только!

– От каких?

– Во-первых, от того, в каком месте ты прокалываешь. Во-вторых, кто делает пирсинг, профессиональный мастер или так, любитель. В-третьих, высокий у тебя болевой порог или нет...

– Болевой порог? – перебила Рому Катька, тыча соломинкой в дно пустого бумажного стакана. – Как это?

– Это, девочки, означает, – важно принялся растолковывать он, – до какого предела человек боль вынести способен. Что-то вроде личного показателя мужества.

Еще бы, скосился я на него. Пошло-поехало. Понесло Рому в дали.

– Я так и думала, – кивнула Катька.

Ну-ну. Давайте, давайте. Я немного успокоился после Марининых прикосновений и в два глотка прикончил остатки своего молочного коктейля.

– У меня, между прочим, – продолжил Рома, – очень высокий болевой порог. Я боль долго терплю. Даже мастер по пирсингу и тот поразился моей силе воле. Кровь из меня фонтаном хлестала, он чуть сам со стула в обморок не рухнул, а мне хоть бы хны.

– Неужели фонтаном? – с ужасом уставилась на него Катька. Она даже соломинку на время в покое оставила, прекратив бразгаться ею в стакане. Распахнув во всю ширь глаза, Катька не сводила взгляда с моего братца. Я же говорю – дуреха наивная.

– Самым натуральным образом, – кивнул Рома, довольный произведенным эффектом. – Мастеру весь халат с ног до головы забрызгало моей кровью, а я даже не шелохнулся, девочки. Чувствуете?

– Как же ты все это вынес?

– Бедненький, – подхватила Марина.

И эта туда же! Что они, сговорились, что ли? Он же им нагло заливает. Или все девчонки такие глупые, поражался я, слушая их наивное лепетание.

– Очень больно, да? Я бы ни за что не смогла.

– Я тоже. Я крови жутко боюсь.

– Да не, мне нормалёк, – Рома погладил пальцем металлический пупырышек, – я же не мозгляк какой-нибудь.

– И ты нисколечки не испугался? – не унималась Катька.

– А чего пугаться? Ничего особенного. И похуже случалось, девочки, да я пережил.

– Молодец.

– Бесстрашный, – поддакнула Марина.

– Я с детства на боль внимания не обращаю, – Рома вовсю разошелся, польщенный их отзывами. – Силой воли отключаю ощущения и нормалек, – он выпрямился, расправил узкую грудь и обвел величественным взглядом зал.

– Можно потрогать? – попросила Катька.

– Пожалуйста, – Рома подался к ней, склонившись над столиком. Чуть бокалы не опрокинул, хвастун. Катька пощупала пальчиками серьгу и восторженно засмеялась.

– Я тоже хочу, – встрепенулась следом за ней Марина.

– А я нет, – глухо пробормотал я. Откинувшись на спинку стула, я положил ладони на кромку стола и сидел не шелохнувшись. Рома пропустил мой едкий возглас мимо ушей.

– Тебе что, не хочется или ты уже трогал?

– Не, не хочется. Я не могу в толк взять: для чего эта железка нужна нормальному человеку? – ответил я Марине.

– Как для чего?! Украшение. Красиво же, – Катька с искренним изумлением посмотрела в мою сторону и еще раз пощупала отливающую сизым блеском бусину.

– А... – протянул я, – тогда понятно.

– Если так больно, я не буду себе пирсинг делать, – глядя на Катьку, деловито сообщила Марина.

– А я не знаю, может, потом, попозже как-нибудь.

– Погодите-ка, разве, когда прокалывают, перед этим не замораживают? – вдруг спохватилась Марина. Она подалась в сторону Ромы, и ее грудь коснулась стола в нескольких сантиметрах от моей руки. Меня с ног до головы огнем обдало, и я весь напрягся. – Мне говорили, что кожу замораживают и нисколечко не больно.

О чем же она раньше думала, неясно! От Роминого обаяния у нее все в голове заклинило, что ли, недоумевал про себя я.

Марина с Катькой вопросительно уставились на моего брата. Но не тут-то было – его поймали на вранье, а он и глазом не повел, мошенник.

– Можно, конечно, попросить, чтобы перед прокалыванием тебе обезболили, – без желания в голосе уклончиво сказал он, – но это для мозгляков. Лично я отказался от заморозки. Я считаю, что нужно самостоятельно боль преодолевать. Преодолевая боль, выносливее становишься.

После этого Рома как бы от нечего делать вынул из кармана сотовый телефон и взялся вертеть его в руках. Ему тетя Света недавно модный телефон подарила, и он при каждом удобном случае щеголял им направо-налево. Дома надоел с ним, еще и тут его вытащил. Катька с Мариной тоже мгновенно свои мобильники извлекли и принялись наперебой хвастать друг перед дружкой картинками и мелодиями. Помешались они, что ли, с этими телефонами? Лично мне сотовый ни к чему был. Мне мама сколько раз его навеливала, но я ж не дурак. С мобильным мне совсем никуда не скрыться будет, на прочной привязи окажусь. Мама возьмется по десять раз на дню названивать и отчет от меня требовать. Нет уж – дудки. Не нужен мне телефон. Одно показушество этот мобильник и всего лишь.

Дальше Рома принялся демонстрировать девчонкам фотографии, которые имелись у него в сотовом, попутно рассказывая про танцевальную школу и «Лигу молодых политиков». Катька беспрерывно ахала от восхищения и упоенно заглядывала Роме в лицо: «Классно! Костюмы у вас такие здоровские, и вы все такие стройные, красивые!» Марина тоже не отставала от нее – внимала Роминым байкам, развесив уши. Паскудство сплошное, елки. Я стал на них по-серьезному злиться. Что они, совсем безголовые, или как?

– Рома, а румбу очень сложно танцевать? – поинтересовалась Марина.

– Мне легко. Румба – мой любимый танец.

– Еще бы не легко, – подговорилась Катька, – ты, наверное, много лет танцами занимаешься.

– С третьего класса.

– Ничегошеньки! – опять восхитилась Катька.

– Наверняка ты один из лучших, – предположила Марина.

– Ну да, – скорчив скромное лицо, подтвердил Рома. – Есть, конечно, еще двое перспективных ребят, но у них румба так себе. Больше на пляски дикарей смахивает. Техники им не хватает. Мало работают, да и чувства в движениях отсутствуют.

– А в «Лиге молодых политиков» вы чем занимаетесь?

– Разным. Собрания проводим, учимся аргументированно доказывать правоту собственных взглядов, дискутируем, пишем рефераты. Недавно, например, с мэром встречались. Беседовали за чаем о проблемах нашего города.

Катька с Мариной просто обалдели от Роминых слов. Видно, так гладко никто из их приятелей не болтал. Мне сделалось невмоготу слушать их треп, и я, улучив момент, громко выдал:

– А я знаю пацана, который за три дня весь «Тихий Дон» прочитал. От первой до последней строчки.

Рома снисходительно глянул на меня, но смолчал, снова принялся телефон крутить. Делал вид, будто бы его вокруг ничего не интересует, кроме его новомодного мобильника. Изобразив безучастное лицо, он терпеливо ждал, когда почитательницы его разнообразных талантов опять обратят на него взоры и примутся умолять, чтобы он еще что-нибудь поведал им о такой его удивительной жизни. «Наверное, помешал я их светской беседе», – решил я.

– Ну и что, подумаешь, – Катька посмотрела на меня непонимающе и хмыкнула.

– И еще, – говорю я, а сам чувствую, ожесточаться начинаю от их всеобщей тупости, – он молиться умеет.

– Ну и что, – снова произнесла Катька и опять на Рому уставилась, как на невидаль какую. Принялась ждать, чего он ей еще наплетет.

– Как «ну и что»? Как «ну и что»? Кто-нибудь из вас умеет молиться? – враз задохнувшись, возмутился я. – По-настоящему?

Катька с Мариной с недоумением поглядели друг на дружку. По их растерянным лицам я видел, что они не могли понять, о чем я сейчас толкую. Рома тоже притих, замолчал в тряпочку. Молиться – это не дискутировать вам, не воду попусту с трибуны лить, думаю, это такая тайна, что, как мой дед выражается, «не каждому с первого глотка понятна».

– А он умеет, – негромко, сквозь сжатые губы, подытожил я.

– Кто это он? Как зовут твоего знакомого?

– Неважно, пацан обычный.

– Ну и что, – возразила Катька, – зато он румбу не танцует.

Я ничего не ответил ей, а у меня ведь было что возразить Катьке. А не сказал я ей ничего потому, что к нам подскочила официантка и взялась собирать на поднос грязные бокалы и бумажную посуду из-под пиццы и колы. Марина отстранилась, давая официантке место, и опять так плотно прижалась ко мне своей горячей ляжкой, что я тут же потерял интерес к спору с Катькой. В голове словно заклинило. Катька опять пристала к Роме с расспросами, а я о Марине только и думал. Она была в короткой юбочке, и ее голая нога отлично ощущалась сквозь тонкую ткань моих спортивных брюк. Наваждение, одним словом. Марина сидела и, похоже, даже не помышляла отодвигаться от меня, даже после того как официантка отошла от столика, она продолжала держать ногу как прежде.

– Пойдемте погуляем, – немного погодя предложила Катька.

– А что, разве глинтвейн пить не будем? – осведомился я, подражая Роминым интонациям.

До тех пор, пока Маринино бедро было плотно прижато к моей ноге, мне никуда уходить не хотелось. У меня в голове различные мысли стали рождаться на ее счет. Теперь она мне казалась настолько замечательной и милой, настолько ласковой и чуткой, что в нее бы я запросто смог бы влюбиться. Она не Катька. Сразу видно, что сообразительная и понимания в ней больше, чем в Сапожниковой. К тому же Марина старше, а значит, должна смелее себя с молодыми людьми вести. У нас в классе девчонки ведь все глупые и недалекие. А мне давно уже взрослые девушки нравятся, ну и женщины молодые, конечно. Такие, как наша дачная соседка, Татьяна Николаевна. Только я их чуть-чуть стесняюсь. Не знаю, как с ними обходиться. О каких вещах разговор заводить и все прочее. А Марина, если разобраться, вообще-то неплохая. Ну и что, что она Рому чуть ли не с открытым ртом слушала, это не ее вина, девчонки, они доверчивые создания, а такие типы, как Рома, покупают их на мякине.

– Какой глинтвейн? – удивленно спросила Катька.

– Как какой? Тот, что здесь готовят. Горячий, он еще корицей пахнет.

– Ты чего? Нам же его не продадут, – Катька убрала в сумочку телефон и поучительным тоном объяснила мне: – Глинтвейн – это подогретое вино. 
Ха! Будто я не знаю.

– Роме продадут, – говорю, – правда, у него от глинтвейна противная сыпь на щеках и руках густо выходит. Нас дома тут же застукают. Но ничего, мы можем без него выпить. Втроем.
Рома с ненавистью посмотрел в мою сторону, делая вид, что не обратил внимания на мою реплику.

– И ему не продадут, – стояла на своем Катька. Очень серьезно она об этом сказала. Я поразился. Она, кажется, и не поняла, что я придуриваюсь.

– А вот моему знакомому пацану точно бы продали, – сказал я, – сто пятьдесят процентов. Даже триста процентов. Тому, который за три дня «Тихий Дон» прочел.

– Пойдемте гулять, – не выдержала Марина нашего с Катькой препирания.

– Отличная идейка, – Рома тут же вскочил и, тряся ногами, точно кошка, которая ненароком угодила в лужу, взялся расправлять сбившиеся штанины. Он спешил поскорее выбраться наружу, пока я опять про глинтвейн не принялся разглагольствовать.

За Ромой поднялись и девчонки. А я сидел как ни в чем не бывало и постукивал по краю стола пальцами. Я намеренно время тянул. Они давно уже были готовы – Рома джинсы в порядок привел, девчонки сумочки на плечи нацепили, а я все сидел не шелохнувшись. Вся троица в нетерпении уставилась на меня.

– Ты идешь, Никита, или остаешься? – спросила Катька.

– Вы идите, – говорю, – я скоро. Мне необходимо обдумать тут кое-что. Подождите меня на улице, я быстренько.

Не мог я подняться при них в таком состоянии, потому и волынил время. У меня штаны от возбуждения бугром топорщились. Со мною в этом плане последнее время постоянно различные неловкости случаются. Ни с того ни с сего в школе, например, или в автобусе может подобная сексуальная лихорадка нахлынуть и несколько минут не отступать. Спасения прямо нет. Ни в какую не справиться. А оттого что Марина об меня десять минут беспрестанно терлась, от этого я тем более весь зажегся. Ну, куда я пойду в таком виде?

– Идите, идите, – настаивал я, – я сейчас, быстренько.

В конце концов я все же выпроводил их, и они оставили меня одного. Несколько минут я пытался отвлечься, чтобы сбить возбуждение, но у меня ни черта не выходило. Я продолжал чувствовать Маринино бедро, точно она до сих пор тесно ко мне прижималась. Прямо колдовство, да и только. Так и не сумев успокоиться, я кое-как расправил штаны, выпустил сверху футболку и побежал их догонять.

Мы шатались по городу часа три, если не больше, потом зашли в университетский сквер и просидели на скамейке под деревьями еще с полчаса. Рома трещал без умолку – поговорить он мастер номер один – и травил плоские анекдотики. Большинство были совсем не остроумные, но девчонки, в отличие от меня, после каждой его шутки хохотали, как куклы заведенные. Затем Марина с Катькой резко засобирались. Выяснилось, что им куда-то очень срочно требовалось идти. Они предложили встретиться на следующий день, однако я мигом их энтузиазм погасил, сказал, что ничего из этого не выйдет – Рома уезжает. Катька страшно расстроилась, а вот по Марининому лицу я не заметил, чтобы она из-за отъезда братца так уж сильно огорчилась. Мне это чрезвычайно понравилось. Девчонкам я предложил как-нибудь на роликах покататься или на пляж выбраться – позагорать, покупаться. Жарища же стоит нешуточная, говорю. Марина тотчас со мною согласилась, ответила, что было бы замечательно. Но я про пляж так, несерьезно брякнул, больше для того, чтобы Сапожникову успокоить (на роликах, насколько мне было известно, она вообще гонять не умела). Не переношу я, если у девчонки опечаленный вид. Начинаю почему-то чувствовать себя виноватым.

Когда мы уже собрались расходиться, Катька улучила момент, чтобы Рома с Мариной не смогли ее услышать, и неожиданно попросила меня:

– Никита, брат у тебя такой классный. Такой здоровский, такой интересный. В следующий раз, когда он приедет, ты обязательно мне сообщи. Погуляем вместе. Хорошо?

– У меня твоего телефона нету, – буркнул я.

– У Ромы есть. Я ему записала, – сообщила Катька.

И когда успела?! У меня от ее просьбы, от всех ее «здоровский» и «классный» чуть скулы судорогой не своротило. Я ничего ей не сказал, лишь молча кивнул головой и, не дожидаясь окончания прощальных Роминых речей, зашагал в направлении дома.


 

5. «Тест на отношение к людям»


– Сына, а, сына. Ты не видел, куда у нас лекарства задевались? – слабым голосом позвала Олесина мать. Она зашла на кухню, где мы с Серегой, сидя на старых расхлябанных табуретах, пили чай, положила руку мне на голову и легонечко погладила волосы пальцами.

Тетя Лена худая, сутулая и вся какая-то пожухлая. И руки, и шея, и лицо у нее были выцветшими. Даже короткие крашеные волосы и те выглядели как-то линяло. Откровенно сказать, неприятно мне было смотреть на тетю Лену, хоть она и Олесина мама была. Кто его знает, почему так? Мне и самому было стыдно за себя оттого, что я таким неуважительным образом к ней относился, но ничего поделать я с этим не мог, хоть по башке меня колоти. Тепла в Олесиной маме не ощущалось. Одна неуютная холодность и безжизненная пустота от нее исходили, будто внутри сопревшей брошенной дачи во время дождя находишься. Вот она погладила меня по голове, а у меня никаких приятных чувств: точно сырой осенний ветер обдал. Если холодной сыростью веет, то где их взять-то, хорошие чувства, а?

Тетя Лена стояла рядом со мною и все время куталась в просторную рябую кофту на пуговицах, словно ей самой тоже было страшно зябко и она никак не могла согреться.

– Нет, не видел, – откликнулся Олеся, – спроси у баушки.

– Я спрашивала, сына, она не помнит. У меня голова болит – спасу нет. Может, заболеваю? Иди-ка, поищи.

– Мы уходим, мам. Нам некогда. Сама найдешь.

– Вот как он с матерью, Никитка. Видишь? Ты посмотри, посмотри, как он разговаривает. Нет чтоб помочь. Где залезешь на него, там он и скинет тебя.

Я отмолчался, ничего не ответил. Потому что не знал, что ей сказать. Вернее, знал, но мои мысли с тети Лениными наверняка бы не сошлись. Она рассчитывала, что я с ней соглашусь, начну поддакивать, а я был не согласен. Я имел свои думки и об Олесе, и о ней самой. И о нашей с Серегой дружбе, и об их жизни, так что лучше мне было не ввязываться в эту катавасию. Ничего путного бы не получилось.

– Ну, как у тебя, Никитка, дела в школе? – вяло поинтересовалась тетя Лена.

– Сейчас лето, мам, в школу не ходят, – нехотя ответил за меня Серега.

– Знаю, – вспылила вдруг тетя Лена. – Что, думаешь, мать у тебя совсем чокнулась, не помнит, когда в школу ходят?

Серега умолк, принялся спешно допивать из кружки.

– Все в порядке у меня в школе, тетя Лена, – сказал я. Намеренно я встрял в их разговор, чтобы она окончательно не разошлась и не заспорила с Серегой из-за ерунды. Есть у нее такое в характере. Привязывается к какому-нибудь пустячку ни с того ни с сего и принимается сама себя распалять, пока на всю катушку не разойдется. Я заметил, Олеся и так уже нервничать начал. Он всегда в присутствии своей матери ужасно дерганым становится, без разницы, трезвая тетя Лена или нет.

– Вот и умница, – Олесина мама опять погладила меня по волосам. – А наш брошенка закинул учебу. Не желает в школу ходить. Растет недоучкой.

– Да он больше моего знает, тетя Лена, – вступился я за Олесю. – Серега вон сколько книг разных прочитал. У нас в классе никто с ним не сравнится.

– Книжки книжками, а в школу надо ходить, – наставительным тоном возразила она.

Я смолчал. Тут уж она была права. Здесь я был с нею на все сто согласен.

– Допил чай? Все, пойдем, – заторопил меня Олеся.

Я поставил на стол кружку, и мы, к Серегиному облегчению, двинули в прихожую обуваться. В большой комнате на старом диване сидела баба Вера в зеленом байковом халате и в длинных шерстяных носках, которые доходили ей чуть ли не до колен. Ноги у бабы Веры были белые, дряблые и невозможно жалкие. Тонюсенькие, прямо как веточки. Сразу видно, что немощные и больные. Когда мы проходили мимо проема комнаты, Олесина прабабушка проводила нас задумчивыми водянистыми глазами, беззвучно пошевелив губами.

Тетя Лена осталась в кухне. Она взялась открывать навесные железные ящики и оглушительно греметь посудой. Я натянул кроссовки и думал с нею попрощаться, но она не вышла нас провожать, поэтому мы ушли без «досвиданий».

– Чего ты с ней так? – спросил я Олесю, после того как мы выскочили из подъезда на воздух.

– Не приставай, Наглый, – отмахнулся Серега. – Трезвая она спокойная и покладистая, а как выпьет да пойдет по своим ухажерам шляться... Невмоготу уже... Позавчера баушку по голове кулаком стукнула. С собственным психом пособиться не может. Ладно, я дома был... Не приставай, хорошо? Потопали к Гаврошу.

Я ничего не сказал, не стал больше к Сереге привязываться, ему, как видно, и без меня тошно было. Я вытянул из пачки пластинку жвачки и протянул Олесе. Мы направились через дворы, потом вывернули на оживленную улицу. Солнце жарило вовсю, оно скакало по фасадам и крышам домов огненными обезьянами и в окнах гримасничало. Будто лето и не заканчивалось, словно оно еще минимум месяц-полтора собиралось верховодить в наших краях. Обычно в эту пору так знойно уже никогда не бывает, у нас ведь не юг, а тут на тебе – солнце печет какую неделю и не думает успокаиваться. Вообще-то меня подобный расклад устраивал. Красотища. Я лето люблю, еще и на пляж можно было запросто наведаться. Я оттянул ворот футболки и подул себе на взмокшую грудь. Приятно сделалось.

По дороге Серега рассказал мне о том, что произошло за то время, пока я с ним и с Пашкой не виделся. Оказывается, Гаврош деньги для поездки к своей тетке карточным способом добывать взялся. Он забросил посещать рынок и теперь почти каждый день резался со знакомыми мужиками в «очко». Сегодня он собирался играть с ними в четвертый, последний раз.

– Пашка у них уже почти четыре тысячи выиграл. Смотри, – Олеся опасливо высунул из кармана штанов пачку денег и продемонстрировал ее мне.

– Ух ты! – восхитился я.

– То-то. Гаврош у нас, оказывается, спец в этом вопросе, – несколько озабоченно пояснил Олеся, – поднаторел у себя в детдоме, сейчас высший уровень демонстрирует.

– А это не опасно, Олесь? – встревожился я. – Мужикам же не понравится, что Гаврош их обувает. Они мужики, а он как-никак пацан недозрелый.

– И я про то же. Я его вообще играть не пускал. Едва не разодрались с ним, – неожиданно разволновался Серега. – Я же понимаю, в карты на деньги резаться – это ж не шутки. Да Гаврош настырный, не мне тебе рассказывать. Талдычит свое: тетку разыскивать, Олеся, денег надо да тетку разыскивать, Олеся, денег надо... – изменив голос, передразнил Серега Пашку. – Тут он, понятное дело, прав, Наглый.

«Помощницей» на розыски много не насобираешь. Уломал меня все ж-таки, пообещался, что сегодня в последний раз перекинется. Он там с одним мужиком в основном рубится. Вчера Пашка нарочно продул ему две с половиной штуки, чтобы его не напружинивать и сегодня в два раза больше взять.

– Что за мужики, Олесь?

– Да вроде ничего. Знахари, что ли, или экстрасенсы. Лет по сорок. Двое их. Тот, который с Пашкой дуется, на рынке раньше продавцом в палатке работал, поэтому Гаврош с ним и знаком, а теперь он колдовать устроился. Снадобья различные на дому продает, еще чего-то там. В общем, все болячки лечит и будущее предсказывает. Короче, муть разная.

– Будущее видит, а Гаврошу проигрывает? – поразился я. – Он же должен карты насквозь читать.

– Ты что? – изумленно уставился на меня Серега. – Не понимаешь? Жульничество это, Никитос, чистой воды. Какие они экстрасенсы? Так, дурят наивных теток, которые к ним от безделья гадать ходят.

– Ты был у них?

– Был разочек. Чего он с Пашкой связался, не пойму? – Серега дернул плечами. – Наверное, сперва от нечего делать с ним сыграл, а после, когда его Гаврош обделал, он в раж вошел, – предположил Олеся. – Денег у него, кажется, хватает, для него проигрыш – копейки, а как в азарт войдет – кипятится, пыхтит и краснеет, будто корову проигрывает.

– Значит, нормальный типчик?

– Кто его знает, Никит. Корыстный он, хотя с виду сразу и не скажешь. Улыбочки, шуточки, чаем с конфетами без конца угощает, а у самого в глазах колючки черные. Гаврош мне вчера специально деньги отдал, чтобы у него повод был из игры выйти. Будто кончились наличные и не на что больше играть. Ну, вроде, чтобы причина была уйти.

Я кивнул, мол, ясно и выплюнул под ноги надоевшую жвачку – жарко, во рту слиплось.

Вскоре мы подошли к городскому парку, а поравнявшись с центральным входом, завернули в него. По главной аллее дотопали до круглой заасфальтированной площадки и бухнулись на скамейку под кривой березой. Олеся договорился с Пашкой здесь встретиться в три часа дня, чтобы деньги ему передать. Мы оглядели все кругом внимательно, но Гавроша нигде не заметили. Пашка как пить дать опаздывал. Нам спешить было некуда, поэтому мы развалились на неудобном, жестком сиденье и начали от нечего делать глазеть по сторонам.

Вокруг площадки на скамейках расположились обнимающиеся парочки и девицы различных возрастов. Еще было несколько женщин с детскими колясками и пара древних стариков. Женщины со старичками либо читали глянцевые журналы, либо просто, как и мы, любопытничали по сторонам. Рядом с нашей скамейкой стояла заваленная пустыми пивными банками урна и много всякого мусора валялось на земле. Зрелище, конечно, не высший сорт. Что говорить – невезуха. Вечно поблизости с нами либо высокомерные субъекты оказываются, которые так и норовят нам побольше наставлений выдать, либо пивные банки навалены. Нам с Серегой было лень пересаживаться. К тому же солнце лупило – караул! А под березой мы были хоть в какой-то тени, поэтому мы так и остались сидеть рядом с переполненной урной.

– Смотри, – Олеся толкнул меня плечом и показал култышкой вправо.

Я повернул голову в том направлении, куда он ткнул культей, и увидал на соседней скамейке двух девчонок лет восемнадцати-девятнадцати. Они курили тонкие, показушные сигареты и со скучными лицами дули пиво. Накрашены они были так жирно, что казалось, будто девицы или вышли на тропу войны, или кого-то напугать замыслили. По мне так лучше бы девчонки вообще не красились, чем вот так вот мазаться. Ведь те, что красивые и миленькие, они и без модных этих штучек милыми и славными остаются, а которые страшные и неврастенички разные – им никакие искусные ухищрения не помогут. Вот как я считаю. А то некоторые намалюют на своем лице чудовищных каракуль – смотреть невыносимо становится. Они-то, понятно, полагают, что будто бы в писаных красавиц превратились, в нежнейших и очаровательных существ, думают, что вмиг неподражаемыми сделались. Им же главное что – им главное нос задрать и попижонить. Нет, я так мыслю – лучше бы девчонки на свои повадки и на свой характер побольше внимания обращали, а не на пижонское показушество. А то вон сидят пиво дузят и наверняка считают, что они наипервейшие красавицы.

Я изучил соседок и отвернулся. Ничего примечательного, как я и предполагал. Я вытянул ноги и стал глядеть перед собой вдаль, на редкие толстобокие облака, что тянулись над густыми кронами деревьев. Я пытался представить город, где живет Пашкина тетка. Старался представить ее дом. Я почти совсем позабыл про парк и девчонок, но тут Олеся снова толкнул меня в левое плечо.

– Чего? – очнувшись, я возмущенно уставился на него. – Прекращай пихаться, заимел моду.

– Подойди к ним, Никит, – тихим голосом предложил Серега.

– Зачем?

– Как зачем? «Тест на отношение к людям» устроим. Я же на скамейке за тобой сижу, они меня не видели.

Мы недавно, прямо перед Роминым приездом, развлечение себе одно придумали, «Тестом на отношение к людям» назвали. Вернее, этот прием Олеся изобрел. Специально, чтобы от своих страхов избавляться. От тех страхов, которые у него из-за его внешности перед девчонками последнее время часто проявляться стали. Видно, они его уже до ручки довели, эти его комплексы. Опостылело ему в присутствии девушек постоянную неуверенность испытывать. Он же, кроме меня и Гавроша, мало с кем общается. С пацанами якшаться – это один коленкор, а с девчонками разговоры вести – совсем ведь другое дело. Вот Олеся и придумал тренировать себя подобным образом. Клин клином вышибать. И заодно у нас лишняя возможность появилась над девчонками подтрунивать.

Смысл нашего развлечения был нехитрый – кто кого переглядит. Олеся девчонку или она его. Только у наших переглядок в отличие от обычных одна особенность имелась. Проигрывал не тот, кто первым сморгнет, а тот, кто чужого взгляда не выдержит – глаза опустит или в сторону их уведет. Для этого мы решили самых что ни на есть задавалистых фиф себе выбирать. Правда, свою придумку мы пока еще ни на ком опробовать не успели, потому что в тот день, когда Серега меня в нее посвятил, он так и не смог на эксперимент отважиться. Он долго настраивался, собирался с духом, потом мы девчонку почти час выбирали, а в последний момент Олеся все же отказался. Не смог-таки своего стеснения преодолеть. Сейчас же он, видимо, повторить свою попытку надумал.

– Да ну их, Олеся, – попытался отнекаться я. Не было у меня настроения сегодня в гляделки играть.

– Иди.

– Отвяжись, не хочу.

– Дрейфишь, Наглый? – задиристо поинтересовался Серега.

– Как же, не хватало еще. Было б перед кем.

– Подойди тогда.

– Сейчас Гаврош припрется. Прокараулим.

– Не прокараулим.

Я молчал.

– Я уже настроился, а ты трусишь, – упрекнул меня Серега.

– Не трушу, Олесь. Не заведешь ты меня таким способом, не старайся.

– Подойди, Никит. Делать все равно нечего, – примирительным тоном попросил он.

– Ну ладно, – нехотя согласился я.

– На, держи, – Серега засуетился, вынимая из кармана деньги, – возьми сотню. На меньшее они не клюнут, а больше денег положить пожалеют.

Я выбрал из сложенной вдвое пачки сто рублей, недовольно покосился на Олесю и поплелся к соседней скамейке.

– Привет, – сказал я, подойдя к девчонкам.

Девицы уставились на меня так, точно я к ним не ногами пришел, а подлетел на перламутровых крыльях. У обеих на лице бестолковое выражение образовалось и вопрос в глазах застыл. С виду они были одинаковые, словно сестры, высокие и немного толстые – от пива, наверное. Каштановые волосы до плеч, помада одного, неопределенного цвета и у каждой по две серьги в левом ухе. Они обе были в узких голубых джинсах и настолько коротких топиках, желтом и розовом, что пупы повываливались наружу. Та, которая была в желтой майке, показалась мне характером получше, а вторая – так себе.

Изучив вблизи девчонок, я мгновенно определил – девицы наверняка высокомерные зазнайки и воображалы. Иначе для чего хорошим девчонкам пить и курить на людях? Мы с Олесей и то сидим не дымим, а мужчины ведь в сравнении с девушками по своей природе более грубые существа. К примеру, выругаюсь я грязно – это еще куда ни шло, а выругается таким же словечком девчонка – с ней после этого и разговаривать не захочется. Нет, слепому понятно, что эти девицы любят повыпендриваться. У меня на подобных особ острый нюх. Я даже хохотнул про себя азартно, без злости, так, слегка. Дурацкий макияж делал девчонок смешными, и мне их даже чуточку жалко сделалось. За их неумелость и глупость. Вроде бы взросленькие, вымахали выше нас с Олесей, а ума все равно незаметно.

– Привет, – ответила та, что была в желтом топике.

– Дайте закурить, – неожиданно для себя попросил я. Я не знал, с чего начать. Решил с простого.

– Маленький еще, – отозвалась вторая, после этого девицы посмотрели друг на дружку и прыснули. Видно, больно забавным я им показался. Ну и черт с вами, думаю, сейчас поглядим, кто кого забавней.

– Ну и ладно, – сказал я, – у нас свои имеются.

– А чего просишь?

– Думал, угостите.

– Не угостим.

Я помолчал несколько секунд, хотел какую-нибудь едкость сказать, да передумал.

– Можно вас спросить?

Девчонки ничего не ответили, точно не слышали меня. Я подождал немного, вдруг, думаю, они с мыслями собираются, слова подходящие ищут, но девицы словно в рот воды набрали.

– Можно спросить? – терпеливо повторил я.

– Давай, – разрешила «розовая», и они опять со смеху покатились. Это у них, видно, такое чувство юмора было – смеяться над нормальным человеком, когда он к ним с вопросом обращается. Их поведение меня начало не на шутку раззадоривать. Значит, правильно мы с Олесей сделали, мелькнуло у меня в голове, что этих девиц для нашего эксперимента выбрали.

– Мы с другом предлагаем вам посоревноваться с нами, – я указал в сторону Олеси.

– Посоревноваться? Как?

– Наперегонки бежать, что ли? Мы не побежим, мы на каблуках.

– Да нет, – успокоил я их. – В гляделки поиграть. Кто кого переглядит. Знаете, есть такая игра?

– А-а... – с безразличием протянула «желтая», – я знаю.

– Пусть кто-нибудь из вас попытается переглядеть моего друга. Кто первый глаза отведет – тот и проиграл. Не кто сморгнет, а кто отведет, – для надежности еще раз уточнил я.

– Нет, нам не хочется, – важничая, сказала та, что была в розовом топике, – не видишь, мы разговариваем. Ты нас отвлекаешь, мальчик. Делать нам, что ли, нечего, баловаться еще с вами.

Треплетесь вы, думаю, а не разговариваете. Переливаете из пустого в порожнее, воду в ступе толчете и на облака дуете. Я взорвался, потому что терпеть не могу, если меня мальчиком называют. Мне же не десять лет!

– Мы не просто так предлагаем посоревноваться. Давайте на деньги поспорим, – сказал я «розовой» девице и продемонстрировал ей сотню. – Кто переглядит, тот сто рублей заработает. Только договоримся, чтоб без жульничества. Или боитесь? Сто рублей – за пару минут. А?

Вижу, девчонки клюнули. Они посмотрели на Олесю и немного пошептались.

– Зови своего друга, – вдруг уверенно заявила «желтая», – ему у меня не выиграть будет.

– Давай деньги, – потребовала вторая, – а то после убежишь.

– Пожалуйста, возьмите, – я подал ей сотню. – Мы не обманщики. Мы честные. А у вас есть?

– Есть, не переживай, – «розовая» кончиками пальцев вынула из обшитой цветным бисером сумочки два полтинника и помахала ими передо мной в воздухе.

Я крикнул Олесю. Когда Серега приблизился к нам и сел напротив скамейки на корточки, «желтая», увидав его, в растерянности поглядела на подружку. У «розовой» тоже в лице изумление проявилось, но ни та, ни другая слова не вымолвила. Так-то, думаю, это вам не каракули на лице малевать. Такие каракули, какие у Олеси на лице, в отличие от ваших ничем не выведешь. Я встал сбоку, крикнул «поехали» и принялся следить, чтобы «желтая» не мухлевала. Я приготовился к суровой и напористой борьбе, но, к моему разочарованию, долго сторожить мне «желтую» не пришлось, девчонка моментом сдалась. Я даже не ожидал, что все так быстро закончится. Хотя вообще-то и понятно. Куда им против Олеси. Пиво пить и надо мной подхихикивать – это одно, а когда вот так вот шрамы Олесины перед глазами да культя с отвратительным багровым узлом из рукава выглядывает... Серега поднялся с корточек и молчком возвратился на нашу скамейку. За все время девчонки от него ни единого звука не услышали.

– За нами выигрыш, – сказал я удовлетворенно и протянул руку за деньгами, – приз победителю.

Однако девица в розовом топике и ухом не повела. Она зажала в ладони купюры и, похоже, не собиралась передавать их мне. Ну, мошенница! Совести никакой! Точным Серегин тест оказался, решил я.

– Расчет, – говорю уже жестче, – как договаривались.

– Давай снова, – она плотнее прижала кулак к груди. Ну, как маленькая, в самом деле!

– Все было по-честному, – говорю я, а сам чую: у меня в голосе от напряжения дрожь возникла. Не драться же с ними, с плутовками, думаю. И без денег уйти обидно. Сотня же Гаврошина была, за нее я был в ответе. – Мы договаривались, выполняйте обещание.

– Мы не знали, что он такой, – заявила эта страшила в розовой майке. «Такой!» Меня словно током передернуло от ее слов. На себя бы посмотрела, уродина косолапая!

– Какой «такой»? – будто не понимая, переспросил я. А сам чувствую – конкретно психовать начинаю.

– Ну... – она замялась.

– Продули – рассчитывайтесь давайте.

– Нет, еще разок.

– Оксана, да отдай ты ему деньги, – бросила «желтенькая». Я же говорю, она получше была, чем вторая. Я это всегда без промаха определяю. Бог его знает, каким чудом у меня это получается, но я редко ошибаюсь. Жалко, проверить мои догадки не всегда удается.

– Нет, пускай переигрывают, – настаивала Оксана.

– Да ну вас! – произнес я раздосадованно. – Вы еще хуже оказались, чем мы думали. С такими, как у вас, повадками... – от возмущения я не нашелся что сказать, повернулся и зашагал к Сереге.

– Стой, психованный! – крикнула мне вдогонку «желтая».

Я неохотно остановился и оглянулся. Девица порылась в сумочке, соскочила со скамейки, приблизилась ко мне и сунула две смятые сотни. Я взял и, ничего не сказав ей, потопал к березе. Благодарить ее мне не за что было и извиняться тоже. Мы с Серегой с ними по-честному сыграли.

– Что так долго? – осведомился Олеся после того, как я опустился на сиденье рядом с ним.

– А, чепуха. Тетки выигрыш отдавать не желали...

– Смотри, Гаврош пришел, – оборвал меня Серега, – пойдем к нему.

Гаврош выперся на край раскаленного асфальта, напротив нас, и, щурясь на солнце, искал меня и Олесю по скамейкам. На нем была все та же синяя майка с портретом Виктора Цоя на груди, спортивные штаны и замызганная бейсболка. Все как всегда. Мы окликнули его, махнули руками, мол, пойдем за нами, и зашагали по тропинке к летней сцене. Очутившись возле веранды, мы пожали Пашке руку и все втроем поставили ноги на валявшееся рядышком почерневшее бревно. Я хотел рассказать Гаврошу про то, как Серега переглядел девчонку, но он с ходу затараторил.

– Принесли? – Пашка вопросительно поглядел на Олесю. – Мне бежать пора, пацаны.

– Гаврош, плюнь ты на это дело, – сказал я ему и протянул отвоеванные у девиц сторублевки, – не связывайся, а.

– Почему? – удивился он.

– Рисковое дело, Гаврош, – поддержал меня Серега, вынимая из кармана перегнутую пополам пачку.

– Да он просто жадный, Олеся, – сказал Пашка, – а играть не умеет.

– А ты знаток? – съехидничал Серега. – Выиграл же уже – радуйся. Вдруг продуешься?

– Не, – расплылся Гаврош, – у Колдуна не лицо, а телевизор, все задумки написаны. Он от меня не таится, считает, я ничего не понимаю. Он от жадности и азарта постоянно перебор делает. Я, пацаны, даже с одиннадцатью очами банк брал. Он думает, у меня в картах очей восемнадцать-двадцать есть, вот и начинает нахватывать карты. Потому и продувается. Не переживайте вы. Я в детдоме лучше всех, пацаны, блефовал. Мы там целыми вечерами, бывало, на мелочевку резались. Меня никогда никто раскусить не мог.

– Может, хватит тебе и этих денег? – предположил я.

– Да не, куда их? – замотал башкой Пашка. – Хорошо, если дорога бесплатная выйдет. С дальнобойщиками, что на рынок с арбузами приезжают, договорюсь, поди, захватят с собою, а на хавчик все равно требуется. Да так еще мало ли на что понадобятся. Сигареты, чай прикупить. Лучше запастись.

– Нам с тобой, Гаврош, пойти? – спросил Серега.

– Не, я один. Чтоб Колдун не думал, что я мухлюю. Что будто бы вас для отвлекания привел.

– Долго будете играть?

– Не знаю, как покатит. Давайте вечером на даче словимся. Ну, все, я побежал, пацаны, некогда мне, еще добраться нужно. – Гаврош улыбнулся и залихватски надвинул на глаза козырек. Махнув нам рукой, он резко развернулся и заспешил в сторону главного выхода. Мы проводили его взглядами и медленно побрели через деревья в противоположную сторону.

С полчаса мы с Серегой слонялись по улицам, не находя, чем себя занять. Потом он заманил меня в большой книжный магазин, расположенный возле центральной площади, и мы минут сорок прошатались по нему, переходя из одного зала в другой. Как только мы очутились в магазине, Олеся обо всем тут же позабыл. Он принялся рыться на полках и в высоких тумбах-вертушках, разглядывая почти все книжки подряд. Его будто загипнотизировали. Такой чумной вид у Олеси сделался, что даже смешно было на него смотреть. Иногда он хватал какую-нибудь книгу и, с восторгом выставляя ее перед собой, тыкал ею мне в нос. Или выбирал из стеллажа какой-нибудь понравившийся томик и долго листал страницу за страницей, ни на кого не обращая внимания. Нет, точно он в эти минуты в ненормального превратился. Так он чудаковато выглядел. Он беззвучно шевелил губами, когда читал про себя какой-нибудь отрывок, и еще время от времени подносил книгу к лицу и, прикрыв глаза, нюхал ее. Помешанный первой степени, да и только. Я с трудом вытащил Серегу из книжного, хоть он и ни за что не желал его покидать. Пришлось чуть ли не на канате его оттуда выволакивать. А чего по магазину столько времени бродить, если денег все равно нету? Лишь внимание к себе привлекать. На нас и так уже под конец продавец недовольно коситься стал. Из-за того, что мы все книжки пересмотрели, а покупать ничего не покупали. Он, не скрываясь, в упор следил хищным коршуном за мной и Серегой и неотступно следовал повсюду, куда бы мы ни направились. Он, вероятно, принял нас за книжных воришек. Ерунда какая! И к тому же здорово неприятно! Поганое это ощущение, когда тебя в чем-нибудь плохом подозревают. Ты можешь тысячу раз невиноватым быть, а к тебе вдруг начинают как к преступнику относиться. Смотрят как на преступника и думают как о последнем проходимце. Меня в таких случаях всегда дикая злость разбирает. Я же ни в чем продавца не подозревал, хотя тоже мог бы напридумывать про него с три короба. И еще как. Вот и ему нечего. Свинство это настоящее, без серьезных оснований подобным макаром про людей думать. Поэтому, как только продавец за нами веревочкой таскаться начал, я сперва хотел его поддразнить. Разойтись, например, с Серегой в разные концы зала и тоже взяться книги из стеллажей вытаскивать, нарочно, чтобы продавец понервничал. Пускай подергается, посуетится. Да после плюнул. Черт с ним, думаю, надзирай. Но все равно, как я ни старался не замечать продавца, долго его слежки вынести не смог. В итоге я схватил Олесю за культю и изо всех сил потянул к дверям.
После магазина мы еще разок кружнули по парку, затем подались на набережную и примерно с час просидели на бетонном парапете, наблюдая за рекой и проплывающими мимо лодками. Выкурили по три сигареты и сжевали всю жвачку. Точнее, мы ее толком и не жевали, больше баловались. Высасывали из пластинки всю сладость и сразу же выплевывали в воду. После жвачки, правда, дико пить захотелось, но мы терпели – денег у нас ни рубля не было, все Пашке отдали.

Так мы сидели и ждали наступления вечера. На набережной не было ни души. Ни рыбаков, ни собачников, ни гуляющих парочек. Прямо мертвая зона. Тихо, только чайки иногда кричали как оголтелые и в камышах у самых плит все время кто-то возился. Шурудил сухими тростинками и без конца плюхался. Ондатра, наверное, или утка. Хотя утки обычно крякают и крыльями хлопают, а тут молчок, только камышовый хруст и мелкие шлепки по воде. Я собрался проверить, кто это в прибрежных зарослях лазит, резво соскочил с парапета и неудачно зацепился за кончик торчавшей из бетона проволоки. В результате я так сильно разодрал себе сзади штанину, что смотреть было страшно. Ну, невезуха, вечно что-нибудь случится! Как я умудрился не заметить этот штырь? Огромный лоскут, величиной чуть ли не с две ладони, свесился вниз, и на виду оказались край трусов и кусок ляжки. Со мною, признаться, часто похожие вещи происходят. То мне родители спортивные часы купят, и я в первый же день споткнусь на ровном месте и разобью стекло вдребезги, то на новых туфлях аршинную царапину заделаю, то еще какой-нибудь неуспех.

– Доегозился, – поучительным тоном проговорил Олеся. – Ногу не разворотил?

– Не, нога в порядке. Как со штанами теперь быть? – я удрученно поглядел на Серегу. Камыши меня теперь совсем не интересовали. – Не сверкать же перед всеми трусами, Олесь.

Он задумчиво сморщил лоб:

– Домой идти надо, Никит, переодеваться.

– Домой не пойду, – заявил я. – Может, нитки с иголкой купить где?

– На какие шиши? У тебя есть?

– Нет. И чего делать? – я прижал ладошкой к ноге лоскут и смотрел на Серегу, как на спасителя. Я надеялся, что он обязательно найдет выход. Он постоянно меня выручает, как и я его. Наши беды всегда общими считались, у нас изначально так повелось.

– Ко мне, что ли, пойдем, Никита? Ко мне далеко. Мать опять же дома, может, уже пьяная.

– Ну и хрен с ними, со штанами, буду с дырой ходить, а домой не пойду, – упрямо заявил я. Я отпустил лоскут, и трусы снова показались наружу.

– Есть один вариант, – неуверенно сказал Олеся.

– Какой? – уныло протянул я.

– Тут рядом, недалеко от набережной, одна знакомая девушка живет...

– Что за знакомая? – удивился я, я ведь всех Олесиных знакомых девчонок наизусть знал. Да у него их почти и не было. Катька Сапожникова разве только, ну еще пара девчонок из старой школы, в которую мы с Олесей вместе ходили.

– Пойдем, по дороге объясню.

– Предлагаешь идти к девчонке штаны латать?

– Она взрослая, Наглый, не стесняйся. А если не хочешь – не ходи, – рассердился Олеся, – сверкай дырой. Я для тебя же стараюсь.

– Да я вообще-то не против. А удобно?

– Удобно, Наглый. Она приглашала. Я ей тоже немножко помог недавно.

Олеся слез с парапета, отряхнулся и пошел в направлении гранитных ступеней.

– Чего застрял? Пойдем, – оглянулся он на меня.

– Сейчас, – я заковылял следом за Серегой, придерживая оторванный клок. – А она дома, Олесь?

– Проверим.

Пока мы шли к его знакомой, Серега рассказал мне о ней. Оказывается, он эту девушку давно знал. Ее Викой звали, она раньше жила в соседнем с ним доме. Вернее, Серега лично с нею знаком не был, а лишь со стороны ее видел. Из всего двора, сказал Олеся, она у них самая красивая считалась. Как я понял из его слов, Вика ему тоже очень нравилась. Но во дворе она ни с кем из молодых людей не дружила – слыла недосягаемой. Потому что чуть ли не каждый вечер за ней приезжали богатые ухажеры на шикарных машинах. А по-настоящему Олеся познакомился с этой девушкой только два дня назад, когда ночью от Гавроша возвращался. Он присел покурить на остановку, а Вика мимо проходила. Сильно пьяная. Такая пьяная, что еле-еле на каблуках держалась. Сначала она просто села передохнуть на лавочку рядом с Олесей, а потом неожиданно попросила Серегу проводить ее. Наверное, Вика к Сереге обратилась, чтобы по дороге к ней никто приставать не начал. С ним ведь все равно спокойнее было до дома добраться, чем одной по темным улицам топать. Олеся сказал мне, что она взяла его под покалеченную руку и так всю дорогу и держала, ни на секунду не отпускала. Серега мне признался, что той ночью он впервые с девушкой под руку шел. Да еще с такой красивой, добавил он. И еще она разговаривала с ним без умолку. Шутила и рассказывала всякие смешные истории. Словом, вела себя так, будто Серега ей старинным знакомым приходился. А после того, как он ей сообщил, что они раньше в соседних домах жили, Вика и вовсе его тут же к себе в квартиру пригласила и угостила чаем с вафельным тортом. По Серегиным словам, Вика совсем простой девчонкой была. Нисколечко не надменной и не заносчивой, несмотря на свою красоту. Он признался мне, что она ни в какую его от себя отпускать не хотела. Говорила, что ей одиноко и хочется с кем-нибудь поболтать.

– Теперь Вика тут рядышком, в девятиэтажке живет, – доложил мне Серега. – Двухкомнатную квартиру снимает.

– С кем живет?

– С подругой. Наташей звать.

– Лет ей сколько, Олесь?

– Откуда мне знать? – Серега озадаченно посмотрел на меня. – Лет двадцать с чем-нибудь. Может, двадцать пять или двадцать шесть. Я не любопытничал.

Вскоре мы пришли. Завернули за заросшим высокими кустами газоном в маленький дворик и нырнули в первый подъезд крайней девятиэтажки. Мы как раз вовремя подоспели – из подъезда женщина с соломенным чемоданом в руке выходила, а на железной двери домофон стоял. Серега номер квартиры, естественно, не помнил, поэтому, если бы нам с чемоданной теткой не подвезло, пришлось бы караулить дверь Бог знает сколько. Скакали бы около двери галками, а у меня на штанах дыра в ползадницы.

– Ты не бойся, – подбодрил меня напоследок Олеся, – она хорошая. Вот увидишь.

– Да не боюсь я, – ответил я Сереге.

Дверь нам открыли после четвертого или пятого звонка. Мы уже решили, что никого дома нет, и собирались было опять вызывать лифт, когда услышали замочное лязганье.

– Привет, Вика, – сказал Олеся. Я выглянул из-за него.

На пороге стояла девушка в синих джинсах и обтягивающей зеленой футболке. Даже не девушка, я бы сказал, а молодая женщина. Лет двадцати шести – двадцати семи примерно. С шикарной фигурой. Где-то нашего с Олесей роста. Понятно, если бы она на каблуки встала, сразу бы сделалась высокой, а так, без туфель, Вика была ничуть не выше меня. Ну, может, разве немного, на несколько сантиметров. Но ее превосходство не особо ощущалось. Она была симпатичная, вся ладная и с виду хорошенькая. Волосы у нее были вьющиеся, русые, чуть ниже плеч, лицо тонкое, без прыщиков, не то что у некоторых – у некоторых до сорока лет прыщи как грибы после дождя лезут – нос миленький, аккуратный, с едва приметной горбинкой и подбородок – маленькой подушечкой, как мне нравится. И никакого дурацкого макияжа чудовищными пятнами вокруг глаз, никаких блесток, разве что ресницы накрашены. В общем, не сравнить с теми девчонками, с которыми мы соревновались в парке. Вика выглядела замечательно, как и говорил Олеся, но особой красавицей я бы ее не назвал. Мне она обычной показалась.

– О, Сережка, приветики! – радостно воскликнула Вика.

В первую секунду, когда она нам дверь отворила, у нее лицо вопросительным выглядело, а потом сразу же приветливым сделалось. Мне это страшно понравилось. У других лицо, когда к ним малознакомые люди в гости приходят, чаще – камень или, в крайнем случае, настороженным делается, а Вика, наоборот, тут же заулыбалась, словно мы и впрямь ее близкими товарищами были.

– Это Никита, мой друг, – сказал Серега, дернув в мою сторону подбородком. – Помнишь, я тебе про него говорил?

– Здравствуйте, – поздоровался я. Признаться, я чуточку оробел и про себя поразился, как это Олеся с такой взрослой девчонкой на «ты» разговаривает. Наверное, она действительно славная, раз Серега так быстро с нею сошелся.

– Конечно, помню, – засмеялась Вика, – думаешь, я пьяная была, все позабыла?

– Нет, – засмущался Олеся, – не думаю я так.

– Не думаешь? Тогда спасибо. Проходите, мальчишки, – пригласила Вика и крикнула кому-то в комнату: – Наташа, к нам кавалеры нагрянули.
Мы неловко ввалились в прихожую, скинули у двери кроссовки и зашли бочком в залу. Серегу я вперед пропустил, потому что продолжал прикрывать рукой свою драную штанину. В комнате было полно разной мебели: два стеклянных шкафа, два кресла, полированный столик возле дивана. Мы нерешительно остановились у того кресла, что стояло справа от двери, и, не зная, что дальше делать, поглядывали по сторонам. Лично я на Серегу сильно надеялся. Он ведь меня сюда привел, Вика ведь его знакомой была.

В зале на диване сидела полная блондинка в светлых брюках и полупрозрачной сиреневой блузке. Она с любопытством окинула нас с ног до головы взглядом и, поздоровавшись, улыбнулась. Я отметил, что на удивление приятная улыбка у нее оказалась. Теплая какая-то и искренняя. Всем бы девчонкам так улыбаться, как Наташа с Викой улыбались. По виду Наташа была постарше Вики, но ненамного. Ей, наверное, лет двадцать восемь было или около того. Волосы у нее были длинные, пышные и искусно подвитые. Подобраны алой лентой. Смотрелись очень эффектно. Мне, когда женщины длинные волосы носят, сильно нравится. И губы у нее были не сочно накрашены, а в самую меру. Но лицо несколько простоватое и утомленное, как у моей знакомой парикмахерши, к которой я стричься хожу. Но это ничего. Зато доброе и открытое. Блондинка пила шампанское и пристальным взглядом изучала нас. Перед ней на столе стояла открытая бутылка, коробка с шоколадными конфетами и наполовину наполненный фужер. По всей видимости, Викин.

– Сережа и Никита, – представила нас Вика, – а это моя подруга – Наташа.

– И правда, кавалеры! – воскликнула Наташа и, продолжая улыбаться, задорно стрельнула в Викину сторону глазами.

– Сережка меня до дому недавно проводил, – сообщила ей Вика.

– Это когда ты напилась, как сопливая девчонка? – хохотнула Наташа и закинула ногу на ногу. – Умница, Сережка. А суровый он какой, посмотри, Викуля. Настоящий мужчина. Мне мужчины со шрамами сильно нравятся. Такие редко подводят. Был у меня один, любил меня, Викуля, с бешеной страстью.

– Женихи, – согласилась Вика. – Проходите, мальчишки, не стесняйтесь. Угощайтесь конфетками.

Я не стал ждать повторных приглашений, сел в кресло, чтобы задницу спрятать. Олеся же с минуту продолжал торчать тычкой, потом все-таки прошел и опустился на диван, рядом с блондинкой. Вика сходила на кухню и принесла мне и Сереге чай.

– Чего ты за ногу держишься? – спросила Наташа. – Болит?

– Он штаны разорвал, – ответил за меня Олеся, – вечно елозит, на месте ему не сидится. Мы, Вика, ниток с иголкой у вас попросить пришли.

– Сильно порвал? – встрепенулась Наташа, так, словно что-то несусветное со мною случилось. – Ну-ка покажи.

Она одним махом допила фужер, прытко вскочила с дивана и подлетела ко мне. Оказывается, столько в ней легкости было, что и не подумаешь поначалу даже.

– Не очень, – нехотя сказал я. Я же стеснялся при всех свои трусы демонстрировать.

– Дай посмотреть, – попросила она, продолжая стоять передо мною, – не бойся, не съем я тебя.

Делать было нечего. Бесполезно отказываться. Все равно бы она не отстала. Мне пришлось подняться и развернуться к ней спиной. Наташа склонилась и принялась изучать дыру. Она теребила мои штаны, осматривая дыру, и мне вдруг так стыдно сделалось, что я весь напрягся и покраснел с головы до пяток. Даже в жар бросило.

– А, ерунда. Горевать не о чем. Сейчас быстро заштопаем, – успокоила меня Наташа и шутливо потребовала: – Скидавай их.

– Давайте я сам, – я занервничал не на шутку. Что, думаю, прямо при них раздеваться, что ли? Я не привык перед девушками оголяться. Раньше я никогда этого не делал. Пляж, понятное дело, не в счет.

– Снимай, снимай, – засмеялась Вика, – я тебе их так зашью – заметно не будет.

Я мялся и косился на Олесю. А тот будто и не чувствовал моего взгляда. Словно все в порядке было. Тогда я сдался, распустил завязку на поясе и стянул спортивки. Вид у меня был еще тот: трусы-боксеры, с дурацким рисунком в виде каких-то морских каракатиц, ноги кривые, тонкие, правое колено подбитое – здоровенный желтый синяк во всю чашечку и растянутая футболка балахоном болтается.

– Справишься, Викуля? – снова хохотнула Наташа, передавая мои штаны Вике. – Или мне доверишь? Нужно мальчишечке красиво заштопать.

– Попробую, – бойко отозвалась та.

Вика отыскала в ящике одного из шкафов швейные принадлежности и устроилась во втором кресле, которое стояло напротив дивана. Я опустился на свое прежнее место. Вроде немного успокоился. И горячка с лица отхлынула. Наташа тоже вернулась на диван. Пока Вика чинила мне штаны, мы с Олесей пили чай и ели конфеты, а Наташа рассказывала смешную историю, как однажды в одиннадцатом классе они с подругой кидались с лоджии яйцами в машину одного типа. Этот тип жил у них в доме и, по ее словам, таким высокомерным гадом был, что до невозможности. Считал себя самым главным. Постоянно ставил свою новую машину на детской площадке, а когда ему делали замечания, он и в ус не дул, словно весь двор ему одному принадлежал. Так вот, Наташа с подругой все имевшиеся в холодильнике яйца об его машину расколотили. Всю-всю ее заляпали. И капот, и крышу, и стекла вымазали. Яйца на солнце мигом подсохли, и этому индюку потом машину на глазах у всего дома долго отмачивать пришлось. Он ходил вокруг нее, поливал из ведра водичкой и отставшую скорлупу ногтями откорябывал. Весь дом над ним потешался. Наташа так забавно эту историю рассказывала, что мы втроем со смеху покатывались. Уж не знаю, придумала она ее или нет, но рассказ вышел смешной и правдивый. Я поверил. Может, и вправду они того типа с подружкой проучили. Лично мне этого очень хотелось.

Вскоре Вика закончила зашивать штаны и кинула их мне. Пока я одевался, у девушек зазвенел сотовый. Телефон лежал на нижней полке столика и разразился классической мелодией. Какой, точно не знаю, я в том не дока. Может, Моцарта или Баха, но не Вивальди. Вивальди я тысячу раз слышал. Его мой отец без конца по утрам, когда завтракает, на проигрывателе заводит. От этого мне Вивальди скоро сниться начнет. Есть у него, конечно, вещи стоящие, но не через день же его крутить, как это мой отец делает!

Вика глянула на дисплей и, не отвечая, вернула телефон на полку.

– Надоели уже, – бросила она раздраженно, обращаясь к Наташе. – У нас сегодня выходной, а они с утра трезвонят и трезвонят.

– Невтерпеж, видимо, – звонко засмеялась та.

– Ненасытные какие. – Вика в шутку состроила строгое лицо. – Вечером будем всем отвечать. Да, милая? Вечером поработаем. А сейчас у нас свои мужчины имеются. Она по-дружески подмигнула нам с Серегой и налила себе и Наташе шампанского.

– Давай, Викуля, мальчишечкам тоже по капулечке плеснем, – неожиданно предложила Наташа, – только если вы пообещаете нас не выдавать и добавки не попросите, – почему-то обратилась она к Сереге. – По одному фужерчику, Викуля. Да? Оно слабенькое, сладенькое. С конфетками, да?

– Немножко, мальчишки. Вы ж еще молоденькие, – поддержала ее Вика. Она вынула из шкафа еще два фужера и наполнила их. – Не обижайтесь на нас, хорошо? Нам же не жалко, просто вам рановато.

– Не такие мы и маленькие. Сереге вон даже пиво уже в палатках продают, – сказал я. Меня всегда коробит, если ко мне как к шкету относиться начинают. Вот поэтому я и ляпнул им про пиво.

– Пиво продают? – неожиданно взбеленилась Наташа, уставившись на Серегу.

Тот кивнул:

– Я два раза покупал. Оба раза выгорело.

– Поганцы бездушные, – разгневанно выругала Наташа палаточных продавцов.

– Сволочи, – согласилась Вика, – наживаются на ребятишках.

Пена осела в наших фужерах, и шампанского в них оказалось меньше половины. Я думал, Вика подольет в них чуточку, но Наташа строго-настрого запретила ей. Я даже слегка расстроился из-за этого. Мне родители и в этот, и в прошлый Новый год и то по полному бокалу наливали. А девчонки были веселые и к нам с Серегой приветливо, я бы даже сказал, заботливо относились. Празднично я себя ощущал у них дома, шампанского бы сейчас выпить в самый раз.

– По глоточку, мальчишечки, и все. А потом потанцуем, – опять хохотнув, добавила Наташа. Такой она хохотушкой оказалась – жуть. Почти беспрестанно сама смеялась и нас веселила. Я так считаю – смех лучше, чем ненависть или злоба. Хохочущие люди, они по своей природе не должны быть дурными и бесчестными. Сколько я в своей жизни веселых людей встречал, они всегда великодушными и добрыми оказывались.

Мы с Серегой выпили шампанское залпом и заели конфетами. Наташа с Викой смотрели на нас любовно, наблюдали, как мы жуемся, и беспрестанно улыбались. Потом Наташа новую историю рассказывать взялась. На этот раз про то, как она с одним молодым хлыщом на выпускном бале танцевала. Этот фат (моя мама постоянно хлыщей фатами называет, заграничное, наверное, словечко) был учителем химии у них в школе и в один из танцев пригласил ее повальсировать. А Наташа к тому моменту где-то в глухом коридоре уже порядочно набралась «северного сияния» с одноклассниками. И вот, когда она приступила к танцу с учителем, она все никак не могла нужный ритм поймать и из-за этого постоянно учителю на ногу наступала.

– Я же девушка не тощая, – подшучивала она над собой, – и вальсу была никем не обученная, а он меня взял и потащил кружиться. Потискать девчоночку, наверное, хотел мужчинка. Вместо этого я ему все ноги оттоптала, прямо как носорожиха неповоротливая. Закончилось тем, что я так разошлась, так раскружилась, что он не смог меня удержать. Мы грохнулись с химиком прямо посреди актового зала. Представляете, ребята, я на него со всего маху хлобыстнулась. Он маленький, плюгавенький, лежит подо мною и не знает, что делать. Ручками меня за попу схватил, ножками сучит и кряхтит, – Наташа изобразила, как тот фат дрыгал ногами. Так уморительно она это проделала и еще лицо хлыща реалистично показала, что, как я ни крепился, не смог удержаться от смеха. – Не до тисканья, видно, ему тогда стало. Все вокруг нас столпились и смотрят ошарашенно. И учителя, и родители, и все три класса. А я развалилась на нем в своем нарядном платье, с высокой прической кольцами и смеюсь, как дура. Так мне весело сделалось. Молодая же была, глупая. Хотя, наверное, сейчас так же бы поступила. Подумаешь, упала, вот проблем-то. С кем не бывает. Да, Викуля?

Наташа замолчала и радостно поглядела на меня и Серегу. Пока она рассказывала нам про свой выпускной вечер, у них телефон несколько раз трезвонил. Девушки слышали, но не отвечали. Даже кто звонит, не смотрели.

– Обрати внимание, милая, как Никита пальцами себе губы трогает, – вдруг негромко произнесла Вика, кивнув на меня Наташе. – Пока ты говорила, он все время к ним притрагивался. Я за ним давно наблюдаю.
После ее слов на меня все уставились. Серега и тот выпялился. Я моментом пальцы от губ отдернул и, понятное дело, стушевался. Вечно девчонки знают, как тебя в краску вогнать, точно их этому умению специально обучают. А за мною и вправду такая манера водится. Я, когда задумываюсь, слушаю кого-нибудь или размышляю, принимаюсь кончиками пальцев к губам прикасаться. Черт его знает, почему так? Само собою у меня это выходит. Раньше на мою привычку никто внимания не обращал, а тут Вика взяла и заметила.

– Нежный, значит, он, – объяснила Наташа Вике с мягкой улыбкой, – чувственности в мальчишечке много. Правду тебе говорю, Викуля, поверь мне, дорогая.

Я заерзал. При чем здесь чувственность, думаю. До губ я дотрагиваюсь от задумчивости. Другие лоб себе до красноты трут или подбородок рукой обхватывают, когда о чем-нибудь сообразить пытаются, а я вот губ касаюсь и пощипываю их тихонечко. Ничего особенного, на мой взгляд, в этом нет.

– А у Сережки заметила, какие роскошные ресницы? – спросила Наташа.

– Конечно, милая, заметила. Длинные и загнутые, очень красивые. Как у девочки.

– Нам бы с тобой, Викуля, такие реснички. Да?

– Что поделать, милая, – с притворным сожалением вздохнула Вика, – Сережке, видимо, нужнее.

– Конечно, нужнее, – решительно заявила Наташа и добавила: – Симпатичный мальчишечка.

Я поглядел на Серегу. У него и вправду ресницы были длинные, завернутые вверх дугами. Наверное, красивые. Я в ресницах не разбираюсь, девчонкам виднее. Олеся от растерянности лупал на нас глазами, лихорадочно царапал ногтями культю и не знал, как себя вести. Вика с Наташей, глядя на его глупую физиономию, опять засмеялись.

– Давайте танцевать, мальчишки, – позвала нас Вика.

Она включила в шкафу магнитолу и попросила меня помочь ей передвинуть столик и кресло к окну. Затем они принялись танцевать, а мы с Серегой следили за ними с дивана. Наташа, хоть и полноватая была, но двигалась под музыку очень красиво, я уж не говорю про Вику. Вика вообще, на мой взгляд, прирожденной танцовщицей была. Такие замысловатые штуки выделывала, что закачаешься. У меня бы так ни за что не получилось. Через несколько минут они взялись баловаться, в шутку толкаться и показывать друг дружке языки. Как маленькие девчонки, в самом деле. Потом Наташа сграбастала Серегу с дивана и вытащила на центр комнаты. Вика меня тоже следом утянула.

Танцевать я не мастер. Тренировки нет. Так, раза два в школе пробовал. Последний раз на Восьмое марта с нашими неумехами отплясывал. К тому же после Наташиного рассказа про химика я все время боялся опростоволоситься и сделать что-нибудь неуклюжее. Я частенько смотрел себе под ноги и оглядывался назад – опасался на стеклянные шкафы налететь. А Олеся, к моему удивлению, танцевал свободно и очень даже прилично. Девчонки изображали из себя наших кавалеров, быстро кружили нас и водили по комнате. Мы для них в эти минуты навроде дам были. Потом они меня и Олесю вместе сцепили, а сами принялись танцевать в паре. Они так разухарились, что начали прыгать по комнате, как полоумные. Даже несколько раз в запале по дивану пробежались, чтобы с нами не столкнуться. Мы с Серегой от них не отставали. Может быть, мы и не как румба-чемпионы смотрелись, но нам нравилось. Так мы диканились несколько композиций подряд. После все вчетвером рухнули на диван и начали отдыхать. Мы с Олесей в середине, а Наташа и Вика по бокам. Девушки смеялись и вовсю расхваливали меня и Серегу. Уверяли, что им давно так весело не было. Врали, понятно. Просто нам хотели приятное сделать.

– Молодцы, что навестили нас, мальчишки, – выпалила Вика. Она схватила бутылку и, плеснув в фужер, с жадностью выпила шампанское.

Только она поставила фужер на стол, телефон опять завелся. Мне теперь показалось – невыносимо противная у звонка мелодия. Нудная какая-то, хоть и классика. То да потому да то да потому. Наташа поднялась, посмотрела на экран и бросила сотовый на стол.

– Клиенты требуют, Викуля.

– Нужно прихорашиваться, – откликнулась та. Олеся нервозно заерзал:

– Выбросили бы вы свой телефон к чертям собачьим, – неожиданно выругался Серега.

Я от его слов чуть дар речи не потерял. С чего ради, думаю, он предлагает им телефон выкинуть. Лезет не в свое дело и распоряжается.

– Ты что, Сережка, – улыбнулась Вика, – нам так нельзя. С твоим советом мы без работы останемся.

Она наклонилась, заглянула Олесе в лицо и вдруг ласково погладила его пальцами по левой, скукоженной щеке. И вправду она была замечательной. Давно мы с Олесей таких девчонок не встречали. Наташа с улыбкой наблюдала за Серегой и Викой, а я так ничегошеньки и не понял, о чем у них речь шла.
Затем Наташа позвала Олесю сходить вместе с нею на кухню за бутербродами. А Вика принесла из соседней комнаты круглое зеркало на подставке, устроила его на столике и взялась поправлять спутавшиеся во время танцев волосы. Я сидел на диване и все смотрел и смотрел на нее. Шелохнуться боялся. Такой привлекательной и хорошенькой она мне почудилась. Может, и не зря ее Олеся красавицей считает, размышлял я. Я так залюбовался Викой, что обо всем позабыл, и когда она подняла глаза поверх зеркала, не успел отвести свои. Мы, наверное, целую минуту смотрели друг на дружку. А может, и нет, может, меньше. Мне, во всяком случае, померещилось, что очень долго мы друг другу в глаза глядели. До тех пор, пока Вика не засмеялась. Если бы в эту секунду не вернулись Наташа и Серега, я бы не знал, куда от стеснения деваться.

Мы поели бутербродов, выпили чая и, попрощавшись с девушками, направились к Гаврошу на дачу. Всю дорогу я думал о Вике и Наташе. Вспоминал, как мы с ними чудесно танцевали и дурачились. По правде сказать, мне и расставаться с ними нисколько не хотелось. Тянуло поболтать еще о чем-нибудь, о любых пустяках и смешных Наташиных историй послушать. Я, наверное, даже смог бы в Вику влюбиться, думал я, если бы она, конечно, Сереге не нравилась.

– Олеся, – толкнул я его на ходу в бок, – а куда они собираться начали? Они где работают?

– Ты что, Никита? – он глянул на меня, как на ненормального. – С луны упал? Ничего не понял?

– Ты про что?

– Они же платные.

– Это как?

– Никак... – он умолк, затем нехотя пояснил: – Проститутки они... Я еще когда Вика в нашем дворе жила, знал об этом.

Я был ошеломлен Серегиным известием. Поймав его за руку, я остановился:

– Настоящие?

– Дурак ты, Наглый, – обругал меня Олеся. Я промолчал. Не стал огрызаться. Немного погодя спросил с осуждением:

– А чего раньше не сказал? Скрывал зачем? Стыдился, что ли?

Серега не ответил.

– Ну и что! – говорю я ему с ожесточением. Так, словно Серега со мною до этого отчаянно спорил. – Это еще ничего не значит. Помнишь тех типов, Олеся, у мамы на тренинге? Чистоплюев с табличками на рубахах? Помнишь? Ну и что... Подумаешь... – я запнулся, – зато Вика с Наташей – хорошие.


6. «Аргентина – Ямайка»

Пашка опять куда-то запропастился. Вечером мы прождали его до самых потемок и разошлись по домам. Серега здорово забеспокоился насчет того, как у Гавроша игра сложилась. И мне нервозный настрой от Олеси передался. Бог знает, что мне в голову только не лезло. Чушь всякая так и представлялась. Я даже разозлился на себя за это. Вроде и не желаешь ни о чем плохом думать, а оно так и одолевает тебя настырно. Нечего попусту разную чепуху представлять, ругал я себя. Когда мы шли по полутемным улицам, я все время пристально вглядывался в походивших на Гавроша пацанов, гадая, не он ли идет.
Ночью я долго не мог заснуть. Лежал и все пытался представить, где сейчас Пашка шатается и что он делает. Ворочался с боку на бок до тех пор, пока под ложечкой не засосало. Я если сильно разнервничаюсь, у меня всегда так происходит – в животе пусто становится и есть начинает хотеться. Может, Гаврош уже вернулся и похрапывает себе преспокойненько, успокаивал я себя, а я тут кручусь и переживаю зазря? Я помаялся еще немного, потом вылез из-под одеяла, сходил на цыпочках в кухню, взял из вазы большое желтое яблоко и тут же его сгрыз. После этого в животе сделалось получше. Возвратившись в свою комнату, я забрался с ногами на письменный стол и принялся смотреть через окно в черное небо. Я припомнил Пашкин рассказ про таинственную «третью звезду» и твердо вознамерился ее караулить. Все равно ведь не спится. Вдруг и вправду она сегодня пролетит. Я сидел на столе и ни на секунду не сводил с неба глаз. Наверное, с час я так просторожил. Но звезды в эту ночь, видно, совсем не падали. Ни одной не промелькнуло. Потом подул сильный ветер, и все небо сплошь затянуло не то облаками, не то тучами – ночью не разобрать. Тогда я слез со стола, нырнул в постель и перед тем, как заснуть, успел сообразить: сторожить-то я звезду сторожил, а желание так ведь и не придумал, из головы выскочило.

Утром, наспех позавтракав, я побежал в «брошенный город». Хотел захватить для Сереги с Пашкой беляшей, которые мама для нас с отцом нажарила, да в суматохе забыл про них. Уже приготовил, сложил в бумажный пакет, но оставил на столе вместе с коробком спичек. Возвращаться не стал – плохая примета. Без беляшей, решил, обойдемся как-нибудь.

На улице было солнечно, свежо и немного прохладно. И влажно. Ночью небольшой дождь пролил. Трава на газонах блестела от сырости, и земля и асфальт еще окончательно не просохли. Везде лужи прозрачные лежали. По первости я с непривычки продрог, а когда понесся быстрее – согрелся и даже чуточку вспотел.

Олеся уже ждал меня на даче. Он сидел, сгорбившись, на кастрюле под яблоней и читал журнал из разваленной подшивки. Из той, что мы на одной из дач нашли. Остальные журналы лежали тут же, у его ног, возле кострища. Вид у Сереги был заспанный и озабоченный. По его лицу я сразу смекнул, что Пашка на даче так и не появлялся.

– Олеся, Гавроша не было? – на всякий случай спросил я. Мало ли, думаю, вдруг я ошибаюсь, баламучусь напрасно, вдруг Пашка где-нибудь рядом бродит или в домике дрыхнет и все у него замечательно.

– Не было, – хмуро откликнулся Серега, – я весь извелся, Никитос. Ночью разная дрянь снилась. Явится – я ему дам разгона.

– Так он тебя и испугался, – говорю я беззаботным голосом. – Наш Гаврош сам себе хозяин, ему никто не указ. – Я расплылся до самых ушей. Нарочно я улыбку состроил, чтобы Серегу подбодрить немножечко, а то больно он понурый сидел. Давно я его таким озабоченным не видел. По правде признаться, у меня у самого на душе кошки скребли. Если бы Пашка вчера не пошел в «очко» с Колдуном резаться, мы бы с Олесей так здорово не волновались. А теперь вот где Гавроша искать? Вдруг с ним Колдун что-нибудь сотворил? Тьфу, тьфу, тьфу... Я резко мотнул головой и даже хлопнул себя ладонью по лбу, чтобы вытряхнуть эту ненужную мысль.

– Испугается! – пригрозил Олеся.

– А ты, когда журналы брал, в домике хорошо поглядел? Может, он был уже да ушел?

– Смотрел, ничего не тронуто. Матрас вон видишь лежит. От дождя промок насквозь. Не, Гаврош точно не приходил.

Я поискал глазами, где бы расположиться. Сиденье у дивана было еще влажное, и в продавленных ямках вода скопилась, а вытереть нечем было. Я потоптался с минуту, затем собрал журналы в неровную стопку и кое-как устроился на них. Олеся опять читать взялся, со мною не разговаривал. Я немного посидел и говорю:

– А вокруг ты искал? – покоя мне не было. Невмоготу аж. Мне почему-то постоянно казалось, что Пашка где-то рядышком находится. Я точно чуял его непонятным образом. Со мною порою странные вещи происходят. Возьмусь, бывало, мозговать о чем-нибудь важном, разволнуюсь до умопомрачения, и мне внезапно как будто кто начинает в голову навязчивые сигналы посылать, как ни отбивайся от них – все равно не отстанут. Идут и идут. Одолевают – спасу нет. И самое невероятное, что потом мои предчувствия частенько подтверждаются. Вот и сейчас мне все время чудилось, будто Пашка тут где-то, поблизости. Точно он стоит в укромном месте, к примеру, за деревом прячется или за той дальней сарайкой, пристально наблюдает за мной и Серегой, а не выходит.

– Где вокруг? – Олеся поднял на меня недоуменный взгляд.

– По соседним дачам.

– Чего по ним лазить, Никит? – удивился он. – Чего Гаврош на них потерял? Подождем еще, а после к Колдуну сходим.

– Кто его знает, – я подернул плечами, – давай поищем.

– Пустое дело.

– Пойдем, Олесь. Мне кажется, будто Пашка здесь где-то.

– Ну, ладно. Только подождем еще чуток, а то вдруг разминемся с ним.

Серега снова уткнулся в страницу, но через минуту бросил на траву журнал и задымил сигаретой. Психует, понял я. Я курить не стал. Настроения не было. Чтобы отвлечься от надоедливых мыслей, я начал о Вике и Наташе размышлять. Про то, как мы вчера с ними танцевали, и вообще про их жизнь. По правде сказать, никак я привыкнуть не мог к тому, что они проститутками считались. В фильмах ведь проституток постоянно плохими показывают. Наглыми, корыстными и ко всему равнодушными особами. Нечеловечными какими-то, в общем, и циничными. У киношных проституток всегда одни лишь деньги и секс на уме и больше ничего. Они в фильмах только и знают, что мужиков охмурять и наличные из них выуживать, и еще ведут себя развязно и мерзко. Хотя, если по совести разобраться, в настоящей жизни некоторые люди похлеще всяких киношных проституток вещи устраивают. Так похабно поступают, что представишь – гадостно на душе становится. До тошноты. А ведь тоже порядочными людьми себя перед всеми выставляют! Наташа же с Викой были совсем не такими. Потому я и не мог сжиться с мыслью о том, что они проститутки. Врут эти киношники. Не все люди одинаковые. Вон как они нас с Серегой вчера приветили, словно давних и желанных знакомых. К нам мало кто с подобной открытостью и сердечностью относится. Посторонние люди на нас чаще с подозрением или с высокомерием смотрят. Ну и что, что они проститутки, думал я, жизнь, видно, у них так сложилась.

– Серега, – говорю, – тебе кто больше нравится, Вика или Наташа? – Я знал, как он ответит на мой вопрос, однако намеренно подобным макаром спросил, чтобы Серега не засмущался.

Олеся поднял на меня задумчивое лицо и неожиданно сказал:

– Обе.

Я поразился:

– Я думал – Вика.

– Наташа тоже хорошая, Никитос. Видел, какая она добрая и веселая? И симпатичная...

Я кивнул:

– И мне обе.

Олеся несколько секунд молча изучал рисунок на моей футболке, затем говорит:

– Пойдем, Наглый, все-таки глянем по округе Пашку. Может, он и вправду где-нибудь рядом прохлаждается, а мы его ругаем понапрасну.

Я согласился. Такая возможность очень даже вероятной мне представлялась. Я почему еще так думал, потому что однажды в июле мы Гавроша точно так же вот обыскались, ждали его, ждали, а после выяснилось, что он через улицу куст войлочной вишни обнаружил и спокойненько лопал ее себе, ни о чем не тревожась.

Мы поднялись и направились смотреть Пашку. Сначала мы с Олесей вместе ходили, потом разбрелись, чтобы скорее все обследовать, и принялись проверять окрестные развалюхи. Далеко мы не углублялись, бродили по ближайшим улицам.

– Гаврош! – начал что есть мочи вопить я. – Пашка!

Мне все еще продолжало остро мерещиться, что Гаврош где-то тут, рядом. После первых моих криков Олеся снова подошел ко мне, вытянул шею и, вертя головой, чутко прислушался. Затем и он взялся звать Гавроша.

– Гаврош! – орали мы хором. – Пашка!

Мы ходили по дачам и кричали изо всех сил. Наорались до хрипоты. Мы уже решили, что все без толку, и потянулись потихонечку обратно, как вдруг Олеся схватил меня за плечо пальцами и прислушался. Так больно он мне стиснул мышцы, что я даже ойкнул.

– Тихо, Никит. Слышишь? – прошептал он. Я умолк и прислушался.

– Слышишь, отзывается? – Серега ткнул култышкой в сторону соседнего участка. – Это он! Пашка!

Перепрыгивая через мусор, Олеся рванул к участку, на котором не было никаких строений. Только пара почерневших столбов из земли торчала да какие-то кусты одичалые росли. Я побежал следом, хотя ничего толком так и не расслышал. Вроде звуки какие-то непонятные разобрал и все. Забежав на участок, Серега остановился посредине, между столбов, и опять истошно заорал:

– Ты где, Пашка?! Это мы!

Откуда-то из недалека, словно из-под земли, кажется, приглушенно гукнуло. Олеся бросился через кусты и, нагнувшись, исчез за ними, затем снова появился и возбужденно замахал мне культей. Я в секунду подлетел к нему.

– Тут он, Никит! – заполошно крикнул мне Серега, тыча в еле видную среди густой травы дыру в земле. – Там! – Лицо у Олеси от нервов перекривилось. Мне даже страшно от его вида сделалось. Вот, значит, сколько в нем всего накопилось за это время, мелькнуло у меня. Почище, чем во мне еще. Просто Серега сдерживался. Я в первый момент и в дыру побоялся заглядывать. Испугался. Насчет Пашки. Что там с ним – живой, нет.

Олеся упал возле дыры на колени и принялся отбрасывать от нее куски полусгнившей фанерины и вырывать разросшуюся вокруг лебеду и крапиву. Я метнулся помогать ему. Руки от крапивы здорово зудом пластало, но я терпел, старался хватать ее за низ стеблей, там, где колючек поменьше.

– Здесь Пашка, – радостно бубнил Серега, – в колодце он.

Дыра и впрямь недоконченным колодцем была. Кто-то вырыл его давным-давно и прикрыл тонким фанерным листом, почти вровень с землею, придавив по углам тяжелыми булыжниками, они тут же валялись, да так и оставил. Рядом с камнями еще погнутый ржавый лом валялся.

Мы заглянули внутрь. Пашкина башка виднелась в сумрачной глубине, метрах в двух-трех от поверхности. Гаврош смотрел на нас и ничего не говорил. Только глаза на свету поблескивали.

– Веревку надо, Никит. Помнишь, мы в сарае нашли? Она в даче, под койкой, – зачастил Олеся. – Конец вниз бросим и вытащим Пашку.

– Сейчас, – сказал я и побежал за тросом.

Веревку я быстро отыскал и принес ее к колодцу. Мы привязали один конец к лому – для надежности, чтоб ненароком не уронить трос в дыру, второй швырнули Гаврошу и, взявшись вместе, выволокли Пашку наружу. Гаврош нетяжелый оказался, настоящего веса в нем не чувствовалось, поэтому мы его без труда достали. Выглядел он, понятно, не празднично. С ног до головы в глине вымазан, штаны мокрые и лицо испуганное. И бейсболки на нем не было. Выбравшись, он сразу же бросился обнимать меня и Олесю – едва с ног нас не сбил – и затараторил без умолку. Холодный он был, как ледышка. До того, видно, окоченел в своем колодце, что зуб на зуб у него не попадал. Мы с Олесей Пашку тоже тискать взялись. Столько радости в нас вдруг образовалось, что словами не передать. Мы прижимали Гавроша к себе и без конца лохматили его черные жесткие волосы. Только мы обниматься стали, как Пашка внезапно разревелся. Никогда я его в подобном состоянии не видел. Я даже предположить не мог, что Гаврош реветь способен. Но это не страшно, я знаю, такое бывает. На мой взгляд, нет ничего постыдного в том, что люди в подобных случаях слезы льют. В книгах вон даже самые сильные мужики, бывает, плачут. Здоровяки и герои отважные, пережившие бессчетное количество различных передряг. И нет в этом, на мой взгляд, ничего зазорного. Я, наоборот, считаю открытое проявление чувств самым настоящим достоинством. А Гаврош и не стеснялся льющихся из его глаз слез. Он обхватывал нас за спины и все говорил что-то взахлеб. Я разобрать не мог, слышал только, как он без остановки твердит: «Пацаны, пацаны... пацаны...» Да мне, если честно сказать, и неважно было, что он говорил. Главное, что Пашка снова был с нами, живой и невредимый. Мы с Серегой и на то, что выпачкались от него в глине, тоже не обращали внимания. Пустяки какие, подумаешь.

Когда мы немного успокоились, то отвели Гавроша к нашему домику, усадили его на кастрюлю, и Олеся принялся журналы жечь, чтобы хоть как-то согреть Пашку. До сих пор его продолжала жестокая дрожь колотить.

– Как вы меня отыскали, пацаны? – поражался Гаврош, размыкая непослушные фиолетовые губы. – Как услышали?

– Мы сами удивляемся, Пашка, как нас на тебя вывело. Это Никита догадался тебя по округе искать, – живо отрапортовал ему Серега, – и кричать он тебя первым взялся.

– Спасибо вам, пацаны, – выставив ладони к огню, Гаврош с благодарностью глянул на меня. – Всю ночь я в этой яме пробыл. Задрыг, что ноги не шевелятся. Там дубак – караул. Ладно, воды в ней не было, одна грязюка. А так бы утоп. Судорога бы схватила, и каюк. Ищи – сто лет не доищешься.

– Как ты в колодец угодил, чуха? – я беспощадно кромсал журналы и подкладывал их в костер. Олеся совал в огонь куски досок и палки, которые не сгорели с последнего раза.

– По темени.

– Как по темени?

– Часа в два ночи.

– Мы тебя весь вечер ждали, – упрекнул Пашку Олеся. – Где мотался?

Гаврош чихнул и виновато посмотрел на него исподлобья, все лицо у него было в глиняных коростах и серых точечках:

– Нигде я не мотался, Олеся. Знаете же, что с Колдуном в «очко» бился. Я у него вчера опять выиграл, а вы ругаетесь, – он поднялся, подошел к ванне с водой, зашагнул в нее и принялся топтаться, кроссовки от грязи полоскать. – Классно, пацаны, вода теплющая, – со счастливым лицом поделился с нами Пашка.

– До потемок, что ли, дулись?

– Почти. Потом я на рынок еще гонял, к дальнобойщикам.

– Договаривались же встретиться, – буркнул Серега.

– Я думал, успею, – объяснял Пашка, переступая в ванне. Потом все же признался: – Они меня жареной картошкой с тушенкой накормили.

– И чего у дальнобойщиков? Возьмут они тебя? – поинтересовался я. Меня больше волновало, когда Пашка ехать собирается, а не сколько он у Колдуна денег выиграл. Я опять про себя сокрушаться взялся.
– Возьмут, – тряхнул башкой Гаврош. Он вернулся на кастрюлю и, вытянув мокрые ноги, засунул их чуть ли не в самое пламя. – Они через несколько дней отчаливают. Деньги, наверно, за арбузы ждут.

Пообещали, захватят меня до Астрахани. Свои мужики, понимающие.

– А в колодец как залетел? – допытывался Серега.

– От тропинки срезать думал.

– Ну и что, срезал? – съязвил Олеся.

– Темно было, в двух шагах ничего не видать, пацаны. Я наугад через траву попер и как провалился. Испугался – жуть. Не убился еще ладно. Представляете, всю ночь сидел?! И утром сколько. Ладно, воды там почти нет... утоп бы и каюк...

– Заилил колодец на твое счастье, Гаврош, – сказал я, – недорыли его хозяева.

– Грязюки там – во, – Пашка показал пальцами на измазанных штанах, – по коленку. Что-то твердое на дне лежало, камень вроде или кусок бетона, я на нем и спасался. Несколько раз пробовал наверх выкарабкаться. Раз десять, наверно, лез. Не получалось никак, ноги все время соскальзывали. Только ободрался весь об бетонные стенки и бейсболку в грязи посеял. – Гаврош со значением выставил к нам искорябанные ладони, потом продемонстрировал локти. Кроссовки у него тоже все обтрепались – ткань на носках разлохматилась, а на одном спереди подошва отстала.

– Застыл?

– У! Не отойду, даже курить не хочется, – Пашка поежился и, прижав локти к животу, уперся кулаками в подбородок. – Я все сигареты сжег, какие не вымокли. Зажигалку палил, пока не кончилась. И вверх все смотрел. Когда на небо, пацаны, глядишь, спокойней становится, – признался он, – и вера появлялась, что отыщете вы меня, не бросите. Шея, правда, быстро уставала. И думать я все передумал. Все, все. И про себя, и про вас. В конце ночи, когда перед рассветом дождь полил, по-настоящему забоялся, что не найдете вы меня, что так навсегда и останусь в этой яме. Помру от голода. Откуда ж вам знать, в котором колодце я сижу. Их же здесь сотни... А у меня надежда только на вас и была. Больше я ведь никому не нужен. Вы ж сами знаете, пацаны. Никто меня, кроме вас, не хватится, не побежит разыскивать... Потом, чтобы не так муторно сидеть было, я песню петь начал. Потихоньку. Опасался, что услышат те, которые собак поубивали. А утром, когда солнце вышло, конечно, легче сделалось. На свету всегда приятнее. Но после снова тоска заела, пацаны. Время идет, а вы все не появляетесь... Я вас кричал, кричал, даже в горле запершило...

Пашка снова чихнул и отколупнул ногтем со щеки присохший кусочек глины. Я попытался представить, каково Гаврошу было в колодце маяться. Положение ведь, надо сказать, по-настоящему незавидное у него приключилось. Столько часов в темной яме просидеть – это не шутки. Действительно, хорошо, что у Пашки я и Серега есть, иначе бы ему туго пришлось. Вообразить такое, и то мороз по коже пробирает. Сидишь в колодце, выбраться не можешь, кругом ни души, а сам понимаешь – никто тебя не ищет и не будет искать, потому что никому в целом мире ты не нужен. И неизвестно, сколько еще тебе в этом колодце куковать придется, может быть, неделю, а может, и до скончания века. Нет, замечательно все-таки, когда у человека близкие люди имеются. По-настоящему близкие. Вот как мы у Гавроша. Близкий человек в нужный момент всегда на помощь придет и из любого колодца тебя вынет...

Мы спалили все журналы и попавшиеся под руку палки, а Пашка так и не согрелся. Его продолжало мелко трясти. Он надел сухую футболку, но все равно зяб.

– Пойдем, Олеся, к Вике с Наташей, – предложил я, – Гавроша надо чаем отпаивать, не то заболеет. И умыться бы ему не мешало. С мылом.

– Нам бы тоже, – поддержал меня Серега.

Время подходило к полудню, но мы надеялись, что девушки окажутся дома. Вообще-то об образе жизни подобных девчонок мы ничего знать не знали. Чем они сейчас заняты? Серега почему-то был уверен, что Вика с Наташей должны быть на месте, поэтому мы поднялись и направились по тропинке, ведущей к дамбе.

Становилось жарко. От костра и солнца одежда на Пашке почти высохла. И от быстрой ходьбы ему заметно полегчало – дрожать перестал и зубами клацать. Выглядел он забавно: чумазый, в волосах глиняные крошки, а кроссовки, штаны и руки – смотреть страшно. Мы с Серегой от Гавроша тоже недалеко ушли. И у меня, и у него штаны и футболки серыми пятнами покрылись. В этот час на улицах было полным-полно народу, и многие из прохожих, когда мы мимо них проходили, с любопытством разглядывали нас. Нам было на это наплевать. Мы старались не замечать посторонних взглядов. Нечего коситься, думал я, не в цирке находитесь. Откуда вам известно, что с нами произошло, а?! Ничего вам не известно.

Из девушек дома оказалась одна Наташа. Она впустила нас в квартиру и, поправляя волосы, сообщила, что Вика отправилась навестить маму. Викуля без сна, сказала Наташа, может запросто по двое суток обходиться, а она нет. Поэтому она и не поехала вместе с Викой к ее маме, а осталась отдыхать. У Наташи вид был растрепанный и немного сонный, но, как и вчера, веселый. На ней был яркий длинный халат и забавные домашние тапки с огромными разноцветными помпонами. Левый помпон – красный, правый – голубой. Как у маленькой девчонки, в самом деле. Когда Наташа шагала, помпоны смешно болтались из стороны в сторону, и мне казалось, что они вот-вот оторвутся от тапок и укатятся куда-нибудь под диван или кресло.

Наташа нас так же, как и накануне, приветливо встретила и провела в залу. Она нам беспрестанно улыбалась и радовалась. А от Гавроша Наташа так и вовсе пришла в неописуемый восторг, настолько он ей понравился.

Оглядев нас со всех сторон, она принялась расспрашивать, что это с нами такое «необычайное» произошло. Где это мы, мол, так по-поросячьи вывозились. «Ну, мальчишки, вы даете. Вчера – рваные штаны, – смеялась она, – сегодня чумазые, будто из болота выбрались». Мы ей вкратце обо всем рассказали и попросили разрешения умыться и почистить одежду. Пока Олеся говорил ей о Гаврошиных мытарствах, Наташа разглядывала Пашку с внимательным лицом и головой покачивала – сочувствовала ему. Затем она напоила нас горячим чаем и отправила умываться. Гавроша она вообще принудила полностью в ванну забраться и выкупаться с шампунем и мылом. Пашка изо всех сил пытался увильнуть от купания, но Наташа пригрозила ему, что сама его «выстирает». Лишь после ее угроз Гаврош нехотя смирился.

Мы с Серегой быстренько умылись и оттерли глинистые пятна. Пока Пашка с себя грязь сгонял, мы успели выпить по кружке чая и до отвала наесться бутербродов с сыром и колбасой. Наташа в это время расспрашивала, где Пашка живет да как в нашем городе очутился, и постоянно советовала побольше бутербродов «трескать», словно не Гаврош, а мы с Олесей всю ночь в холодной яме пробыли. Мы врать ей не стали и истории разные придумывать, честно признались, что Гаврош – «бегунок» и что он обитает в «брошенном городе». Мы ей еще и про Колдуна поведали, и про Пашкины намерения разыскать астраханскую тетку, короче, все как есть выложили. Ничего не скрыли. Уж не знаю, что на нас нашло. Видимо, поверили мы ей. Только про удавленных собак не стали ничего рассказывать, побоялись расстроить. Мне почему-то показалось, что она непременно бы огорчилась, узнав про убитых собак. Девчонка все-таки.

Потом в комнате появился Гаврош. Довольный и улыбающийся, с розовыми ушами и растрепанными влажными волосами. Выглядел он смешно и немного глупо. На нем снова красовались его заляпанные штаны и моя старая футболка – одна из тех, что я ему подарил. Войдя в комнату, он осторожно опустился на краешек кресла и принялся смотреть на нас.

– Ну, Гаврош, не разболеешься? – осведомилась у него Наташа. Мы с Олесей Пашку при ней Гаврошем все время называли, потому и она взялась его этим именем звать.

– Вот еще, – буркнул он, – я никогда не болею. Я же не дохляк.

– Отлично, – захохотала Наташа. – Попей-ка чаю и перекуси, а я пойду себя в божеский вид приведу. Никита, Сережка, давайте тоже, не стесняйтесь.

Она налила Пашке кипятку из пластмассового чайника, опустила в кружку чайный пакетик и вышла из комнаты. Проводив Наташу взглядом, Гаврош пересел к нам на диван и начал с жадностью лопать бутерброды. Он даже сахара себе в кружку не удосужился бросить, так по привычке несладкий чай и швыркал. Мы с Олесей уже наелись, поэтому сидели рядом с Пашкой удовлетворенными и расслабленными и молча наблюдали, как он ест.

Сжевав последний кусок, Гаврош вынул из кармана скомканную пачку все еще сырых денег, положил ее на край стола и стал перекладывать купюры. Денег у него оказалось прилично. Сразу было заметно, что намного больше, чем накануне. Пашка небрежно разгладил каждую бумажку, сложил их друг на дружку стопкой и, переломив, сунул назад в карман.

– Я вчера у Колдуна почти пять с половиной штук взял, – со значительностью сказал он, как бы мимоходом стрельнув на нас глазами.

– Колдун не обозлился? – спросил Олеся.

– Особо нет, попридуривался маленько и все, – протянул Пашка и, припомнив что-то, хмыкнул. – Грозился меня в милицию сдать. Потом, когда за меня его напарник вступился, он перестал стращать. Все курил да курил. И клялся, что теперь ни за что со мною играть не сядет. И интересовался, что я с такими деньжищами делать стану. Шутил, понятно.

– А ты чего?

– А чего я, я сказал, что к тетке поеду, в Астрахань, – ответил Пашка. Гаврош рассказал нам, как у них шла игра. Как он всякий раз умело обводил Колдуна вокруг пальца.

– Один разок я его, пацаны, с десятью очами обдул. Для разминки, – гордо пояснил Пашка. – И потом меньше чем с семнадцатью очами старался не останавливаться. Колдун после того кона прекратил карты набирать. Он думал, что у меня теперь в каждый заход на руках очей мало. Возьмет себе максимум четырнадцать-пятнадцать и кричит: «Вскрываемся, Гаврик». Он меня Гавриком называл, – уточнил Пашка. – А у меня, пацаны, хоп – и семнадцать или восемнадцать против его пятнадцати, а то и тринадцати. И так несколько конов подряд. Тогда он опять принимается карты нахватывать. Азартен Колдун – остановиться не может. Каждый раз очко старался себе насобирать, чтоб наверняка у меня выиграть. Как разойдется, тащит карту и тащит. У него перебор и перебор. Примерно семь-восемь раз перебор и только один раз – банк его. А мне и хорошо, пацаны. Восемь раз выиграю и лишь разок продуюсь, и то если не повезет. Весь вечер я его так, пацаны, дразнил. Блефовать Колдун совсем не умеет. Я б его научил, мне не жалко, – важно закончил Гаврош, – да он не просит.

Пашка умолк и пощупал карман, в котором лежали деньги. Мы с Серегой ухмылялись, глядя на него. Теперь Гаврош выглядел как прежде – бодро и задиристо. Бейсболки только ему не хватало. Мы минуты три молчали, до тех пор, пока не вошла Наташа.

– Ну, что, мальчишечки, я нарядилась, – сказала она приподнятым тоном, остановившись возле двери. Наташа была одета так же, как и вчера, в брюки и полупрозрачную блузку, даже волосы у нее были перехвачены той же алой лентой. – Пойдемте?

– Куда? – вырвалось у меня.

– Как куда? – она сделала удивленное лицо, нарочно, чтобы нас подзадорить, я видел. – Вы гляньте, какой замечательный день. Пойдем гулять по городу, – затем она по-товарищески добавила: – Дома, мальчишки, сидеть совсем неохота.

– Я не пойду. Мне бейсболку нужно купить, – заявил Гаврош, – я свою в колодце утопил.

– Я куплю тебе, Гаврошка, – обрадовалась Наташа, – и Никите, и Сережке. Каждому по бейсболке. Пойдемте погуляем, – попросила она. Ей, наверное, не хотелось одной оставаться.

– Мы с Серегой бейсболки не носим, – сказал я.

– У меня у самого деньги есть, – ни с того ни с сего нахмурился Пашка.

– Вы что, со мною идти не желаете?! – воскликнула Наташа.

– Да нет, – заторопился успокоить ее Олеся, – мы желаем.

– Мы пойдем, Наташа, – вставил я.

– Уф, а я уж испугалась, мальчишки, неужели, думаю, я недостаточно красивая для вас, – успокоилась Наташа.

– Мне бейсболку надо купить, – опять пробурчал Пашка.

Вот заладил он со своею бейсболкой, думаю. Как грудной, елки-палки. Мне даже перед Наташей неловко сделалось. Она нам ванну, чай, бутерброды, а он про бейсболку зудит и зудит, как будто подождать с нею нельзя. Невежливо с Пашкиной стороны так себя вести было.

– Купим, Гаврошка, – заверила его Наташа.

– У меня у самого деньги есть, – упорно стоял на своем Пашка.

– Здорово, – заключила она, – обязательно зайдем по дороге в магазин...

Очутившись на улице, мы пошли в сторону центра города прогулочным шагом. Шли и болтали о разной ерунде. По пути заворачивали в магазины и смотрели Гаврошу бейсболку. В первых двух магазинах кепок не оказалось, зато в третьем их было пруд пруди. Какие хочешь. Любого цвета и с любыми вензелями и надписями. Магазин почему-то назывался «Кенгуру». На мой взгляд, пустое название для спортивного магазина. Для зоомагазина бы еще куда ни шло, это я согласен, а для спортивного – сомнения меня взяли.

В «Кенгуру» продавалась недорогая спортивная одежда и разные спортивные штуки – тренажеры, велосипеды, боксерские груши, гантели, в общем, все-все, что человеку для занятий спортом требуется. Прежде чем приступить к примерке, Гаврош тщательнейшим образом изучил прикрепленные ценники и лишь после этого натянул на себя приглянувшуюся кепку. Покрасовавшись перед зеркалом, он порылся в кармане и, не вынимая всех денег, вытянул из него несколько изжульканных пятидесяток. Наташа предложила ему померить и другие кепки – вдруг они ему больше бы понравились, но Пашка наотрез отказался надевать их. Какую бы бейсболку она ему ни протягивала, он все равно твердил свое упрямое «нет». Она и так, и эдак его уговаривала, но он настойчиво крутил башкою. Тогда она попыталась силой снять с него кепку и надеть другую, но не тут-то было. Пашка крепко вцепился в козырек пальцами и, отскочив от Наташи на несколько шагов, нахохлился, как петух. Минут десять, наверное, они подобным образом препирались между собою. Продавцы косились на Наташу с недоумением, а она на них и внимания не обращала, словно мы одни в магазине находились. Она громко спорила с Гаврошем, доказывая ему свою правоту, и на меня с Серегой смешливо поглядывала. Даже подмигивала нам иногда. Мы с Олесей стояли возле вешалок с кепками и все это время с увлечением наблюдали за ними. Мы-то с ним знали, чей верх возьмет. Пашка – пацан упрямый, его ни за что не заставишь делать то, чего он не желает. Легче было его связать по рукам и ногам и после этого перемерить все имеющиеся в магазине кепки, чем вот так вот упрашивать. Гаврош ведь если что задумает – все, ни за что его не свернуть.

Наконец Наташа сдалась. Она заявила, что отстанет от Пашки, если он позволит ей подарить ему бейсболку.

– Гаврошечка, давай я за нее заплачу, – неожиданно принялась она умолять Пашку ласковым голосом, – мне так хочется. На память от меня. Девушкам, Гаврошка, отказывать не полагается. Ну, пожалуйста.
Своими нежными интонациями она, видно, и сбила Пашку с толку. К нашему удивлению, он внезапно отмяк, подумал немного и, согласившись, снова сунул в карман свои мятые полтинники.

Выйдя из «Кенгуру», мы в первом же попавшемся нам сквере сели передохнуть. По правде сказать, мы не очень устали от ходьбы, так просто решили посидеть на скамейке, время провести. Жара опять поднялась невообразимая, и по улицам машины вонючие без конца сновали да люди туда-сюда бегали, а в сквере было прохладно и тихо. К тому же спешить нам некуда было. Мы опустились на скамейку, и я рассказал Наташе про придуманный Серегой «Тест на отношение к людям». Она слушала меня с сомнениями в лице и никак не могла разобраться, что в этом такого сложного: смотреть Сереге прямо в глаза и не отводить их. Ей ни в какую не верилось, что некоторые люди ни за что не могут с этим справиться. «Что в этом трудного? – поражалась она. – Обычное лицо у Сережки, обычные глаза. И ресницы у него красивые, еще поискать такие у многих других нужно». Я понимаю, она специально так говорила насчет обычного лица, чтобы Олесю не обижать, но мне ее слова все равно по душе пришлись.

Пока мы с Наташей разговаривали, Пашка успел сбегать в ближайший ларек и купить сигарет. Возвратившись, он опустился перед нами на корточки и преспокойненько закурил. Наташа как увидела у него в руке дымящуюся сигарету, забыла про наш разговор и принялась сломя голову гоняться за ним по скверу с намерением ее отобрать. Я даже не ожидал от нее подобного ребячьего поведения. Две престарелые женщины, что сидели напротив нас, с неодобрением поглядывали на Наташу сквозь толстые старомодные очки и недовольно перешептывались. У бабок в руках был широкий цветной зонтик, которым они укрывались от солнца, и самодельные бумажные веера. И еще возле них на поводке маленькая коричневая собачка вертелась. Не знаю, какой породы эта собака была, но мне такие не нравятся. Ушастая и голая, с выпученными сумасшедшими глазами. Бабки почему-то часто подобных собак у себя в квартирах разводят. Или болонки у них, или вот эти психопатки. Болонки, надо признаться, намного лучше. Они хоть и ленивые и от ожирения быстро глупыми становятся, да зато не такие злюки. А эти собаки вечно на всех подряд свирепо лают и на ноги без причины кидаются. Всегда за пятки укусить тебя норовят. Никчемная, одним словом, порода, зачем ее только люди вывели, ума не приложу. Когда Наташа с Гаврошем между скамеек носиться стали, собака у бабок как бешеная завелась. Потому старухи на Наташу с Гаврошем по-недоброму и смотрели. Хорошо еще, до нас с Серегой собачий поводок не доставал, не то бы мне с ним точно пересаживаться бы пришлось, подальше от этой визгливой тонконогой твари.

А Наташа с Гаврошем резвились и, кажется, даже не замечали, что на них эта уродина лает. Запыхавшись, Наташа напоследок в шутку погрозила Пашке кулаком и снова вернулась на скамейку. Мы еще немного посидели и направились к филармонии смотреть зверинец, который недавно приехал в наш город. Наташе захотелось на тигра поглядеть, да и Пашка неожиданно заявил, что еще ни разу ни в зверинце, ни тем более в зоопарке не был. Однажды, сообщил нам Гаврош, их водили на экскурсию в сельхоз-академию, но там только чучела животных были и ни одного живого зверя.

– Даже лошадей не увидели, – с сожалением поделился он.

По правде сказать, особого желания посещать зверинец у меня не было. В зверинцах ведь животные постоянно измученные и больные. У обезьян на руках пальцев всегда не хватает и хвосты часто поломанные, а медведи и тигры, те вообще все сплошь тощие и больные. И у каждого зверя глаза ужас какие печальные. Они либо неподвижно лежат на полу в своей вонючей железной коробке, либо ходят без остановки из угла в угол, словно пожизненно заключенные на пятиминутной прогулке. И все время молчат и молчат. Звука тебе не скажут, пока ты возле них стоишь, только смотрят исподлобья жалостливо. Для меня зверинец посещать – одно расстройство и немыслимые переживания. Была б моя воля, я бы хозяев всех-всех зверинцев, какие только на земле имеются, в клетки бы попересажал и показывал их каждому встречному-поперечному. Возил бы из города в город и денег бы за просмотр ни с кого ни копейки не брал. Вот в такой бы зверинец я с удовольствием бы сходил. Правда, правда. Потеха была бы от такого зрелища почище, чем в любой комнате смеха, думаю.

При подходе к зверинцу я твердо решил, что не пойду смотреть на бедных животных. Наташа с Пашкой и Олесей направились внутрь, а я купил мороженое и остался перед входом дожидаться их возвращения. Я отошел чуть в сторону и навалился на толстый ствол клена. Я быстро прикончил мороженое и принялся разглядывать расставленные в круг вагончики. На всех на них были нарисованы разные звери и экзотические птицы, даже те, которых в зверинцах и в помине никогда не бывает: акула, панда, жираф, кенгуру. Видимо, хозяева их нарочно нарисовали на своих прицепах, чтобы народ завлекать. Чтобы люди думали, что внутри все хорошо и расчудесно и что в зверинце самые разнообразные животные имеются. А там на самом деле бардак настоящий и чудовищная несправедливость. Я-то знаю. Сколько я подобных живодёрен перевидал на своем веку – не счесть. Обстановка в них похуже, чем в любой арабской тюрьме будет. Паршивее не придумаешь. И что самое отвратительное – животные на вагончиках были нарисованы невероятно счастливыми и радостными. Тигр и медведь свободно разгуливали по лесу, зебры привольно паслись на сочных лугах, и все без исключения звери выглядели очень сильными и здоровыми. Тьфу!!! Обман, в общем, и мошенничество откровенное. В клетках теперь от солнца наверняка пекло чудовищное и духотища нестерпимая, да и мухи ни на минуту покоя не дают, а хозяева вон какую откровенную фальшивку умудрились намалевать. Глядя на эти дрянные картинки, мне до того тошно сделалось, что потянуло закричать на всю округу и грязно выругаться.

Чтобы отвлечься, я стал смотреть в проход между прицепами, надеясь разыскать глазами Гавроша, Наташу или Олесю. Я долго глядел на кусочек асфальтовой площадки, по которой неторопливо ходили люди, но моих друзей все никак не было видно. Видимо, они возле вагона с тигром застряли. Мне-то лишь клетки с орлами и медведем видны были и больше ничего.

Внутри народу было битком. В основном родители с маленькими детишками и несколько прохлаждающихся парочек. Девицы со своими ухажерами пили воду из пластиковых бутылок и, восхищаясь, тыкали в лежащего на соломе медведя пальцами, а одна девица даже зачем-то кидала орлам попкорн. Дура! Папы с мамами подводили детей к клеткам и, поднимая их на руки, читали им вслух надписи на фанерных табличках. Ребятишки глядели во все глаза на зверей и тянули к ним свои маленькие розовые ладошки. Жалеют, видно, детишки животных, думал я. Ребятишки уж точно все понимают, каково сейчас зверям в клетках приходится, не то что взрослые. Их ведь так просто не проведешь вашими липовыми картинками. Они любую несправедливость за сто верст распознать способны, только ничего поделать с этим не могут. Эх, вот если б могли...

Вскоре мне надоело смотреть в проход. Я отошел к газону, на котором пасся черный пони с длинной косматой гривой, и присел на горячий поребрик. От нечего делать я взялся размышлять о том, кого бы я еще посадил в клетки, кроме бездушных хозяев зверинца. Перво-наперво, мечтал я, я запихнул бы туда того индюка с семинара «Белые люди», который над Олесей на крыльце института вовсю измывался, и тех сволочей, что собак на дачах убили. Этих бы я в первую очередь как пить дать в клетку засунул. Да на подольше. Пусть бы они меня даже слезно умоляли пощадить их и в ногах валялись, пусть бы призывали к человеколюбию и приводили всевозможные доводы, я бы все равно не поддался на их уловки. Стоял бы перед ними хладнокровным и непреклонным судьей и на их причитания даже малейшего внимания бы не обратил. Они же над собаками не сжалились... Еще бы я на часок-другой поместил в зверинец всех придурков, которые Серегу в школе Клешней дразнили, а в соседнюю клетку затолкнул бы кого-нибудь из рыночных торгашей, чтобы им впредь неповадно было в живых людей монетами швыряться. Потом бы я... Я продолжал перебирать в уме, отыскивая, кого еще можно было б проучить, но больше, по моим соображениям, никто подобной позорной участи не заслуживал. Как оказалось, не очень уж много нехороших людей мне в жизни попадалось. Признаться, я этому открытию здорово обрадовался. Про завучихиного сынка я даже думать не стал, с ним и так уже несчастье приключилось, похлеще заточения в клетке зверинца. Затем я немного поразмыслил над тем, стоило ли вешать на клетках таблички, на которых были бы в подробностях расписаны все проступки этих людей, или нет. Несколько минут ломал себе над этим голову, взвешивая все за и против, в конце концов решил, что все-таки стоило бы.
Так я сидел на поребрике, фантазировал и попутно наблюдал за пони. Немного погодя из зверинца вышел Гаврош и, увидев меня на краю газона, подошел.

– А где Олеся с Наташей? – я посмотрел на Пашку снизу вверх.

– Внутри еще ходят, – Гаврош с безразличием махнул рукой в сторону входа. – Она над зверьми умиляется и Серегу никуда от себя не отпускает, а мне надоело. Я, пока они на обезьян таращились, потихонечку смылся. Вонища там, не представляешь, дышать нечем. И жарища.

– Ну и как? – спросил я Пашку. – Понравились тебе звери? Ты ж в первый раз в зверинец ходил.

– Не, ничего интересного. Прошлым летом я в поле трех лосей видал и пеликанов на озере. Вот это да. Это звери. Ты, Никит, правильно поступил, что не пошел глядеть, только бы еще один полтинник попусту загубили, а удовольствия никакого, одни плевки, – Пашка чиркнул зажигалкой и затянулся.

– И тигр не понравился?

– Тигр худющий, Никит, страх. То ли они его неделями не кормят, или, может, он больной? Мне кажется, радости большой зверям нет, Никит, в клетках сидеть. А? Хоть жратва и дармовая, а и то, видно, через день она им достается. Им, Никит, наверно, в клетках так же погано, как мне ночью было. Когда я в колодце сидел, – произнес Гаврош, глянув в задумчивости на пони.

– Им, Пашка, еще хуже, – сказал я с уверенностью, – в тысячу крат хуже.

– Это почему?

– Тебя, Пашка, мы с Серегой нашли, а им до смерти в этих железных будках маяться. И надежды никакой. Никто не придет и не спасет их.

– Да, – согласился Гаврош, – так-то в тысячу раз поганей. Лучше бы сразу застрелили, чем так вот измываться.

Мы помолчали. Потом я неожиданно вспомнил об одной вещи.

– Слушай, Гаврош, помнишь, ты говорил, что в колодце песни пел, чтоб не так тягомотно сидеть было? Чтобы до нашего прихода продержаться.

– Не песни, – поправил меня Пашка, – а песню. Одну песню.

– Какую?

– «Аргентина – Ямайка». Я только ее и знаю, в детдоме выучил. Мы там ее всей оравой пели.


 

7. Главное желание

Пашка ехать собрался. Уже наверняка. Он сообщил нам о своем окончательном решении, когда мы сидели возле разожженного костра. Он и Олеся развалились на диване, а я устроился на маленьком брезентовом стульчике поближе к огню.

– Арбузники послезавтра уходят, – сообщил Гаврош. Он поднялся, подопнул в костер несгоревший кусок штакетины и снова сел, – сказали, готовься, коли ехать собрался.

– Приготовился? – осведомился Олеся.

– А чего мне готовиться? У меня каждый день все наготове.

– Раненько поедете, Гаврош? – спросил я.

– Утром, затемно.

– До самой Астрахани?

– Угу...

– А потом куда ты?

– Ну... осмотрюсь сначала, а затем начну по городу ходить, теткин дом разыскивать. Куплю карту в киоске и каждый проулок обойду.

– Узнаешь дом-то? – со всей серьезностью спросил Серега. Лицо у него сделалось строгим, по нему сразу было заметно, что он не меньше, чем я, переживает за Пашку.

– Конечно, – самоуверенно заявил Гаврош.

– Ты не рисуйся, – неожиданно вспыхнул Олеся, – скажи, как на самом деле есть. Вспомнишь теткин дом, нет?

– И вспоминать нечего, – обиженно скосился на Олесю Пашка, – он у меня в голове как картинка. Даже железный шпиль на крыше помню, ржавый он был, с решетчатым шаром посередке.

– А улицу, улицу помнишь? – поинтересовался я на всякий случай, хотя Гаврош нам уже и раньше тысячу раз говорил, что названия улицы, на которой его тетка Галина живет, он не знает.

– Не, улицу, пацаны, не помню, – сказал Пашка и через некоторое время добавил: – Я ее, пацаны, никогда и не знал. Я тогда читать не умел.

– Где жить станешь до тех пор, пока родню не отыщешь?

– Найду какую-нибудь дачу, – улыбнулся Пашка, – там теплынь и зимой морозов нет, не пропаду, поди.

Мы умолкли. Гаврош с Серегой смотрели на огонь, а я – на их лица. Глаза что у того, что у другого сделались неподвижными, и в них, отсвечивая оранжевыми блестками, пламя играло. Пашка сдвинул на затылок бейсболку и, облокотившись на подлокотник, беззаботно подпер ладошкой щеку. Серега сидел на диване очень прямо, обняв правой рукой культю, и не шевелился. Я поглядел в небо. Оно было уже черное, но звезд еще мало высыпало. Не больше десяти штук, а возможно, и того меньше.

– Так, Гаврош, мы и не поймали, – говорю я, – твою третью звезду. Может, ее такой и не бывает на свете?

– Не, есть, – отозвался Гаврош.

Мы опять умолкли. Вокруг было тихо, только сверчок где-то рядом с нами цвиркал.

– Я, пацаны, завтра в Бирюзовое поеду, – очнувшись от огня, неожиданно заявил нам Олеся. – Поедете со мною? Ты как, Гаврош?

– А зачем нам туда ехать, Олесь?

– Мне баушка рассказывала, что там в церкви икона есть. Если перед нею помолиться и попросить чего-нибудь – все сбывается. По-настоящему, без вранья. Если, конечно, не плохое просишь. Баушка говорит, даже из других городов в эту церковь люди на машинах приезжают. Я завтра поеду.

– Если сбывается, я тоже, – согласился Гаврош.

– Ты, Наглый, как? С нами?

– Я молиться, Серега, не умею, – признался я. – Ты, Пашка, умеешь молиться?

– Не знаю, – сказал он, – не пробовал.

– Дело не в том, Никитос, умеешь, не умеешь, – Серега нетерпеливо поерзал. – Молиться все люди умеют, просто они не догадываются, что способны это делать. Ты скажи, поедешь с нами?

– Поеду, только ты мне все равно объясни, как молиться, Серега. Может, мы с Гаврошем и умеем, но объяснить нам не помешает.

– Объясню, – пообещался Олеся. – Значит, завтра в девять утра на автобусном вокзале встречаемся. У главного входа.

– Далеко это Бирюзовое находится?

– Километров сорок от города, – предположил Серега, – или чуть подальше.

– А билет сколько стоит? У меня денег нет, надо будет у матери просить, историю какую-нибудь выдумывать.

– Не боись, у меня на всех хватит, – успокоил меня Гаврош, похлопав себя по карману.

Я хотел у Гавроша с Олесей спросить, какие они для себя желания загадали, да передумал. Желания – вещь тайная, личная. Лучше ее при себе нераскрытой хранить, чтоб другие ненароком не сглазили. Я же не знаю, может, я урочливый. Спрошу у пацанов про их желания и невзначай наврежу им. Нет, думаю, пускай их желания при них же и остаются. Так спокойней.

На следующий день я едва дождался, когда родители отправятся на работу. Перед уходом я выгреб из хрустальной вазы, что стоит у нас на столике в прихожей, всю мелочь – рублей тридцать, – захватил на всякий случай паспорт и выбежал из квартиры. На вокзале меня уже ждал Серега, а Гавроша как всегда еще не было. Мы зашли в зал, разузнали расписание на наш рейс, кружнули по первому этажу и опять вышли на улицу. Пашки по-прежнему не было видно. Автобус отправлялся в десять тридцать, а следующий шел только после обеда.

– Если Гаврош вовремя не появится, нам придется куковать на вокзале еще добрых два часа, – буркнул Олеся.

Я купил в торговой палатке бутылку минералки, и мы, попивая ее, стали в тенек. Серега каждые пять секунд поглядывал на свои часы и с досады что-то бухтел под нос.

– Не волнуйся, Олесь, – успокоил я Серегу, – Пашка успеет. Давай пока снова по вокзалу прошвырнемся.

Он согласился. Мы опять зашли внутрь и поднялись на второй этаж. В зале ожидания возле стены стоял автомат «Подъемный кран». Мы от нечего делать немного поторчали рядом с ним. В автомат играла какая-то толстая тетка в широкой цветной юбке, а около нее, прильнув к стеклу, стояла ее маленькая дочурка. Тетка раз десять цепляла подъемником розового цыпленка, но в решающий момент он все время срывался. Ее дочурка тянулась на носках к стеклянной перегородке и, когда цыпленок падал, куксила лицо и едва не начинала плакать.

– Надувательство, – громко хмыкнул Олеся.

Тетка с чудаковатой улыбкой посмотрела на нас и снова запихнула в автомат десятку. Вскоре нам надоело смотреть, как она измывается над своей дочуркой. Сходила бы лучше и купила игрушку в магазине, подумал я. Мы отошли от автомата, спустились по лестнице на первый этаж и, пройдя через задний вход, очутились на автобусной станции. И тут, невдалеке от первой платформы, мы заметили Гавроша. Мы себе и предположить не могли, что он может оказаться в этом месте. Мы, значит, его у главного входа караулим, а он, пожалуйста, на станции прохлаждается. Вечно Пашка что-нибудь напутает.

Гаврош стоял в окружении трех пацанов, примерно наших ровесников, и с важным видом что-то им объяснял. Хлопцы все были загорелые и крепкие. Нас с Серегой точно покрепче. Двое из них были выше Пашки минимум на голову, а третий – с него ростом, но и он тоже был крепышом, сбитый, как и его друзья. На борца походил. Я как увидел эту картину, мне она сразу же не понравилась.

– Гляди, – указал я Сереге на Пашку.

– Пойдем-ка, узнаем, что у них там за совет, – насторожившись, сказал Олеся.

– Привет, Гаврош. Чего тут у вас? – грозно спросил я, когда мы приблизились к Пашке и к этим троим. За Гавроша мы с Серегой готовы были горой стоять. До последнего.

– О, привет, пацаны, – обрадовавшись, поздоровался с нами Пашка. – Да вон босяки денег на билет просят.

– Деньги у тебя хотят отобрать? – моментом загорячился Серега. Он ссутулился больше обычного и, нервно теребя пальцами культю, обвел незнакомцев злым взглядом. Его лицо таким гневным сделалось, что даже мне не по себе стало, а парни, те и вовсе тут же на шаг от Пашки отступили. Я приготовился к свалке и на всякий случай огляделся кругом. Думаю, не у всех же на глазах драться, нужно куда-нибудь в сторону отойти.

– Не, Олесь, – осадил нас Пашка, – они ко мне не придирались, по-хорошему по-просили.

– Нет, мы не придирались, – торопливо пояснил малорослый крепыш.

– У нас по правде на один билет двадцати рублей не хватает, – миролюбиво подтвердил второй, белобрысый, с опаской глянув на Серегу. У третьего хлопца волосы тоже были светлые, выгоревшие от солнца, и походили эти двое друг на друга, словно братья. Наверное, по-настоящему они ими являлись, на них даже футболки и кеды были одинаковые.

– Мы с братом себе билеты купили, – сказал второй белоголовый, демонстрируя Сереге автобусные билеты, – а Лехе домой ехать не на что. Двадцати рублей не хватает.

– А с чего вы взяли, что у Пашки деньги имеются? – спросил я.

– Ни с чего мы не взяли, так, наугад попросили.

– Я им говорю, Наглый, – сказал Гаврош, – себе, значит, билеты купили, а он что ж? На вокзале останется?

– Ну, правильно, – согласился Серега, – так не делается. Сами укатите, а его бросите?

– Мы это только у кассы узнали, когда очередь до нас дошла, – признался один из братьев. – Леха сам виноват, прожрал все деньги, даже на обратную дорогу не оставил.

– У, Леха, босяк, – расплылся Пашка, – пехом, что ли, домой попрешь?

Крепыш, насупившись, виновато помалкивал.

– Еще у кого-нибудь спросим, – проговорил белобрысый, косясь на Олесю.

– Да ладно, – великодушно махнул культей Серега и обратился к Пашке: – Гаврош, дашь им? У меня только туда и обратно. Или давай я дам, потом мне добавишь.

– Дам, мне не жалко, – кивнул Пашка. Он вынул из кармана пачку денег, выбрал из нее две десятки и протянул Лехе. – Не просаживай, больше не получишь, – поучительным тоном сказал Гаврош.

При виде Пашкиного богатства хлопцы обалдели. У них от изумления даже лица переменились. Пока Пашка складывал назад деньги, Олеся посмотрел на часы и ахнул:

– Побежали за билетами, на автобус опоздаем.

Я схватил Пашку за руку, и мы понеслись к кассам. Внутри нам здорово повезло – очереди за билетами не оказалось. Мы без проволочек купили билеты и помчались назад на станцию, разыскивать нужную платформу. В «пазик» мы заскочили последними. Контролер проверила у всех билеты, водитель с шипеньем захлопнул дверь, и автобус поехал.

Всю дорогу была жарища и духота несусветная. Солнце палило через окна нам в затылки так, что даже открытые люки плохо помогали. Мы поначалу устроились на заднем сиденье, но после того, как на одной из остановок с боковушек вышли люди, пересели на них. Гаврош постоянно дремал, а мы с Серегой рассматривали придорожный пейзаж. Я все рассчитывал увидеть лосей или пеликанов, о которых мне Пашка рассказывал, но они почему-то никак нам не попадались. Один раз я, правда, сумел заметить какую-то парящую рядом с дорогой хищную птицу, которую Олеся назвал лунем, а немного попозже успел рассмотреть плававших в кювете мелких уток, но это все было не то. Мне хотелось увидеть настоящих диких зверей.

До Бирюзового мы быстро докатили. Когда Олеся растолкал Гавроша, тот сперва даже не хотел нам верить, что мы уже прибыли, думал, мы подшучиваем над ним. Чтобы развеять его сомнения, я показал ему через стекло на название на крыше станции и пошел на выход.

Очутившись на воздухе, мы для начала заглянули в кирпичное здание и выяснили расписание обратных рейсов. В здании было прохладно и пусто. Видно, никто в Бирюзовом не желал никуда ехать. Видно, им и здесь хорошо было. Мы выяснили про автобус и завернули в буфет. На остатки своих денег я купил маленькую бутылку колы, а Гаврош взял пакет печенья. Когда мы рассчитывались за печенье и воду, толстая продавщица, как две капли воды походившая на ту тетку, что пыталась вытащить из автомата цыпленка, с интересом разглядывала нас. Она смотрела на меня, Пашку и Олесю с таким лицом, словно мы были первыми людьми, кого она увидала за последнюю неделю. Потом мы вышли на улицу, сели на бетонный блок и перекусили печеньем и колой.

– Видите, церковь из-за деревьев выглядывает? Нам туда, – сказал Олеся, показывая на купола.

– Главное, чтобы там вредных старух не было, – буркнул я.

– Да ладно, Никит, про ту старуху давно забыть пора. Далась она тебе.

– Не переношу, когда ко мне как к какому-нибудь насекомому относятся. Пашка, тебе такое отношение нравится?

– Какое?

– Когда на тебя с пренебрежением глядят, будто ты не такой же, как они, человек, а мелкое насекомое. Нравится?

– Нет, конечно, – Гаврош сорвал травинку и стал ее жевать. – Я потому из детдома и дунул, что мне это не нравится.

Гаврош поднялся, взял с бетона пакет с остатками печенья и пошел к теленку, который был привязан на лужайке через дорогу. Теленок сперва испуганно шарахнулся от Пашки, но потом, учуяв ароматный запах, потянулся мордой к его руке.

– Серега, – сказал я, когда Гаврош возвратился, скормив теленку все наши запасы, – объясни нам, как правильно молиться. Ты же в этом разбираешься.

– Да как я разбираюсь, так же, как вы... Ничего заумного в этом деле нет. Становишься перед иконой, смотришь на нее и разговариваешь с Богом или со святым, что на иконе нарисован, как с самым родным тебе человеком. Кого ты больше всех на свете любишь и почитаешь. Как на духу перед ними выговариваешься. Все-все можешь им рассказать, даже то, что матери бы не сказал. Не сомневайся, они поймут. Только, пацаны, нужно обязательно по совести с ними говорить, без вранья. Врать Богу – это хуже некуда. Это неуважение. Представьте: он вам изо всех сил помочь желает, а вы ему загибать начнете. Кому такое понравится? Вам бы понравилось?

– Нет, конечно, – говорю.

– Вот, – Серега сделал внушительное лицо. – Лучше тогда вовсе не молиться, чем юлить и стараться себя покрасивее выставить, мол, какой я хороший и замечательный. По-честному все надо выкладывать. И не стесняться. Примерно так же, как вы сами с собою говорите. Себя же не обманешь, и красоваться перед собою смысла нет. Вот и с Богом точно так же надо. Ты, Гаврош, когда в колодце сидел, разговаривал сам с собою?

– Еще бы, – кивнул Пашка, – я ж говорю, я в яме все-все про себя передумал.

– А если попросить чего-нибудь хочешь, – вставил я, – чтобы сбылось?

– Когда у Бога чего просишь, главное – не клянчи и не трынди.

– Сказал тоже, – оскорбился я, – я в жизни никогда ни у кого ничего не клянчил. Ты же меня знаешь. Я даже в детстве у родителей и то не попрошайничал.

– Ну и правильно, – кивнул Серега. – Просить надо искренне, от души. Без подхалимства, короче... – Серега задумался, подбирая правильные слова, – ну, вот как у меня бы или у Пашки попросил бы чего, к примеру.

– И что, он нас услышит? – поразился Пашка.

– Еще бы, – убежденно заверил Олеся. – Главное – искренне молиться и не стыдиться, а потом из вас все, что нужно, само пойдет.

– Серега, а как мы узнаем, какая икона чудодейственная? Их же там, наверное, много всяких.

– Спросим у кого-нибудь. Пойдемте...

Мы поднялись и направились по дороге в сторону церкви. Оказалось, что от станции она находится совсем недалеко. Сначала мне подумалось, что до церкви идти минимум полчаса, а потом выяснилось – шагать-то всего минут десять, не больше.

Церковь была маленькая и деревянная. Признаться, не такая, как я себе представлял. Я считал, что раз в ней ценная икона хранится, значит, она должна быть высокой, каменной и богато отделанной, а она на самом деле обычной была. Синей краской выкрашена и забор, как у деда на даче, из коротких, узких дощечек. Еще во дворе колодец стоял и яблонь вокруг много росло, прямо сад настоящий. А на срубе, на гвоздике, эмалированная кружка висела. Мы заглянули в ведро, но попить не осмелились.

– Лишь бы бабки нам не попались, Олесь, – сказал я Сереге, когда мы поднялись на крылечко. По правде сказать, я немного волновался.

– Пойдемте, – подбодрил он.

– Стой, – говорю, – надо же перед входом перекреститься. Я видел, так все делают.

Серега подумал секунду, затем согласился:

– Ладно. А ты крещеный?

– Мама говорила, что крещеный. А ты, Гаврош, крещеный?

– А я откуда знаю, – ответил тот.

– Все равно крестись, – сказал я, – ничего плохого в этом не будет.

– Крестись, Пашка, – кивнул Серега и быстро перекрестился.

– А как?

– Вот, смотри, – Серега показал ему.

Мы перекрестились и отворили дверь. Внутри было светло и народу никого, кроме одной-единственной пожилой женщины. Ни священников, ни прихожан, ни противных старух с железными скребками, только эта женщина в голубой косынке. Она стояла возле массивной иконы, которая находилась в центре, чуть слева, под резным деревянным навесом, и протирала ее тряпочкой. Когда мы вошли, она на нас мимоходом посмотрела и опять занялась своим делом. Серега с Пашкой, увидав женщину, в нерешительности остановились у порога и головами по сторонам крутить принялись. И я тоже встал. Озираемся мы, как дураки какие, и не знаем, что дальше делать. Я смотрю – женщина вроде бы и не мегера вовсе. Может, она и помогала в церкви прибирать, иконы протирала или еще что-нибудь ей священники по хозяйству поручали, но на тех вредных бабок, с которыми мы с Серегой воевали, она вовсе не была похожа. Не все же старухи ведьмы. Взять хотя бы Олесину баушку. Она совсем даже не ведьма. Если бы женщина на тех старух смахивала, я бы тут же из церкви вылетел, а так она мне с виду мирной показалась, и взгляд у нее ласковый был. Мне даже почудилось, что она улыбнулась нам, когда в нашу сторону глядела.
Немного погодя женщина закончила свои хлопоты с иконой, подошла к нам и с улыбкой поинтересовалась:

– Чего, ребята, робеете? Чего не проходите? Откуда вы? Вижу, нездешние.

– Из города, – ответил за всех нас Серега.

– Одни приехали? – удивилась она, продолжая улыбаться. Точно не мегера, обрадовался я, и голос вон у нее какой – мягкий и добрый. Она нам по ногам скребком долбить не станет.

– Одни.

– А чего заробели? Свечки вам продать? Деньги есть или в долг дать? Приедете снова – вернете.

– Не-не, у нас есть, – заторопился Олеся, окончательно осмелев. – Мы еще у вас узнать хотели, которая икона здесь помогает? На какую приезжают молиться?

– Иконы все помогают, милый, перед любой молиться можно. А чудотворной считается та, что я протирала. Казанской Божьей Матери. Пойдемте, ребятки, свечки вам дам.

Женщина зашла в маленькую будочку, что была сооружена в углу, около входа, продала нам свечки и затем сразу же куда-то скрылась. Мы остались в церкви одни.

– Олеся, – говорю я, – иди первым. Мы с Гаврошем после тебя пойдем.

– Втроем возле одной иконы тоже можно молиться, – ответил Серега, скосившись на меня.

– Не, я пока не пойду. Вы идите, а мне еще просьбу придумать нужно.

– Как хочешь...

Серега с Гаврошем отошли к иконе, а я начал мучительно соображать, чего бы мне попросить у Бога. Но как я ни напрягался, у меня ничего не выходило. Я даже начал злиться на себя за то, что за столько времени не смог ни одной путной просьбы придумать. В голову только разная детская чушь лезла, а ни одной основательной мысли не рождалось. Не стану же я, в самом деле, к Богу с пустяковыми просьбами обращаться, размышлял я. Ему же от них смешно сделается. Он, может быть, мне и не откажет, да мне самому будет совестно его о всякой ерунде просить.

Минут через пятнадцать вернулся Пашка, а затем и Серега. Серега был серьезным и сосредоточенным, а у Гавроша отчего-то глаза оживленным блеском искрились.

– Иди, Никит, – подбодрил меня Гаврош, – совсем не трудно, как Серега и объяснял.

Я поглядел на них растерянно, помялся чуточку и приблизился к иконе. Несколько минут я стоял перед ней и просто смотрел на Богоматерь и Иисуса Христа. Не спорю, я в своей жизни не слишком уж много икон повидал, но одно я в них подметил наверняка. На иконах, как эта, на тех, где нарисована Богоматерь с маленьким Христом, Иисус не выглядит обычным ребеночком. Нет, он, понятное дело, нарисован на них с маленькими ручками и маленькими ножками, и тельце у него, как и положено, тоже маленькое, и мама его у себя на руках держит, к себе прижимает, но смотрится Христос совсем как взрослый человек. Только уменьшенный. И взгляд у него взрослый, не такой, как у детей бывает. Обычных-то детей я бессчетное количество раз видел, у них взгляд другой. В сравнении с Христом у обыкновенных детей взгляд глупый и непонятливый, и на руках они редко спокойно сидят, все время вьюнами вертятся. А Христос с иконы вон как проникновенно глядит, не любой взрослый так посмотреть способен. Сразу видно, что он все-все, до последней капельки в тебе понимает. И еще он с таким чувством смотрит, будто желает от тебя услышать что-то очень важное. Нет, правильно Серега говорит – перед иконой надо молиться искренне и по совести. А иначе это не молитва получится, а болтовня настоящая.

Не знаю, сколько времени я так стоял и смотрел на Иисуса и его маму. Потом вспомнил про свечку, которая почти растаяла в моей руке, зажег ее и поставил рядом с Серегиной и Пашкиной. И тут, когда я свечку в мундштук втыкал, меня осенило. Прямо будто озарение внутри произошло. Я вдруг сообразил, чего мне больше всего хотелось бы попросить у Иисуса Христа.

Я вытер о штанину руку и оглянулся назад. Олеся с Гаврошем стояли возле свечной будки и оживленно шептались. Серега втолковывал что-то Пашке, а тот, не соглашаясь с ним, упрямо мотал башкой. Смотрелись они забавно. Один сутулый, нескладный, с растрепанными волосами, второй – маленький, смуглый, как цыганенок, в нахлобученной на затылок бейсболке. У Сереги одна штанина возле кроссовки наверх загнулась, а у Пашки футболка на худых плечах свисла и один локоть был ободранный. Наверное, со стороны я так же смешно выгляжу, а может быть, и еще смешнее. Ну и что, подумал я, великое дело.
Я снова повернулся к иконе, собрался с мыслями и зачем-то кивнул сам себе. Наверное, для собственной уверенности. Теперь я точно знал свое самое сокровенное желание. Я решил попросить Бога, чтобы он выполнил все просьбы, с которыми к нему обратились Серега и Пашка. Я же знаю, ему нетрудно. Будь я Богом, а окажись Христос на моем месте, я бы такую его просьбу, не задумываясь, исполнил бы. Вот какое у меня было самое заветное желание. А все другие по сравнению с ним были просто ерундовыми.

  • Тобол №1 (16), 2008  
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн