По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Ловцы звёзд (повесть)
Ловцы звёзд (повесть) - 1. Гаврош, Олеся, Наглый
Захаров Алексей
Индекс материала
Ловцы звёзд (повесть)
1. Гаврош, Олеся, Наглый
2. «Бог» курит «Мальборо»
3. Убежище
4. Лига румба-чемпионов
5. «Тест на отношение к людям»
5. «Тест на отношение к людям»
6. «Аргентина – Ямайка»
7. Главное желание
Все страницы

 

1. Гаврош, Олеся, Наглый

– Вот говорят, родителей не выбирают, – задумчиво произнес Олеся, ковыряясь длинной сухой веткой в прогорающем костре, – жалко, что не выбирают, я б, пацаны, себе выбрал.

– Зачем тебе, – удивился Гаврош, – у тебя ж они есть?

Ветка, которой Олеся копался в костре, загорелась. Он вынул ее из пламени, посмотрел, потыкал в землю, чтобы сбить огонь, потом приблизил дымящийся кончик к лицу и, раздувая щеки, зачем-то с силой подул на уголек.




– Мать с прабабкой, – Олеся опять сунул палку в костер, – разве это родители? Мать запойная, а бабка древняя, чуть живая. Я б себе нормальных родичей, пацаны, выбрал, чтоб как у всех – отец и мать. Как у Наглого вон, – он кивнул головой в мою сторону.

– Все равно, – продолжал стоять на своем Гаврош, – все равно ведь есть. Это если кому выбирать, так мне. У меня вообще никаких нету...

Мы сидели на заброшенном дачном участке, жгли костер, пекли картошку и жарили на ветках кусочки хлеба. Олеся примостился на вывернутом из земли деревянном столбике от садовой калитки, Гаврош полулежал бочком на старом, прожженном в нескольких местах матрасе, а я оседлал перевернутую вверх дном дыроватую эмалированную кастрюлю. Мы курили, глядели на огонь и болтали о всяком разном. Мы частенько собираемся у Гавроша, на заброшенном дачном участке, среди сотен других точно таких же кинутых дачных участков. Ну, может быть и не сотен, врать не буду, я точно не знаю. Во всяком случае, их здесь много. Целые дачные кооперативы. Целый дачный город, оставленный древними жителями по неясной для современных ученых причине. Ну, это не по-настоящему, конечно, это мы просто так себе иногда представляем. Что, мол, будто бы мы путешественники и что находимся в древнем городе, который сотни лет назад в спешке покинули жители. На самом же деле причину, почему дачи были в запущении, мы знаем. А причина в том, что почти каждый год наша река весною разливается и топит дачи, расположенные на ее правом берегу. Мои родители как-то рассказывали мне, что раньше, давно, еще до моего рождения, воду в реке по весне вовремя сбрасывали – в тот момент, когда это лучше всего требуется делать, – поэтому наводнений и не происходило, и люди безбоязненно строили себе на правом берегу дачи, сажали фруктовые деревья, малину, грядки всевозможные возделывали. А потом почему-то воду в нужный срок перестали спускать – не открывали как следует шлюзы у дамбы, и участки по весне начало затапливать. Вода на некоторых дачах стоит аж до середины июня. На других земля превратилась в болотину. Само собой разумеется, что людям такое не понравилось. Кому ж понравится, когда весь твой труд коту под хвост: деревья с кустарниками гибнут, и постройки от сырости гниют и разваливаются? Вот так постепенно дачные участки и сделались оставленным жителями древним городом. Ну, а нам, понятное дело, от этого только выгода и приволье.

Мы – это я, Олеся и Гаврош. Мы с Олесей ровесники, к нынешнему лету нам уже по четырнадцать стукнуло, а Гаврош нас помоложе, ему только тринадцать лет исполнилось. Но даже не знаю, выглядит он на свои тринадцать лет или нет. Он курит как паровоз и еще к тому же питается чем ни попадя, вот потому он щуплый и маленький. Ну, это уж не его вина. Я бы посмотрел, как другие выглядели бы на его месте, если б и у них судьба сложилась точно так же, как у Гавроша.

Хоть Гаврош и небольшого роста, и лет ему меньше, чем нам исполнилось, но пацаном он считается тертым, многое успел повидать и во многом в чем разбираться научился. И понятно, как-никак второй раз из детдома сорвался. Родителей у него нет, и ни сестер, ни братьев тоже. Гаврош один по свету скитается. Он говорит, что из родственников у него только тетка есть, которая где-то в Астрахани проживает. В его голове каким-то чудом сбереглись клочки воспоминаний о том, как однажды он вместе с родителями ездил к тете Гале в гости, но эти воспоминания у него очень скудные и обрывистые. Он не может вспомнить, как звали теткиного мужа и были ли у них дети, зато в его памяти отчетливо отпечатался кусок улицы и фасад трехэтажного дома, в котором когда-то жила потерявшаяся родня. Воспоминания о теткином доме Гаврош считает своими самыми главными воспоминаниями. Он уверяет, что ежели ему показать тысячу всевозможных домов со всей земли и среди них будет теткин – он его враз распознает.

Пусть мы с Олесей для Гавроша и друзьями считаемся, но даже с нами он про своих родителей и про то, как в детдом попал, больно-то не распространяется. Наверное, плохо ему на душе от этих разговоров делается. Он лишь сказал нам, что в детдоме ему говорили, будто мать у него русская была, а отец не то узбек, не то таджик – толком никто не знал. Много лет назад – Гаврош в то время еще совсем сопливым был, – их семья жила на берегу реки Терек. А что с родителями дальше сталось, он не помнит.

То, что отец у него нерусский, это по Гаврошу и так заметно. Не очень, но все же заметно. Гаврош смуглый, точно цыганенок, глаза чернявые и волосы – вечно грязные и спутанные, – тоже черные. И вообще вид у него шкодный. Но Гавроша не за то прозвали Гаврошем – настоящее-то имя у него обыкновенное – Пашка, – это посторонние, те, кто его не знает, могут подумать, что Гаврош – «оторви да брось», а на самом деле он не такой. Это он просто иногда рисуется на людях, хорохорится и хочет героем выглядеть, но мы-то с Олесей знаем, что по-настоящему Гаврош другой. Пашка не подлый и не пакостный, в сравнении со многими прочими, и первым никогда не задирается. А Гаврошем, это его на рынке так нарекли. Базарные торговцы прозвище придумали. Пашка время от времени промышляет на центральном рынке собиранием монет. Ползает на четвереньках вдоль прилавков, выглядывая уроненные и закатившиеся под тумбы монетки, и выуживает их оттуда железным прутиком с загнутым крючком на конце. Он этот прутик «помощницей» называет. Так вот, когда Гаврош рыскает по грязному полу вдоль фруктовых прилавков, не обращая внимания на людей, которые беспрестанно снуют мимо него туда-сюда и чуть ли не наступают ногами ему на пальцы – в общем, занимается своим обычным делом и никому не мешает, – некоторые торгаши принимаются швыряться в него мелочью. Не из-за того, что Гаврош у них фрукты из ящиков ворует или насолил чем-нибудь – нет. Они в него просто так бросаются, ради развлечения. Если попадают в голову, радуются, словно удачливые охотники на каком-нибудь там дурацком сафари и, не стесняясь, громко гогочут. А Гаврош терпит. Увертывается, ползает по изгвазданному полу и молча подбирает деньги. Прямо как тот хлопец из книжки про французскую революцию, который из-за баррикад за патронами лазил. Вот потому Пашку и прозвали Гаврошем. Только в него не пули летят, как в того французского Гавроша, а деньги. Но Пашка рассказывал нам, что если в лицо монетой залепят, тоже мало не покажется. Да и понятно – пускай любой попробует, каково это, если здоровый мужик тебе двухрублевой в голову с размаху въедет. А если пятериком! Да еще ребром! То-то же. А Гаврош шныряет около прилавков до тех пор, пока торгашам не надоест кидаться в него монетами, и старается лицо спрятать. Питаться-то ведь нужно на какие-то шиши.

Это Гаврош облюбовал наш садовый участок. Первое время он по подвалам перебивался, а после «брошенный город» открыл и на даче поселился, в запущенном бревенчатом домике с односкатной крышей и маленькой буржуйкой внутри. Все ж лучше, чем по вонючим, чахоточным подвалам, природа, и безопаснее, и от милиции подальше.

Гаврош в школе, конечно же, не учился. Из всей нашей троицы только я один занятия посещаю. Ну, конечно, когда каникул нет. И Олеся тоже учебу забросил. Это ведь он меня с Гаврошем познакомил. Мы-то с Олесей закадычные друзья еще с первого класса. Раньше мы с ним в соседних подъездах жили и учились в одном классе, но потом мои родители купили в другом районе квартиру, и мы переехали. Понятное дело, дружить мы после моего переезда не перестали, разве что пореже видеться начали, но это ведь для настоящей дружбы не помеха, верно?

Иногда я думаю, что лучше бы родители не покупали нам новую квартиру. Мы бы тогда с Олесей продолжали по-прежнему каждый день встречаться. А так... Олеся, он хоть и головастый, не в смысле, что голова у него большая, а то, что он умный и смекалистый и книжек всяких много читает, но все равно нет-нет, да и совершает глупость на ровном месте. Как малый ребенок, в самом деле. Вот из-за одной такой глупости Олеся и сделался инвалидом на всю жизнь. У него ведь левой кисти совсем нет. В том месте, где у обычного человека запястье находится, у Олеси рука заканчивается бледным обрубком с узлистым багровым рубцом. А бок, шея и щека левая у него оплавленные и сморщенные, точно побывавшая в костре резина. Весь в шрамах он, в общем. Как-то еще повезло – глаз не высадило?! Это Олеся в конце седьмого класса самодельную бомбу смастерил. Смешал целую гору серебрянки с марганцем и через пробитую дюбелем дырочку засыпал получившийся «порох» в пустой аэрозольный баллончик. Потом приладил фитиль из селитрованной бумаги, зажег и бросил баллон на безнадзорной стройплощадке. Сам он, разумеется, сперва предусмотрительно спрятался в укрытие, но затем Олеся все же дал промаху. Вот постоянно его нетерпение подводит! Нет, чтобы подождать чуточку! Мы ж с ним столько раз до этого газеты селитровали, а после ракеты из фольги крутили и запускали их на школьном стадионе! Сотню, а может, даже и больше раз. Короче, много, очень много раз. Он ведь знал, что газета не вся равномерно селитруется. Попадаются в середине такие участки, которые плохо пропитываются раствором, а значит и не горят потом толком, шают лишь еле-еле и дыма почти не дают. Вот и тогда так же. Олеся решил, что фитиль в его бомбе весь выгорел, ну то есть, что она не сработала, он и выбрался из-за стены и пошел смотреть эту чертову бомбу, а она на самом деле в это время тлела потихонечку, незаметно. Когда Олеся взял баллончик в руку, бомба и шарахнула, и изуродовала его всего с ног до головы. Олеся после этого шутить начал, что, мол, до взрыва бомбы он левшой был, а затем мгновенно в правшу превратился. Мол, до этого учителя в школе много раз пытались его на правую руку переучить, да у них из этого ни черта не получилось, а оказывается, им всего-то нужно было одну вещь с ним сотворить – левую кисть отрезать. И только-то! Шут гороховый... Я-то понимаю, почему он так шутит. В его обстоятельствах остается одно из двух: либо открыто подсмеиваться над собою, мол, мне все нипочем, все трын-трава, либо раскиснуть и смириться. Стать жертвой. Но последний вариант был не для Олеси, уж я как никто другой из всех людей на земле об этом знаю. Зуб даю!

А на школе он жирный крест поставил. После больницы Олеся еще походил в нее месяца полтора, а затем бросил. Его в ней разные тупые придурки обидно дразнить принялись. И даже некоторые девчонки тоже. Те, что кривляки задавалистые и наглячки. Те, которые сами из себя ничего не представляют, а лишь обожают перед другими повыставляться да около школьных заводил без конца вертятся. Так вот эти тупицы Олесю Клешней прозвали. Потому что у него после взрыва только одна рука осталась. Олеся на первых порах терпел, сколько мог, затем уроки пропускать начал, а после и вовсе плюнул на школу и прекратил посещать занятия. Я понимаю, подсмеиваться над собой в моем или Пашкином присутствии это одно, а сносить оскорбительные насмешки от всяких кретинов сухомозглых, которые только и могут похвастать тем, что у них две руки, и больше ничем, – совсем другое дело.

Школу-то он бросил, но книжки по-прежнему продолжает читать. Я ни одной книжки не знаю, какую бы Олеся не прочел. Нет, в самом деле! Он их мигом проглатывает, даже те, что очень толстые и заумные. Я этим даже горжусь, ну в смысле я горд, что мой друг, Олеся, такой начитанный. Большинство тех недоумков, что каждый день в школу ходят и примерными учениками считаются, этакими хорошистами и благополучными, те, которые Олесю Клешней обзывали, они и сотой части из того, что прочитал Олеся, в руках не держали. А туда же, выше всех себя возносят! Олеся и нам с Гаврошем иногда рассказывает что-нибудь из прочитанного. У него, конечно, не очень хорошо получается, он часто путается и сбивается, оттого что стремится рассказать все разом и поскорее, но нам Олесины рассказы все равно нравятся. Хорошо так иногда сидим вместе у костра на нашей даче и слушаем его.

Ах, да! Мы его Олесей прозвали из-за того, что фамилия у него была Олесенко, а так-то Олесю зовут Серегой. Обычный пацан, как и я, как Пашка, ну, может, чуть сутулый да разве что рука у него всего одна и лицо сплошь в ожогах...

А меня окрестили Наглым. Это не потому, что я действительно нахальный или беспардонный какой-нибудь, нет, ничего подобного. Наоборот, я всю жизнь был немного застенчивым. Не то, чтобы робким, или затюканным каким, нет, просто слегка стеснительным. Есть же стеснительные люди, которые не лезут вперед всех. Не ходят в любимчиках у классной руководительницы или завучихи. Не клянчат у богатых одноклассников сотовые телефоны, чтобы на уроке ими поиграться, не торопятся встать на первые места в центре при фотографировании на память и не хватают раньше других лучшие куски торта во время праздничных чаепитий в школе, в честь Восьмого марта, например, или окончания учебного года. Есть же такие. Вот я – такой. Однако мой отец считает, что я не столько стеснительный, сколько в моем характере присутствует чувство собственного достоинства. «Ему свойственны индивидуальность и самодостаточность, а чувство толпы, наоборот, претит», – говорит про меня он. Не знаю, может быть, и так. А Наглым – это меня Олеся прозвал из-за одной истории, которая приключилась в начале нынешнего лета.

У моих деда с бабкой, маминых родителей (другая моя бабушка, которая по отцу, далеко от нас живет, в Саратове), есть дача за городом, в сухом, незаливном месте. Раньше я по пол-лета на ней проводил: на велосипеде гонял, ходил с соседским Ванькой на лог купаться, карасей желтых ловил, за грибами в колки ездил. Так вот однажды, в середине июня, я шатался по нашему саду, изнывая от жарищи и несусветной скуки. Дед с бабулей спрятались от солнца в дачу, телевизор в ней смотрели и носа наружу не показывали. Вокруг, на соседних участках, тоже не было ни души. Ванька как назло куда-то подевался. На лог меня дед не пустил из-за того, что я накануне без спроса умотал на пляж, и они меня обыскались. А купаться хотелось – сил не было. Одним словом, тоскливый день выдался, надо прямо сказать. И я, не зная, чем бы заняться, лазил от безделья под яблонями и смородиновыми кустами, думая отыскать в них нашего кота. Демьян любил в знойный день в тени поваляться. Бывало, распластается между кустами смородины и лежит целые часы напролет, пока не надоест ему. Но в смородине я Демьяна не нашел. Все обшарил. И в середине кустов, и по краям, и возле забора. Последняя надежда оставалась на то, что он, жук, в сарае спрятался. В сарае всегда прохладно и сумеречно и мыши к тому же в избытке водятся. Демьян туда тоже частенько забирается. В общем, и в сарае я посмотрел, но и там я этого бездельника не обнаружил. Кот как сквозь землю провалился. Тогда я решил, что он где-то по окрестным дачам шастает. От нечего делать я еще немного порылся в дедовских инструментах на стенных полках и уже, смирившись со своей участью, собрался было пойти в дом телевизор смотреть, но тут вдруг услышал громкие всплески за сараем. А сарай у нас задней стенкой примыкает к низенькому, по пояс, заборчику, который разделяет наш участок с соседским садом. Ну мне, естественно, интересно сделалось: что у соседей там такое творится. Что за день Нептуна? Еще пять минут назад у них полнейшая тишина стояла, и никого не было видно, а теперь вот – вовсю вода плещется, точно детсадовские дети балуются. Ну, я и выбрался из сарая, да потихонечку высунулся из-за угла. Честное слово, я не ожидал увидеть то, что увидел. Правда, правда! Нет, хоть чем поклянусь! Чего ради мне врать-то?! Я, если б заранее знал, что увижу подобное зрелище, я так бы и сказал: заранее, мол, знал. Но я же ни сном, ни духом. С места мне не сойти! Выглянул я из-за угла без всякой задней мысли, а она сразу ругаться взялась, словно я заблаговременно в курсе был, что она придет принимать ванну.

В общем, всплески те – это наша соседка в железном баке с водой, который прямо напротив, через забор, возле ее колодца стоял, купанье себе устроила. Да еще к тому же она голая была. То есть я хочу сказать – совсем голая, без ничего. Соседку нашу Татьяной Николаевной зовут. Ей лет тридцать семь, наверное, или около того, она в областной больнице окулистом работает. Одинокая, без мужа. Ничего такая, фигуристая – не толстая и не худышка, она мне давно нравится. Среднего роста, волосы у нее прямые, светлые и лицо в моем вкусе. Честно признаюсь, когда Татьяна Николаевна по своему саду в купальнике ходит, я в ее сторону всегда потихоньку посматриваю – любуюсь ее ладной фигурой и красивой походкою. А тут, с ума можно сойти, она передо мною нагишом! Бак низкий, ей чуть выше колена, вот она вся снаружи и была, как на картинке. Я как ее увидал, так и застыл на месте. Может, если бы этого со мною не стряслось, Татьяна Николаевна не успела бы меня заметить, а так, понятное дело, она руками закрылась и в воду тут же осела. И корить меня начала, мол, какой я наглец и бесстыдник. Взялась грозиться, что нажалуется моим родителям, расскажет им, как недостойно себя их сын ведет. Какой я нахальный и наглый. А почему я нахальный?! Она посреди бела дня без ничего в баке плещется, а я, значит, наглый и бессовестный?!

В общем, как только меня соседка заметила, я, конечно, тут же за сараем укрылся. Сидел за ним, затаившись, до тех пор, пока Татьяна Николаевна не успокоилась и не перестала ругаться, а самого так и подмывало выглянуть. Но я ж говорю, что я чуточку стеснительный. Другой бы на моем месте подсматривал за соседкой и в ус не дул, наслаждался бы завлекательным зрелищем. Она же после этого еще минут пять в баке плескалась, я хорошо слышал, не торопилась уходить. А я вот проморгал возможность и после жалел. Голая Татьяна Николаевна у меня потом целый день перед глазами стояла. Грудь у нее шикарная, ничего не скажешь, и живот роскошный, и, конечно, бедра. Я и ночью спал плохо, все ворочался и представлял ее. До того извелся весь, что под ложечкой засосало и в животе пусто сделалось. А родителям она так ведь ничего и не сказала. И со мною продолжала здороваться, как ни в чем не бывало. Только теперь всякий раз при встрече начала смотреть на меня загадочно и как-то так странно улыбаться принялась, точно мы с нею тайными заговорщиками являлись. Не понять этих женщин, право слово, то они ругаются, обещают нажаловаться предкам, то мило улыбаются и в глаза глядят.
Я когда через неделю этот случай Олесе рассказал, он на меня сперва с завистью минут двадцать таращился и подробности разные выспрашивал, что да как, а затем рассмеялся. Я взять в толк не могу, что с ним стряслось, а Олеся на спину на траве завалился и хохочет, как сумасшедший. Потом все же успокоился, посерьезнел.

– Так ты у нас, Никита, выходит – наглый, – сказал Серега и опять со смеху покатился. – Никитос – Наглый, никогда бы не подумал!

Вот так ко мне прозвище это и приклеилось. По примеру Олеси и другие пацаны стали меня Наглым называть. А я и не против. Мне даже нравится. Не какое-нибудь обидное или невзрачное прозвище вроде Мокрого или Штампа. Есть у нас в классе парни с такими кличками. Оно мне даже в каком-то смысле защитой служит, ну как предостерегающая раскраска у некоторых насекомых и пресмыкающихся. А то ведь по-настоящему наглым я становлюсь, только если меня окончательно допекут, когда обороняться приходится. А тут прозвище – Наглый, и отдельные личности начинают думать, что я и вправду отпетый нахал. Я ведь не акселерат под два метра ростом и не боксер натренированный, я обычный. У нас с Олесей комплекция примерно одинаковая. Разве что в отличие от него руки у меня две. И одеваемся мы с ним похоже – в футболках и легких спортивных брюках, да на ногах трепаные кроссовки.

«Жалко, что не выбирают, я б, пацаны, себе выбрал». Да, так Олеся сказал...

– Все равно, – продолжал стоять на своем Гаврош, – все равно ведь есть у тебя родичи. Это если кому выбирать, так мне. У меня вообще никаких нету.

Олеся умолк, не стал возражать Гаврошу, чтобы не тревожить его, опять взялся ковыряться в углях. Мы сидели на заброшенном дачном участке, жгли костер невдалеке от старой яблони, разговаривали и курили.

Историю с соседкой, Татьяной Николаевной, я Олесе с Гаврошем несколько раз пересказывал. Вот и сейчас мы опять возвратились к ней. Олеся все время любопытствовал, как она теперь себя со мною ведет. Он даже версию выдвинул, что, может, я тоже соседке нравлюсь. Ну не сразу, конечно, понравился. Поначалу она, естественно, застеснялась, предположил он, а после, когда в себя пришла, по-другому на ситуацию взглянула. Он сказал, что женщины, побывав в интимной обстановке с мужчиной, начинают по-иному к нему относиться. Симпатию начинают питать, что ли, если не нечто большее.
Ну не знаю. Олеся, не спорю, начитанный и знает побольше, чем я, но порою такое завернет. Мне, конечно, хотелось верить его словам, но я засомневался и открыто заявил об этом Сереге:

– Я же для нее малолетний, Олесь.

– Ну и что, – невозмутимо парировал он, – есть уйма женщин, которым нравятся молоденькие юноши. Ты же не совсем шкет слюнявый. Тебе же, Наглый, уже снятся сны с голыми женщинами, после которых хорошо делается. Снятся, а?

Я кивнул утвердительно, хотя, по правде сказать, такие сны к тому времени мне снились всего дважды. Оба раза после случая с нашей дачной соседкой.

– Ну вот, – удовлетворенно протянул он. – К тому же вспомни, как она на тебя смотрит и как улыбается. Точно, ты ей нравишься, Никита.

Я молчал, припоминая, как Татьяна Николаевна смотрела на меня при последней встрече. Я уже практически начал верить Олесе, стал представлять себя и Татьяну Николаевну в романтических обстоятельствах, но тут он все испортил, высказав новую версию.

– А может, она тогда твоего отца ловила?

– О чем это ты? – не понял я.

Гаврош лежал на матрасе, дымил сигаретой и безмолвно пялился на огонь. Кажется, ему было все равно, кто кого «ловил».

– Да ты сам подумай, с чего ради она полезла днем голышом купаться, а? – Олеся вопросительно уставился на меня. – Может быть, она думала, что твой отец на даче находится, вот его-то она и хотела соблазнить.

– А почему она теперь на меня так глядит? И улыбается? Сам же говоришь.

– Да ты ненароком подвернулся, у нее внимание на тебя и переключилось. Установка поменялась. Соображаешь? Психология, Никитос.

Ну ладно, пусть будет так, решил я, поджаривая на прутике хлеб. То, что я невзначай оказался на месте отца, меня тоже устраивало. Я размышлял, как бы мне еще раз очутиться наедине с нашей соседкой по даче, чтобы удостовериться – испытывает она ко мне какие-нибудь чувства или нет. И если я и вправду ей нравлюсь, как утверждает Олеся, что дальше предпринять? Как проявить себя, чтобы произвести на Татьяну Николаевну нужное впечатление? В моем мозгу стали возникать различные планы. То я представлял себе, что у нее заклинивает поливочный кран, и я, как истинный мужчина, с помощью газового ключа помогаю открыть его – я уже проделывал такое раз у нас на даче и вполне смог бы с этим справиться снова. В благодарность за помощь, она целует меня в щеку (на счет губ я так сразу не осмеливался подумать) и зовет в дом, отдохнуть и посмотреть телевизор. То, что я перелажу через общий, чисто условный забор, разыскиваю соседку среди яблонь, протягиваю ей полную чашку нашей великолепной малины и по-соседски предлагаю угоститься. Она смотрит на меня долгим, оценивающим, но ласковым взором, улыбается и неспешно одну за другой берет из чашки ягоды и кладет в рот, а затем, в свою очередь, приглашает меня к себе в дом выпить прохладного сока. Мысли о ее кирпичном, с крошечной верандой домике волновали меня до невозможности. Этот дом хранит много заветных тайн, самые сокровенные из которых связаны с переодеваниями Татьяны Николаевны и ночным временем. После этого мои фантазии сделались совсем бесстыдными, но меня это нисколько не смутило. Как-никак, теперь наша соседка считает, что я парень отчаянный и, несмотря на угрозу того, что о моем поведении будет доложено родителям, способен на безрассудные поступки. Я принялся представлять, как в сумерках подкрадываюсь к ее даче и, подглядывая в окно, жду, когда она начнет раздеваться, и в самый ответственный момент врываюсь в дом. А еще лучше с букетом цветов. Точно! У меня дед выращивает отличные розы. Можно тайком срезать несколько штук и преподнести их Татьяне Николаевне. К тому же она много раз с восторгом отзывалась о них. Конечно, она в первые секунды перетрусит, как и любая девчонка, и разозлится – как тогда в баке, – но потом, увидев в моих руках цветы, смягчится и... Дальше у меня дело пока ни в какую не двигалось. Опять шли поцелуй в щеку и проклятый сок.

Или ввалиться к ней с бутылкой шампанского? С розами, конечно, тоже. И с шампанским! Попросить Олесю, чтобы купил для меня в торговой палатке бутылку, и прийти с ней к Татьяне Николаевне. Кроме того, что Олеся стал правшой, после взрыва бомбы у него от увечья еще одно преимущество появилось. Ему с его изменившимся внешним видом стали в палатках продавать и сигареты, и пиво. Гаврошу не продают и мне не продают, а Олесе – запросто. Он хитрый. Прежде чем протянуть деньги, Серега специально разворачивается к продавщице левым боком, чтобы культю и шрамы на его лице было отчетливо видно. Ему практически никогда не отказывают. Не знаю почему. Может, продавцы считают, что таким образом облегчают ему существование? Вроде как бы милосердие проявляют?

Да, с шампанским, да еще с розами – это, конечно, неотразимо. Никакая девчонка не устоит. Но будет ли она со мною шампанское пить? Ну, если она меня целовать станет, значит и шампанское выпьет, решил я.
А может быть, по-другому? Я представил очередной вариант действий. Может быть, поступить так же, как соседка? Забраться нагишом к ней в бак и начать плюхаться? А что? На меня же ее купанье произвело неизгладимое впечатление, почему же мое на нее не сможет подействовать?

Я не знал, какой план лучше выбрать, и поделился своими соображениями с Олесей.

– Последний не годится, – отрезал он, быстро подумав.

– Почему?

– А ты представь, Наглый, что вместо соседки тебя твоя бабка увидит или дед. Или мать. Их же кондрашка хватит. И опозоришься. Нет, тут надо иначе. Хотя бы так, как ты с розами придумал. Цветы и шампанское очень романтично, а женщины романтику обожают. Они на романтичных мужчин здорово западают. А с шампанским – это по-настоящему. Это – верняк.

– Ты считаешь, Олесь? – я почему-то опять засомневался, будет ли она пить со мною шампанское.

– Сто процентов – верняк, – Олеся утвердительно кивнул головой, подался вперед, сдернул с моего прутика хлеб и начал хрустеть им. За разговором я забыл про поджарившийся кусочек, и Олеся бесцеремонно воспользовался моей оплошностью.

– А если она не захочет его пить, Олесь? Скажет, что рано мне еще шампанским увлекаться.

– Большое дело! Одна выпьет, – он отмахнулся, – тебе же главное не это. Шампанского ты и с нами можешь попробовать. Тут главное, Никит, не замешкаться. Не показать вида, что ты робеешь или стесняешься. Чтобы не случилось, как в позапрошлом году. Помнишь, когда мы у Катьки Сапожниковой в гостях сидели? Я еще с рукой был. В желания играли. И ты в нужный момент потерялся. Вместо того, чтобы Катьку целовать начать и за попу схватить, стоял столбом и моргал часто-часто, будто тебя по башке ударили. И слова сказать не мог. А ведь Катька сама хотела. Мы же со Штампом видели. Девчонки, они лишь с виду скромницы, а на самом деле того же хотят, что и мы – целоваться и тискаться.

– Ладно, знаток выискался, – я не нашелся, что другое ответить, чтобы прервать Олесины воспоминания о том позорном для меня случае.

– Но то Сапожникова, Наглый. С взрослой женщиной опростоволоситься нельзя. Если решился – нужно до конца действовать, – Олеся дожевал мой хлеб и смахнул пальцами с угла рта крошки.

Я не стал уточнять, откуда Олесе известно, как следует вести себя с взрослыми женщинами. Наверное, он в книжках вычитал. Но в книжках же всего не напишут. Общупать Катьку это одно, а понравиться тридцатисемилетней женщине – совсем другой коленкор. Да еще такой, как моя соседка. Красивой и статной, как телеведущая. Как я ни пытался, у меня не выходило представить, чем мы с Татьяной Николаевной будем заниматься, когда окажемся у нее в домике. Хоть ты тресни! Прямо тормоз какой-то! До этого места я еще как-то добирался в своем воображении, а потом все, ни шагу. Я примерно знал, что мужчины делают с женщинами. Теоретически, конечно. Нам Штамп однажды растрепал, как он в Интернете по взрослым сайтам лазил. Мы с Серегой после уроков и поперлись к нему домой. Но недолго мы по тем сайтам лазили, минут пятнадцать всего. Вернулась его мать и застукала нас за этим запретным занятием. А мы там всякого навидались! Не буду врать, что мне не понравилось, но и по башке огрело прилично. Прямо шок какой-то в тот день со мною случился. В голове как будто все вверх тормашками перевернулось. Олеся тоже, наверное, минут сорок молчал, не разговаривал ни с кем. Штамп потом хвалился, что все, что мы успели увидеть – лишь цветочки. Такого нам нарассказывал! Но мы его болтовне не очень-то поверили, уж больно не укладывалось все это в мозгах. Как подобное можно вытворять, да еще напоказ перед всеми выставлять? С ума сойти, что он нам наговорил. Думаю, Штамп приврал от себя с три короба, он на подобные штуки мастер, хотя, судя по тому, что мы видели, может, и нет, может, и не приврал.

Сейчас я упорно пытался приблизиться к тому моменту, когда Татьяна Николаевна будет целовать меня в губы. Все равно ведь все остальное уже после случается. Между шампанским или там соком должно же еще что-то происходить, прежде чем свершится главное. А у меня в этом месте провал был. Пустота и туман сплошной. Я Олесю сперва об этом спрашивать не хотел, откуда ему знать-то. Кроме Катьки и книжного опыта, у него другого не было, в этом я был уверен. Однако потом я не выдержал и все же спросил. Уж страшно мне не терпелось посмотреть на то, как он выкручиваться начнет.

– А что дальше, Олеся? – поинтересовался я. – Когда мы с ней вместе в домике окажемся?

– Пускай шампанского выпьет, – не чувствуя с моей стороны подвоха, Олеся расслабленно вытянул ноги к костру и поскреб ногтями коленку.

– А дальше?

– Что дальше? – не понял он.

– Ну, выпьем мы шампанского, цветы я ей вручу. И что? – не унимался я.

– Ну что дальше... – растерялся Олеся, – а дальше... – он неуверенно посмотрел на меня.

– Что, начать щупать ее, как Сапожникову? – ухмыльнулся я, довольный, что подловил Серегу.

Олеся понял, что я над ним насмешничаю, и разозлился:

– Ну ты, Наглый, даешь! Она ведь не Катька! С нею так нельзя...

– А какая разница, – неожиданно встрял Гаврош, ему, видно, надоело слушать нашу болтовню, – женщины, они, как и девчонки, любят, чтобы их за разные места хватали.

Мы с Олесей обалдели от его слов. То он молчит себе в тряпочку, пока мы обдумываем, как мне лучше зарекомендовать себя перед Татьяной Николаевной, то выдает вот такое.

– Тебе-то откуда известно?! – почти хором воскликнули мы.

– Да надоели вы, пацаны. Все про баб и про баб, – отмахнулся Гаврош. Он поправил за козырек свою синюю, захватанную грязными пальцами бейсболку, поджег в костре яблоневый прутик и прикурил от него сигарету. – У нас одна воспиталка с детдомовскими старшаками шашни крутила. Пока ее за это директриса не вытурила...

Внезапно Гаврош осекся. Где-то через улицу послышались громкие мужские голоса. Мы разом притихли и начали настороженно прислушиваться, стараясь определить – в каком месте говорят. Гаврош привстал с матраса, сел на колени и, часто и нервно затягиваясь сигаретой, принялся беспокойно вертеть башкой из стороны в сторону, будто взволнованный суслик. Это у него беспризорский инстинкт всякий раз так срабатывает. У нас с Олесей лица тоже изменились, сделались серьезными и слегка напуганными. Олеся даже вскочил на ноги. Мы, как и Гаврош, крутили головами и силились рассмотреть за деревьями и ветхими постройками силуэты невидимых людей. Неизвестно, кто мог в это время бродить по брошенным дачам. Уж не владельцы участков – это наверняка. Зачем им в такую пору на дачу переться? К тому же Гаврош нам всего лишь два дня назад рассказывал, что слышал среди ночи жуткие вопли. И по его словам, непонятно кто кричал. То ли человек, то ли зверь какой. Уж больно протяжные и ужасающие они были, эти крики. Словно маялся кто, непонятно по какой причине. Гаврош нам признался, что потом до утра заснуть не мог, все ворочался и к каждому шороху прислушивался. Мы тогда с Олесей не придали этому значения, а сейчас я, понятное дело, припомнил Пашкину историю.

Голоса вдруг пропали так же неожиданно, как и зазвучали. Мы перестали вертеться и теперь сидели возле костра неподвижно, полностью превратившись в слух. Кругом уже сделалось сине и немного прохладно. За разговорами я даже не заметил, как на поселок свалились сумерки. Чудилось, что с каждой минутой вокруг становится все темнее и темнее. Точно кто черной краской плескал в воздухе. Хорошо еще, что вокруг было спокойно, безветренно, а потому не так муторно: если б деревья шумели, было бы намного хуже, подумал я.

Несколько минут мы не произносили ни звука. Вскоре голоса раздались еще раз, но они уже прозвучали далеко, слабо и плохо различимо. Непрошеные гости удалялись. Мы облегченно вздохнули. Гаврош опять прилег на матрас, подставил под голову руку и, беззвучно шевеля губами, стал застывшим взглядом смотреть на крохотные языки пламени.

– Кто это, интересно, шатается, а, пацаны? – Олеся опустился на прежнее место и, пошурудив веткой в костре, выкатил из него печенку.

Запас картошки у нас был изрядный. Гаврош натаскал с рынка почти два мешка, поэтому недостатка мы в ней не испытывали. Затем Олеся подобрал палкой развалившиеся угли к центру и кинул остатки садовой калитки в угасающее пламя. В небо взметнулась россыпь огненных искр. Обжигаясь, Серега наткнул горячую картофелину на кончик зажатой между ног ветки и, придерживая культей, принялся обирать с нее обуглившуюся кожуру. Так и не дождавшись от нас ответа, он снова спросил:

– Не боязно тебе, Гаврош, одному здесь каждую ночь? Мне бы жутковато было. А тебе, Наглый?

– Не знаю, – я представил, как бы я ночевал один на дачах, и от этой мысли непроизвольно повел плечами, словно у меня по спине пробежала ледяная струйка, – если бы никого чужих не было, не страшно было бы. А так неизвестно, кто там бродит.

– Конечно, если б никого чужих не было – не страшно, – согласился Олеся и, подув на картошку, откусил от нее.

– Не, лучше тут, чем в подвале, – произнес Гаврош, – здесь пока все время тихо было. Ни милиции, никого.

– А кто ж орал тогда ночью? – спросил я. – Помнишь, ты рассказывал?

– Кто его знает, – ответил Гаврош, задумчиво грызя травинку. – Орал кто-то...

Я больше ничего не стал у него уточнять. Что толку спрашивать, если Гаврош не знает, кто в тот раз голосил? Олеся тоже не проронил по этому поводу ни слова. Сидел и уплетал картошку так, словно его неделю голодом морили. Когда он закончил жевать, бросил остатки выеденной кожуры в пламя и, отерев пальцы о столбик, на котором сидел, сообщил:

– Картошка сластит. Сейчас лето, а картошка сластит, пацаны, – Олеся глянул на Гавроша. – Наверное, поэтому тебе на рынке ее вдоволь отваливают, что она мороженая? Где они ее заморозить умудрились, интересно?

Гаврош ничего не ответил. Олеся потер ладошкой лицо, из-за чего у него на подбородке остался угольный след. Потом он залез в карман штанов и вынул из него кубик фруктовой резинки. Развернув фантик, Серега откусил третью часть жвачки и без слов передал остальное мне. Я в свою очередь откусил причитающуюся мне долю и тоже молча протянул остатки Гаврошу. Тот, выпятив губы трубочкой, подался вперед, с шумом всосал жвачку и принялся громко, с удовольствием чавкать. Привычка у Гавроша такая скверная имелась – чавкать, как поросенок. Других дурных привычек за ним не водилось, только эта. Курение я, естественно, в расчет не беру. Это само собою. Но мы с Олесей не обращали внимания на мелкие человеческие недостатки Гавроша. В отличие от отдельных взрослых, учителей, к примеру, или прочих командиров. В общем, всех тех, кто без конца поучать любит, по поводу и без, кто корчит из себя твоих родителей, словно сам является образцом подлинного совершенства. Найдет в твоем поведении или характере малую зацепочку и начинает тебя теребить за нее. Мытарит и мытарит бессовестным образом. Какой ты неправильный и навсегда испорченный. А вот в их-то время все по-другому было. Мол, не такие они росли. Лучше! Во сто крат лучше! В тысячу крат! С их слов судить – они в свое время все как один «Тимур и его команда» были. Иные до того привяжутся – тошно становится. Тьфу! И вправду захочется не такими, как они, стать. Вот мы и старались быть другими. Не сосредоточивали внимания на громких звуках, издаваемых Пашкой. Положительных качеств у него ведь все равно намного больше было. И к тому же куда более важных качеств.

Гаврош за день до этого новость нам сообщил. Он задумал, как лето закончится, податься свою тетку Галину разыскивать. Не знаю, как Серега эту новость воспринял, а я от Пашкиного известия чрезвычайно расстроился. Даже поначалу не мог с Гаврошем общаться. Так мне горько сделалось от того, что он решил от нас уехать. Я ведь с людьми трудно схожусь, но если с кем сдружился – считай все, не разлей вода. Начинаю полагать, что мы всю жизнь вместе будем. Представить себе не могу, что, возможно, когда-нибудь нам придется расстаться и, быть может, больше никогда не увидеться. А тут Гаврош взял и заявил, что за тысячи километров от нас с Серегой уедет. И еще так скоро. «Как лето закончится» – это, стало быть, меньше трех недель осталось. Я с тоскою посмотрел на Гавроша – он откинулся на спину и, надувая жвачные пузыри, безмятежно разглядывал звездное небо, – затем покосился на Олесю. Серега подхватил изуродованную руку под локоть и неподвижными глазами любовался на угли.
Вокруг сделалось окончательно черно. Соседние постройки виднелись в сгустившейся ночи неясными темными чудищами. Даже самые близкие домики и те были плохо различимы. Смотришь на них изо всех сил, смотришь, и понять не можешь, то ли дом в том месте стоит, то ли просто мерещится. Наверное, это еще и потому мне так казалось, что мы сидели возле костра, и глаза привыкли к слепящему огню. А может, и еще по какой причине...

– Звезда, звезда, пацаны! Звезда пролетела! – неожиданно завопил Гаврош, тыча рукою в небо.

– Чего ты ревешь, Пашка? – недовольно буркнул Олеся. – В первый раз увидел, как звезда падает?

– Нет, не в первый. Я их за свою жизнь бессчетное количество видел. Ты столько не видал.

– А чего орешь, как ненормальный?

– Звезда же упала, Олеся.

– Ну и что.

– Разве вам неизвестно?

– О чем неизвестно?

– Как о чем?! У нас в детдоме все пацаны знали, – Гаврош возбужденно поднялся и, усевшись на матрасе, скрестил по-турецки ноги, – если увидишь три подряд падающих звезды – нужно тут же свое самое заветное желание загадывать. Оно потом обязательно сбудется.

– Как это? – спросил я. Мы с Серегой много всяких примет знали, но про подобную я в первый раз слышал.

– Надо долго-долго на небо глядеть, много ночей подряд, – заполошно принялся объяснять Гаврош, – и ни за что по пустякам не отвлекаться, ни в туалет, никуда, а то проворонишь счастье. Если повезет – удастся третью звезду поймать. Звезды чересчур сложно ловить. Неизвестно же, где они полетят. Такое редко бывает, пацаны, чтобы в одном месте три звезды одна за другой падали. Я вам точно говорю. В детдоме мы сколько ночей в небо пялились, не спали, и все зря. Воспитатели нас за это беспощадно наказывали.

– Почему редко, Гаврош, – возразил Олеся, – я читал, что во время метеоритного дождя звезды без конца сыплются.

– То во время дождя, – Пашка изобразил убедительное лицо, – а здесь перед этим ни одной звездочки не должно рухнуть. Это верный знак, что звезды – те самые звезды. Три подряд пролетели и все.

– А дальше что, – я опять перебил его, уж страшно мне не терпелось узнать все побыстрее.

– Есть вторая примета – главная.

– Какая?

– Да потерпи ты, Наглый, пускай Гаврош доскажет.

– Вторая примета, пацаны, в том, что третья звезда особенная. Она по размеру намного крупнее других и летит до самого горизонта, не гаснет. Прямо с неба на землю скатывается.

– И любое-любое желание исполнится, если загадаешь? – не выдержал я.

– Любое.

– А не вранье это, Гаврош? Без дураков?

– Чем хотите, поклянусь! У нас пацан детдомовский однажды поймал такую звезду, так его через два месяца усыновили. Военный майор с женою в сыновья взяли.

– Точно не вранье, – заключил Олеся, выслушав Гавроша. – Древние народы беспрестанно за космосом наблюдали. Просто так, думаете, они это делали? В космосе бездна всяких неизведанных тайн.

– Да я вам божусь! У нас в детдоме все как один в это верили.

– А многие эту твою третью звезду ловили?

– Один знаю точно, – сказал Гаврош, шумно вздохнув, – я же в том детдоме недолго жил.

Я задрал голову и посмотрел на усыпанное серебристыми крапинками ночное небо:

– А можно, Гаврош, на одну такую звездочку нескольким людям желание загадать? Вдруг мы ее все разом, втроем увидим, и ты, и Олеся, и я?

– Можно, – заверил Пашка и выплюнул в костер жвачку.

Мы замолчали. Сидели задумчиво, переваривая Пашкин рассказ. Наверное, каждый из нас уже представлял себе эту прямо-таки волшебную звезду. Как она с неба на землю слетает. Я, по крайней мере, представлял: горит длинно-длинно яркой каплей до самой земли и все не меркнет. Запала не теряет. Правильно Гаврош сказал, именно так должна заветная звезда падать.

– А давайте, пацаны, желания придумаем и станем звезду ловить. Вдруг подфартит, – неожиданно предложил Олеся, и у него от собственной идеи даже глаза оживленно заблестели. – Только нужно заранее нам желания подготовить и запомнить их без запинки, а то, когда звезда полетит, не успеем загадать.

– Давайте, – с готовностью согласился я. Гаврош тоже мотнул головой. Он распластался на матрасе и заложил руки за затылок.

Мы снова умолкли. Каждый принялся придумывать себе желание. Я сперва никак сообразить не мог, чего мне хочется. Смотрел на Олесю с Гаврошем и пытался по их лицам угадать, чего они желают. Потом перестал отвлекаться, настроился, начал все свои мысли поочередно перебирать. Столько всяких вариантов у меня в голове тут же замельтешило, что жуть, но ни на одном я не мог остановиться. Все они мне казались детскими и не солидными. Не достойными такой серьезной вещи, как третья звезда. Выяснилось, что нешуточное это дело – желание придумывать. Раньше-то я про себя представлял – вот будь моя воля, я бы уж нашел, чего замыслить, а теперь, когда до дела дошло, понял – не такая уж легкая это задача.

Попервости я хотел замечтать, чтобы мы втроем – Олеся, Гаврош и я, всю жизнь вместе были, до самой старости, ни на день не разлучались, но после вовремя спохватился и передумал. Нельзя так было поступать. Очень эгоистично с моей стороны выходило. Ведь я не знал, о чем Гаврош с Олесей загадывали в эту минуту. А вдруг мое желание перебьет их заветные мечты, засомневался я? Они будут надеяться, ждать, а желания, которые они задумали, никогда не сбудутся. И все по моей вине. Нет, неправильно так поступать. Себялюбиво и нечестно.

Минут десять прошло, а ничего путного я так и не сумел изобрести. Чем больше я напрягался, тем сильнее в голову всякая чепуха лезла. В итоге я отложил придумывание желания на потом. Успеется, решил я, в этом деле с бухты-барахты нельзя. Я отломил от ветки обгоревший кончик и взялся поджаривать очередной кусочек хлеба.

Возле костра было горячо и уютно. Всю ночь можно было бы так просидеть. Я бы запросто просидел. Картошки навалом, сигареты есть, небо все в звездах, искры вверх летят, все хорошо, да вот только домой нужно было возвращаться. Я поднялся с кастрюли, на которой весь вечер мостился, и, перетаптываясь с ноги на ногу, чтобы размять затекший зад, вопросительно глянул на Олесю. Про его-то намерения я не знал. Он в отличие от меня мог и до утра с Гаврошем трепаться и звезду сторожить. У него дома никто тревогу не забьет, а мне хочешь, не хочешь – бежать нужно. Пока по дамбе через реку перейду, пока до остановки дотопаю, затем еще автобусом. Недалеко, правда, можно и пешком домчаться.

Я уже собрался объявить, что ухожу, и тут Олеся поднялся со столбика и, отряхиваясь, заявил, что вместе со мною идти собирается. Мы быстро помогли Гаврошу затащить в дом матрас, щедро отсыпали ему полпачки сигарет, быстренько попрощались и по заросшей, едва приметной тропинке, продираясь сквозь кусты, направились к дамбе.

По мосту мы шагали вдоль железного ограждения и смотрели на белые пенистые потоки внизу, которые с грохотом вырывались где-то под нами через приоткрытые шлюзы. На середине дамбы я остановился, навалился грудью на поручень и принялся глядеть на реку, ярко освещенную в этом месте электрическими фонарями. Олеся тоже устроился рядом. Мы, когда по мосту ходим, всегда на минутку, на две, останавливаемся с ним, чтобы посмотреть на воду. Это даже у нас уже в подобие ритуала превратилось. Нравилась нам наша река. Хоть днем, хоть ночью. Мы могли долго наслаждаться ее видом. Странное это дело, думал я, зачарованно наблюдая за утекающим вдаль потоком, оказывается, в мире очень много обычных с первого взгляда вещей, которые способны доставлять радость. Например, сидеть у костра с Олесей и Гаврошем, а в это время над тобою пролетают ночные птицы, или вот на реку смотреть. И еще сколько всего хорошего!

Мы постояли немного, и я уже собрался было идти дальше, но вижу, Олеся застыл как истукан и напряженно раздумывает над чем-то.

– Ты чего? – спросил я Серегу.

– Слушай, Никит, – сказал он, сталкивая рваным носком кроссовка в реку мелкие камешки, – я назад вернусь, к Гаврошу. А то как он там один? Шатается кто-то по округе, вопит диким голосом. Вдвоем сподручнее будет. Да и мне дома делать нечего. Матери, наверное, нет, одна бабка. Не пойду я домой.

Я кивнул ему, мол, понимаю. Долго мне с Олесей болтать некогда было. Я пожал ему руку и заспешил к остановке. Добежав до светофора, я оглянулся: Сереги на мосту уже не было.



 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн