По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Ловцы звёзд (повесть)
Ловцы звёзд (повесть) - 2. «Бог» курит «Мальборо»
Захаров Алексей
Индекс материала
Ловцы звёзд (повесть)
1. Гаврош, Олеся, Наглый
2. «Бог» курит «Мальборо»
3. Убежище
4. Лига румба-чемпионов
5. «Тест на отношение к людям»
5. «Тест на отношение к людям»
6. «Аргентина – Ямайка»
7. Главное желание
Все страницы

 

2.  «Бог» курит «Мальборо»

Через день мы с Олесей забрели в центральную городскую библиотеку. Это он меня в нее затащил. Заняться нам было нечем, Гаврош подевался невесть куда – ни на даче, ни на рынке его не было, – поэтому мы подались в единственное известное нам место, где можно было пробыть до самого вечера и откуда без причины не выдворят.

шлагбаум китайский Gant цена отличная | снять хостел в новосибирске Забронировать хостел


Бывать в библиотеке нам нравилось. Большие помещения и спокойная, величественная атмосфера кругом. Как в театре, только вход бесплатный. Мы проскользнули по широкой лестнице мимо пожилой вечно хмурой и подозрительной служащей, поднялись на третий этаж и, миновав комнату, в которой располагалось бессчетное количество ящичков с нанизанными на стальные стержни картонными карточками, проследовали в читальный зал.

В «читалке» было просторно и очень светло. В жару здесь обычно держится прохлада, а в ненастье становится тепло и совсем по-домашнему. Короче, благодать – чистота, тишина, растения в горшках, журнальные столики возле оконной стены. Мы по обыкновению заняли задние места, чтобы быть неприметнее, да и за остальными посетителями следить было удобней. Я люблю тайком подсматривать за другими людьми. В те моменты, когда они считают, что никто не видит, чем они занимаются. Не знаю почему, но мне это дело нравится. Такие интересные вещи можно про людей узнать, о которых в приличной компании лучше не рассказывать. А Олеся обожает в библиотеке журналы разглядывать. Как только мы вошли в зал, он сгреб со стеллажа целую пачку глянцевых журналов и принялся их листать.

– Ты видел девчонок, вон за тем столом, – чуть слышно прошептал мне Серега. Он сделал вид, будто бы изучает страницу, а сам глядел исподлобья в сторону двух девиц, что сидели через два стола впереди нас.

– Нет, не успел разглядеть, – так же тихо откликнулся я. – А что?

– Та, которая справа сидит – хорошенькая. Симпатичная и аккуратненькая вся. Я ее тут уже третий раз встречаю.

– И чего?

– Ничего. Так просто, – неопределенно ответил Олеся и снова уткнулся в страницу.

Я тоже взялся за журналы. Однако они мне моментом наскучили, сплошная реклама и только. Я без охоты пролистал несколько номеров и отложил журналы на край столешницы. Ничего занимательного. В основном сказки о красивой жизни и истории про знаменитостей. Наверняка большинство из которых выдуманные. Олеся же все номера подробным образом просмотрел, потом собрал их в стопку, отнес на место и приволок другие. Вскоре в «Пилигриме», на последней странице, он обнаружил кроссворд и, пихнув меня в бок культей, произнес заговорщицким шепотом:

– Никит, попроси у тех девчонок карандаш или ручку. Кроссворд разгадаем, – он мотнул головой в сторону двух соседок, на которых несколько минут назад мне указывал.

– Сам попроси, – прошипел я в ответ. Вечно он мною помыкать норовит. Мне не то чтобы было трудно выполнить его просьбу, нет, просто девицы были старше нас, скорее всего студентки или в крайнем случае старшеклассницы, поэтому я не знал, как правильно обратиться к ним. Стеснялся, если по правде сказать. Будь на их месте кто другой, наши сверстницы, к примеру, или женщины взрослые, я бы без церемоний попросил у них карандаш, а у этих... Может, Серега рассчитывал с моей помощью с девицами знакомство свести? – Сам спрашивай, – говорю ему, – я не буду.

Олеся посмотрел на меня обиженно и принялся разгадывать кроссворд на глазок. Через минуту он сбился, опять ткнул меня в бок – нарочно больно, – и, видя, что я никак не реагирую, обиженно захлопнул журнал, поднялся и направился к девицам. Я с любопытством стал наблюдать за ним.

Не дойдя до девчонок пары шагов, Олеся остановился, неуверенно поправил пальцами ворот футболки – он всегда, даже в невыносимую жару надевает футболки с длинными рукавами, чтобы култышка в глаза не бросалась, – несколько мгновений нерешительно потоптался на месте, затем с растерянным видом обернулся ко мне, еще секунды две помялся и понуро поплелся обратно. Когда он опустился на стул, то в мою сторону даже не взглянул.

Я согласен, может, я и не совсем по-товарищески поступил, но к девчонкам мне ни за какие коврижки не хотелось обращаться. Хоть ты лопни. Приспичило ему этот чертов кроссворд решать. Вокруг вон сколько книг различных, а он за кроссворд схватился. И теперь дуется на меня. И все из-за этих дурех. Я тут же почувствовал к ним острую неприязнь. К этим девицам. Прямо распирало меня. А что?! Большинство девчонок сами виноваты, что мы к ним так относимся. С предубеждениями, в общем. Не надо быть с людьми такими высокомерными зазнайками. Тем более с нами уже был один случай нынешней весною. В тот раз Олеся попросил у такой же вот «аккуратненькой» девчонки зажигалку, чтобы прикурить – она стояла в сквере с подружкой и дымила вовсю, – так мерзавка посмотрела на Олесю в упор и отвернулась. Ни единого слова не произнесла! Будто Олеси и не было. Будто он невидимка какой или насекомое мелкое. От этого нам так в тот раз паршиво сделалось. До дурноты аж. Не только Олесе, но и мне тоже, что мы потом до самого вечера всех на свете девиц ненавидели, смотреть на них не могли без содрогания.

Раньше Серегу его внешность так сильно не заботила. Даже когда его в школе разные гады дразнили. А тут я обратил внимание, он с недавних пор по этому поводу все чаще беспокоиться начал, хоть и вида старался не показывать, но мне ведь все равно заметно, что к чему, шила в мешке не утаишь...

После неудачной попытки спросить карандаш Олеся тут же потерял интерес к кроссворду. Он отвернулся к окну и принялся яростно щипать растение, которое росло на подоконнике в широком глиняном горшке. Несколько длинных ветвей спускалось вниз, между стеной и столом, поэтому Олеся без труда до них дотягивался уцелевшей рукой, отрывал листочки и кидал их на пол. Отрывал и кидал, отрывал и кидал. Как заведенный прямо. А на меня так и не смотрел. И все из-за девчонок треклятых. Не из-за этих конкретно, что сидели перед нами, а вообще. Через минуту на полу возле Олесиного стула уже валялась целая куча оборванных листочков. У цветка ветки в унылые голые охвостья превратились, и мне растение до того жалко сделалось, что я каждый оторванный листочек как свой собственный ощущал. Будто это Олеся от меня куски тела отрывает. Вот какие дела девчонки с людьми сделать могут своим высокомерием.

Немного погодя я глянул на пол и понял – нужно срочно сматываться, иначе библиотекарша увидит, что Серега сотворил с цветком, и нам не поздоровится. Можно запросто и оскандалиться при всех. Этого еще не хватало, думаю. Вдруг читательский билет отберут и перестанут в библиотеку пускать? А без библиотеки Сереге никак нельзя. Где он книги брать станет? Я уже собрался сказать ему о своих опасениях, но тут он сам повернулся ко мне и предложил как ни в чем не бывало:

– Пойдем на улицу, Никитос, покурим.

У меня сразу же отлегло внутри. Олеся подолгу унывать не любил. Вот это другое дело, похвалил я его про себя. Давно бы так. А то дуться из-за ерунды всякой, настроение себе портить. Еще чего!
Мы собрали разбросанные по столу журналы, поднялись и подались их сдавать. Пока Олеся получал назад читательский билет, я успел разглядеть тех фиф, что сидели перед нами. Ничего особенного в них не было. Смазливые и одеты по-модному, с виду приличные, но все равно ведь наверняка воображают себя принцессами писаными. Я это за версту чую. Не следует перед такими распинаться, как некоторые, например, делают. Увидят симпатичную девушку и принимаются увиваться за нею. Стелются что и есть. А та и рада-радешенька, строит из себя неизвестно кого. Я так скажу, если девчонка стоящая, в смысле по-честному относится к себе, она никогда задаваться не станет. Потому что ни к чему ей этого делать. У нее и так все в порядке.

Все для нас обошлось благополучно, мы не были разоблачены библиотекаршей, и Олесе вернули билет. Мы вышли из дверей здания, задержались на крыльце и, навалившись локтями на бетонный парапет, взялись рассматривать прохожих. Крыльцо было высокое, сразу вело с асфальта на второй этаж библиотеки, поэтому мы глядели на людей с высоты нескольких метров. Многие из них нас даже не замечали. Проходили мимо, погруженные в свои мысли и заботы, и представления не имели, что мы за ними сверху наблюдаем. Разве что плюнуть на них, подумал я, может, тогда они меня с Олесей заметят. Но это мне невзначай так подумалось, не серьезно. Не станем же мы, в самом деле, понапрасну в людей плеваться. Нас же воспитывали уважать других людей. Это меня просто все еще злость разбирала от воспоминаний о той зазнайке из сквера, что посчитала себя слишком уж важной особой, чтобы одалживать Сереге зажигалку.

День выдался солнечный, спокойный и не особо жаркий. На крыльце было приятно стоять. Даже замечательно. Из-за того, что перед входом росли высокие густые тополя, солнце не заливало бетонный пол сплошь, а ложилось на него небольшими желтыми пятнышками. У деда на даче солнечный свет точно так же падает на веранду. Пробивается сквозь виноградные листья и ярко пятнит доски. Мы с дедом часто на веранде сидим и рассказываем друг другу о своей жизни. Вернее сказать, чаще он мне о своей рассказывает, а я его слушаю.

Возвращаться в библиотеку мы раздумали. Олеся забрался на парапет с ногами, прислонился спиной к шершавой стене, подобрал к груди коленки и ловко, не вынимая пачки из кармана штанов, извлек две сигареты и протянул одну мне.

– Не, я не буду, – отказался я, – мне еще к маме на работу нужно забежать, а она сразу учует, что я курил. Зачем мне неприятности?

Олеся равнодушно дернул плечами и сунул одну сигарету обратно в карман. Ему-то все равно было, его никто не поймает.

– Зачем тебе к ней идти?

– Да, она какую неделю хочет, чтобы меня сфотографировали, – нехотя пояснил я. – У них на работе профессиональный фотограф есть, мастер и лауреат разных там премий, вот она и заставляет меня сфотографироваться у него. Чтобы портрет на стенку повесить. Мама с ним уже давно договорилась, все меня уломать не могла. Я пообещался ей, что сегодня приду.

– Ну, пойдем, – Олеся бросил на тротуар недокуренную сигарету и живо соскочил с бетонного барьера. – Делать все равно нечего. Гаврош пропал куда-то.

Мы сбежали по ступеням и направились к высотному зданию бывшего проектного института, которое находилось через четыре квартала от библиотеки, рядом с центральным универмагом. В высотке размещалась фирма, в которой работала моя мама. Вообще-то она раньше в проектном институте по специальности трудилась, а после того, как института не стало, в эту фирму перешла работать, бизнес-тренером. Если ее должность на человеческий язык перевести, она на самом деле звучит обыкновенно – преподаватель. Весь их институт теперь был под всевозможные конторы отдан. Мамина фирма, к примеру, различные обучающие курсы проводила и консультации какие-то мудреные предоставляла. Фирма располагалась на третьем этаже здания, а фотостудия, в которую мы с Олесей сейчас топали, – на четвертом.

До здания мы с ним быстрехонько долетели, я даже немного вспотел по дороге, так лихо мы с ним неслись, хотя бежать особой нужды и не было. По привычке, скорее всего, мы мчались. Мы с Серегой постоянно резво ходим. Меня мама, когда мы с ней вместе куда идем, все время осаживает, потому что на каблуках никак не может за мною поспеть. Я поначалу, по ее просьбе, сбавлю ход, но после задумаюсь о чем-нибудь и опять принимаюсь бежать. Манера у меня такая имеется – задумываться. Начну размышлять – ничего вокруг себя не вижу и не слышу, пока меня по голове не треснут. Мама в таких случаях терпит, терпит, наконец, рассердится, остановится посреди улицы и стоит, смотрит на меня гневно, ждет, когда я обнаружу ее отсутствие и вернусь. Она считает, что я нарочно издеваюсь над нею. А я и не помышлял об этом. Глупости настоящие! Вот не пойму я ее, в самом деле. Даже досадно иной раз делается. Зачем мне над собственной матерью измываться?! Я же сын ее! Разве она бы стала специально бабушку изводить? Или деда? Наверняка бы не стала. Вот и мне ни к чему.

Мы с Олесей перевели дух, выпустили из стеклянных дверей двух мужчин в одинаковых рубашках и с одинаковыми портфелями и заскочили внутрь. Рядом с лифтом Серега неожиданно заспорил со мною. Он предлагал подняться на третий этаж в кабине, а я настаивал идти пешком.

– Дольше ждать этот лифт, – говорю, – пока он освободится, пока приедет. В этом здании пропасть народу в лифтах ездит, никто не желает ногами ходить. Быстрее по лестнице подняться.
Но Олеся ни в какую не уступал. Уперся, как бык. Он иногда упрямый бывает – трактором не сдвинешь. Тогда я решил его не упрашивать и пошел наверх в одиночку. Давай, думаю про себя, кто быстрее. А на третьем этаже мне пришлось его, наверное, минут десять дожидаться. Я уже измучился весь, даже хотел опять вниз спуститься, гадал – сквозь землю, что ли, он провалился, и тут Серега вываливает из лифта. Я рассержен до крайности, а ему хоть бы хны. Стоит веселый и улыбается мне во весь рот.

Я не стал Олесе ничего выговаривать, мигом остыл. Друг все-таки. Открыл молчком дверь, которая отделяла половину этажа от лестничной площадки, и потянул его за собою. За дверью располагалась мамина фирма. Олесе я кивнул, мол, иди за мной смелее, не отставай, и мы с ним проследовали мимо вахтенного стола, за которым сидела допотопная старушенция, лет не знаю под сколько. Если бы она не красилась так обильно, прямо как старшеклассницы в моей школе, в этом случае еще бы была надежда распознать ее возраст, но у нее губы были ярче, чем красный сигнал светофора, и веки непонятного цвета – как у утопленницы. Она насупленно посмотрела на нас поверх узких очков в прозрачной оправе и чуть заметно опустила подбородок, в ответ на мое громкое «здравствуйте». Она знала меня – я был уверен в этом на все сто, – но почему-то никогда не улыбалась и не здоровалась со мною. Я имею в виду, не говорила «здравствуй» или хотя бы – «привет, привет, молодой человек», как другие делают. За все время я ни единого раза не слышал ее голоса. Нет, правда. Сотни раз здесь бывал, проходил мимо этой бабки с нарисованным лицом и ни разу не слышал, чтобы она говорила. Может, она немая, мелькнуло у меня в голове, и еще вдобавок глухая. Ну, это я, конечно, переборщил, с глухотой. Я перестал думать о старухе за вахтенным столом и, приоткрывая двери одну за другой, отыскал аудиторию, в которой находилась мама.

– «Тренинг-группа «Белые люди», – услышал я за спиной Серегин голос. Я обернулся:

– Ты чего? – говорю.

Олеся указал культей на дверь. На ней висела пластмассовая табличка с надписью: «Тренинг-группа «Белые люди». Я прочитал и с безразличием махнул рукою – мол, много здесь всяких табличек прикручено, всех не прочитаешь.

В кабинете кроме мамы находился еще и Андрей Олегович. Он вместе с мамой работал и тоже вел какие-то курсы. Что за курсы, я точно не знаю, меня это особо не интересует. Что-то вроде обучающих семинаров, для тех, кто в фирмах работает да в офисах разных сидит. Я с Андреем Олеговичем до этого уже раза три встречался, и мне он почему-то тотчас понравился, с первых минут. Наверное, потому, что не лез ко мне с разными шуточками идиотскими и с расспросами бессмысленными, никому не нужными, какие обычно другие родительские знакомые затевают. Они вечно либо поучать принимаются, либо строят из себя моих друзей закадычных. А одна мамина подружка тут недавно и вовсе фортель выкинула! Она погладила меня по щеке с игривой улыбочкой и спросила, не завел ли я себе «девочку». Я смутился и покраснел, а она, рассмеявшись, толкнула меня в бок затянутым в юбку бедром. Она вечно ко мне с нескромными разговорчиками пристает. Не зря мой отец ее «профурой» называет. А вот Андрей Олегович не надоедает мне пустыми вопросами. Он хоть и невысокого роста, и сложения не богатырского, но, несмотря на это, в нем сразу же ощущаются сила и уверенность. Мужское и надежное что-то, располагающее к себе. Лицо у него хорошее, честное и открытое. Подлянки в нем не чувствуется, в его лице. Ведь у людей лица какие хочешь бывают. Бывает, попадаются такие, что сразу и не определишь, что к чему, чего ждать, или в другой раз, наоборот, понимаешь – лучше с этим человеком ухо востро держать. А бывает, встречается лицо, как у Андрея Олеговича. И смотрит он по-особенному. Глянет на тебя пристально и кажется, будто насквозь всю твою душу до дна фонарем высветил. Я согласен, все это лишь мне кажется, но приятные мурашки от его взгляда по спине все равно бегают.
Когда мы с Олесей вошли, мама с Андреем Олеговичем раскладывали на столе бумаги и о чем-то негромко совещались. Мама первой подняла голову на звук наших шагов и, увидев меня и Олесю, направилась к нам навстречу.

– Здравствуй, Сережа, – мягко сказала мама. Олеся тоже поздоровался с нею в ответ. Она глянула на меня и добавила: – Вовремя пришел, скоро тренинг начнется, мне нельзя будет отлучаться. Сейчас я тебя отведу в студию, а Сережа пусть здесь подождет. Хорошо? – Она посмотрела внимательным взглядом на Олесю, затем опять перевела глаза на меня.

Что здесь скажешь? Серега буркнул что-то невнятное себе под нос и ушел в конец аудитории, где устроился за столом в последнем ряду. На его месте я, наверное, точно так же бы поступил. По-сволочному себя чувствуешь, когда за тебя решают, чего ты должен делать, а чего нет. Бесправным щенком на поводке себя ощущаешь.

– А со мной ему нельзя? – спросил я без особой надежды. Я же видел, Сереге хотелось побывать в настоящей фотостудии и посмотреть, как меня будут фотографировать.

– Нельзя, Никита, – сразу же отрубила мама и вышла из аудитории.

Я с неохотой поплелся за нею. Она провела меня на четвертый этаж и представила какому-то пижону лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в модных льняных штанах и желтой, просторного покроя рубахе, который, как выяснилось, и оказался тем самым чудо-фотографом. Пока мы шли с мамой по коридору, я с ней словом не обмолвился, и у меня за это время пропало всяческое желание фотографироваться. Поэтому, когда мама называла мое имя этому моднику, а его мне представляла, я стоял напротив него с кислой физиономией и демонстративно пялился в потолок. И понятно! А как я должен был себя вести, если моя же мать с моим другом так бестактно обходится?!

Это между мной и родителями еще с тех пор повелось, как Олеся взорвался и остался без руки. Мне тогда мама напрямую заявила, чтобы я с Серегой больше не встречался и дел никаких не имел. Строго-настрого пригрозила, что если узнает, что я с ним вожусь, из дома меня не выпустит. Под арест посадит. Точно он заразный какой! Будто от него смертельную холеру можно было схватить или язву сибирскую подцепить. Я понимаю, родители меня от опасности уберечь пытались, думали, Олеся – источник этой самой опасности. Они же не знали некоторых подробностей из нашей жизни, таких, например, что это я Олесю научил газеты селитровать, а не он меня. И если по-справедливому разобраться – следовало бы еще подумать хорошенечко, кого защищать нужно было, меня от Олеси или наоборот.
С Серегой я, понятное дело, дружить не бросил, зато с родителями после их указания два месяца через пень-колоду разговаривал. И нисколько об этом не жалею. Сами виноваты. Серега у меня с раннего детства самый что ни на есть близкий друг, а они хотели меня его навсегда лишить. Вот отчего у меня настроение упало. Потом родители, естественно, переменили свое отношение к Олесе – скорее всего, сообразили, что неправильно поступают, да и деваться им все равно некуда было, – но обида у меня на них за Олесю все еще до конца не выветрилась. Я подметил, обида – она такая дрянная болячка, что долго внутри человека держится. Почище гриппа или ангины. Бывает, ты изо всех сил стараешься забыть и не думать о каком-нибудь скверном случае, который произошел с тобою по чьей-нибудь вине, но ведь нет, какая-нибудь мелочь возьмет, да и сбередит эту болячку. Как, например, у меня с родителями выходит. По мне бы лучше было, чтобы вместо обид синяки или царапины на теле появлялись. Синяк ведь бесследно исчезает, особенно когда на него внимания не обращаешь, даже крошечного пятнышка не остается, а обида, она может на долгие годы в душе засесть и саднить время от времени настырно. Покоя тебе не давать.

После того, как мама назвала мое имя, модник расцвел в картинной улыбке и провел меня внутрь студии. А мама поспешила назад, у нее ведь занятие должно было начаться.
В фотостудии, конечно, имелось на что посмотреть, врать не стану, занятное местечко. Приборы разные, фонари на треногах, зонтики специальные, чтобы свет отражать. Штучки какие-то особые, навроде сценического реквизита, по углам стояли. А рядом с правой стеной даже часть нарочнешной комнаты была сооружена: на полу лежал толстый овальный ковер, на нем раскорячился низкий стеклянный стол, а вокруг были расставлены шикарный диван и старинные стулья с завитками. Но меня не комната больше всего заинтересовала. Меня привлекли фотографии, которые висели в стеклянных рамках на противоположной от бутафорской комнаты, боковой стене. Модник взялся настраивать свою технику, приготавливаясь к съемке, а я в это время шатался по студии из конца в конец, вот и увидал эти снимки.
Фотографии на стене были большие, четкие, но какие-то странные. Само собой разумеется, они все были яркими и качественно выполненными, но уж больно чудными. Откровенно сказать, мне они не пришлись по душе. Да и что в них могло понравиться нормальному человеку, если, к примеру, на одном снимке – под названием «Босс» – здоровенный мужик в рваных джинсах и белой майке держал в руке плетеный кожаный поводок, к которому была пристегнута рыжая толстуха в деловом брючном костюме. Она стояла рядом с мужиком на четвереньках – ну вылитая собака – и смотрела в камеру стеклянным взглядом. Психопаты натуральные, да и только! Кто из них босс, я так и не понял. Мужик в майке или рыжая толстуха? И на соседней фотке сценка не лучше была. На ней во весь кадр – прямо жуть брала – был запечатлен момент, когда красивая женщина с роскошными белокурыми волосами влепляет пощечину другой даме, темненькой. У той, которой со всего маху заехали, даже очки от удара слетели, так ей блондинка треснула. И губы у брюнетки от боли скривились и выражение лица сделалось ошеломленным. Не ожидала она видно, что с ней так подло поступят. А у блондинки лицо от ненависти изломалось и в злобную, свирепую гримасу превратилось. Оно мне от этого даже чем-то морду оскалившейся макаки напомнило. Обе женщины были не старые, обе красивые и шикарно одетые. Чего им драться-то приспичило, не пойму? Таких деловых теток полно разгуливает по всем этажам проектного института, и в лифтах они толпами ездят, неужели кто-то из них может вот так вот люто разъяриться, изумлялся я, разглядывая фотографию. Под этим снимком тоже надпись имелась. Он назывался «Карьера». Чушь несусветная, в самом деле. Нет, правда. Приличные на первый взгляд дамочки, а дубасят друг друга из-за работы почем зря. Я, например, был не в состоянии себе вообразить, чтобы моя мама настолько сильно могла б разозлиться. Лучше этого не видеть. Когда женщины так себя ведут, пропадает все славное и чудесное, что до этого в них жило. Девается неизвестно куда, улетучивается, и они уже не милыми кажутся, а макаками дикими представляются. Я бы, к примеру, не хотел, чтобы моя мама вот так вот выглядела. Поэтому мне эта фотка и не понравилась. И все остальные фотографии в подобном же духе были – либо красивые девицы, либо смазливые накрашенные щеголи. То вместе, то по отдельности. Одним словом, похабщина настоящая. Ничего хорошего в этих снимках я не разглядел. Бред полоумного, если по-настоящему разобраться.

Из всех фотографий, что находились в студии, мне лишь одна фотка по сердцу пришлась. Черно-белая. Та, которая висела отдельно от остальных, над темным письменным столом. На ней было крупным планом запечатлено улыбающееся лицо старого человека. И все. И никаких дурацких ошейников, никаких жестоких лупцеваний во весь кадр. Я как эту фотографию приметил, сразу же к ней подскочил. Лицо у старика было простое, небритое, все в морщинах и смуглое от загара. Точь-в-точь как у моего деда, когда он летом на даче живет. Вот это снимок, восхитился я. Все по настоящему, как в жизни. До самой мелкой черточки, до каждой точечки. Без всяких там глупых напридуманных штуковин. На меня даже дедовским запахом внезапно пахнуло, с табачной горчинкой, настолько мне эта фотография приглянулась. И взгляд дедовский вспомнился и голос его, с хрипотцой. От всего этого я к человеку на фотографии вмиг симпатию почувствовал. Я же говорю – на свете всякие лица бывают.

– Понравились фотографии? – раздался за моей спиной голос фотографа.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда услышал его. Так я на портрет засмотрелся, что обо всем позабыл. Я резко обернулся и состроил пофигистское лицо. Модник стоял в паре метров от меня и, утопив руки в карманах штанов, разглядывал на стене снимки. Те, от которых мне противно сделалось. Изучал их с таким внимательным и серьезным лицом, будто впервые их видел. Я ничего ему не ответил. Стоял, молчал. Прикинулся, что не расслышал его вопроса. Невежливо я поступал, не спорю, да он тоже ведь хорош. Задал вопрос, а сам на меня даже не взглянул. Неизвестно, к кому он обращается, ко мне или к той рыжей корове на поводке.

Он, наверное, еще минуты две рассматривал фотокарточки, прежде чем снова меня спросил.

– Ты так и не ответил. Как тебе работы? Понравились? – повторил он. В ожидании ответа он вперился в меня взглядом и теперь не сводил глаз, ждал, что я скажу.

– Нет, не понравились, – спокойно выдал я ему. Пусть он и мамин знакомый считался и согласился меня сфотографировать, все равно скатерти праздничные перед ним стелить у меня желания не было. Сказал как есть. Может быть, ему и поют все как один хвалебные песни, мол, какие у вас замечательные фотокарточки и сами вы невыносимо талантливый художник, и тому подобное, но я-то не собирался так поступать. Даже если он разозлится, откажется меня снимать и выставит из студии – ничего страшного, перебьемся, подумал я. Жил же я без этого и Олеся с Гаврошем вон живут и не расстраиваются. – Не понравились, – говорю.

Фотограф посмотрел на меня с непонятным мне любопытством, потом неожиданно улыбнулся по-свойски.

– Сурово, но честно, молодец, – произнес он и опять к фотографиям повернулся, разглядывать их взялся. Откровенно признаться, я не ожидал такого поворота. Я думал, он засопит, надуется, капризничать станет. Есть такие люди, которые себя хуже грудных детей ведут. А он – нет, наоборот похвалил!

– Что, разве нет ни одной хорошей? – через время с сомнением в голосе спросил он. – Все никудышные?

– Не все, – ответил я.

– Ага, значит, все-таки что-то пришлось по вкусу?

– Вот эта фотография классная, – я приблизился к письменному столу и указал на черно-белый снимок, на котором было снято лицо старика.

Фотограф развернулся и, увидев, на какую фотографию я тычу рукой, медленным шагом подошел ко мне.

– Представляешь, она мне тоже очень нравится, – признался он. – Правда, не скажу, что больше остальных ее люблю, потому что ее нельзя сравнивать с другими работами. Она стоит особняком от них. Моя любовь к ней – исключительного рода.

Еще бы, подумал я, конечно, как такая фотография может не полюбиться, тем более, если ты сам ее создал.

– А почему она тебе показалась лучше других? Что в ней особенного?

– По-настоящему все, по-честному, – говорю, – всему веришь. Все как в жизни. Не приглажено. Морщины, борода, взгляд. Даже запах чувствуется.

– Запах? Какой запах? – модник с удивлением уставился на меня.

– Запах, – говорю, – моего деда. Этот человек на моего деда здорово походит. Я когда на фотографию гляжу, деда своего вспоминаю и запах его ощущаю.

– А если на те снимки смотришь? – он показал пальцем в сторону боковой стены.

– А когда на те смотрю – ничего не понимаю. Злость меня на этих людей разбирать начинает, что они все такие придурки. Перед объективом ломаются и ведут себя похабно.

– Ясно, – с улыбкой протянул фотограф. Он помолчал несколько секунд, потом добавил: – Ну ты даешь, брат! Тебе же нужно в эксперты по фотографическому искусству идти. К твоему сведению, на фотографии отец мой. Два месяца назад его снимал. Он в пригороде живет, коз держит и пейзажи пишет. Тридцать лет в госпитале для ветеранов хирургом отработал, а теперь в деревню перебрался... Ладно, пойдем работать. Меня, братец, Виктором Ильичем зовут, – напомнил он, – ты, кажется, в прошлый раз мое имя мимо ушей пропустил.

Он повернулся и неспешно направился к треноге, к которой уже успел прикрутить камеру. Я наблюдал, как он возится, подстраивая по высоте ножки, и подумал про себя, что, в сущности, не такой уж он и модник, этот фотограф, и вовсе даже не пижон. Пижоны, они другие. Мне они много раз попадались. Тем более у него отец вон какой, с дедом моим – точно два родных брата. И гордится он им не меньше, чем я своим дедом горжусь.

Студию я покинул минут через двадцать. Виктор Ильич быстро все отщелкал. Никаких заумных вещей он не выдумывал. Перед съемкой посоветовал мне думать о чем-нибудь радостном, и тогда, сказал он, все получится. Он дал мне твердое обещание, что постарается, чтобы снимки вышли не хуже той фотографии, на которой его отец был снят. Я его об этом не просил, Виктор Ильич сам слово дал. Когда я уходил, он протянул мне на прощание руку. Крепкая у него ладонь оказалась. Наверное, у его отца такая же. А на себя я был всерьез раздосадован за то, что Виктора Ильича поначалу хлыщом посчитал. Мне подумалось, что если бы я попросил его разрешить Сереге поприсутствовать в студии, он бы ни за что не отказал нам. Не такой у него характер.

Выйдя из фотостудии, я спустился на третий этаж, проследовал мимо вахты и, приоткрыв дверь всего на треть, кошкой проскользнул в нужную аудиторию. Серега сидел на последнем ряду за тем же столом, за которым устроился еще при моем уходе. Стараясь ступать неслышно, я добрался до конца кабинета, плюхнулся на стул справа от Олеси и, вертя головой, осмотрелся. Впереди нас было несколько свободных рядов и только потом, начиная примерно с середины, за столами сидели человек пятнадцать слушателей – серьезные, сосредоточенные тетки и дядьки. Наверное, все сплошь работают в каких-нибудь богатых фирмах и суперсовременных офисах, решил я. Из-за того, что мамины семинаристы расположились ближе к переднему проходу, вокруг нашего стола образовалось что-то навроде безжизненной зоны, поэтому мы с Серегой оказались полновластными хозяевами почти половины класса.

– Ну как? – спросил Олеся, имея в виду, как все прошло в студии.

– Да никак, – говорю, чтобы Серега больно-то не расстраивался, что его не взяли, – скучища смертная. А тут чего?

Занятие в аудитории шло полным ходом. Мама находилась за преподавательским столом у окна, развернувшись вполоборота к доске, возле которой на стульях сидели двое мужчин и две женщины.

– Может, пойдем? – пихнул я Серегу.

– Подожди, – придержал он меня, – тут потеха, Наглый, прямо как самодеятельный спектакль. Умора. Я чуть не лопнул. Еле-еле сдержался, чтобы не расхохотаться на весь класс, только из уважения к твоей матери стерпел. Я ее уважаю, Наглый, а она почему-то ко мне с подозрением относится, – с неожиданной грустью пожаловался Олеся.

– Какой спектакль? – не понял я. Я умышленно последнюю Серегину фразу пропустил мимо ушей, потому что мне нечего было ему сказать. Прав он был и все. И если начистоту выкладывать – стыдно мне за своих родителей перед ним сделалось, ничего тут не попишешь.

– Слушай, что говорить будут, – догадаешься. Одна группа уже откривлялась, – Олеся усмехнулся и поглядел на «сцену», – сейчас вот вторая выперлась. Гляди и все поймешь.
Я принялся смотреть, но из-за нетерпения мне никак не удавалось сосредоточиться. Я все время отвлекался. Со мною так бывает – вдруг ни с того ни с сего точно зуд какой лихорадочный изнутри раздирать начинает, покоя не дает. Усидеть на месте невозможно в подобные минуты. Может, нервы. Я помучился, помучился, стараясь сообразить, что к чему, потом не вытерпел и повернулся к Сереге:

– Что они делают? Ты можешь толком разъяснить? Ты же с самого начала здесь торчишь.

– Смотри, – прошептал он.

– Не буду я смотреть, – я начал по-настоящему выходить из себя, – или объясняй, что к чему, или пойдем отсюда.

Но Олеся словно не слышал меня, сидел и пялился на эту четверку на стульях, с едва приметной улыбкой на приоткрытых губах. Ну точь-в-точь, как ребенок, которому кукольную сказку показывают. Меня его поведение так возмутило, что я взбеленился весь и с силой двинул Олесю локтем в бок.

– Ты чего?! – он оторопело уставился на меня. – Сдурел, что ли? Больно же.

– Пойдем, – говорю, – раз рассказывать не желаешь. Я попусту ерзать на стуле не собираюсь.

Я специально так сказал, чтобы заставить Серегу растолковать мне, что к чему, а то он сидит спокойнехонько и удовольствие от представления получает, а я, по его мнению, должен до вечера соображать, в чем здесь дело.

– Тише ты. Нас же выгонят, – шикнул он и с опаской покосился на мамин стол.

– Вот и хорошо, – отвечаю, – курить пойдем.

– Тебе-то все равно, – Олеся придвинулся ко мне настолько близко, что я почувствовал, как его дыхание обдает мне ухо, – а что она обо мне подумает? Она и так невысокого мнения...

– Значит, рассказывай. Мне же тоже интересно знать, что тут происходит, – я немного успокоился и перешел на примирительный тон.

Олеся опять бросил настороженный взгляд в мамину сторону, затем отвалился на спинку стула и расслабленно вытянул ноги.

– Да чепуха какая-то, Наглый, этот семинар. Еще деньги дерут. Видишь, те четверо сидят, каждый изображает из себя важную птицу? Я же говорю – спектакль! Короче, среди них один – Бог, другой – Архангел, третий – Человек, а четвертый — Дьявол. Кто есть кто, у них на карточках написано. Видишь, у всех бейджики пришпилены? Видишь?

– Да вижу, вижу...

– Тот, что посередине, в белой рубахе, с усиками, лощеный, он у них за главного, Никитос, он – Бог. Маленькая женщина рядом с ним – Человек, а по бокам – Архангел и Дьявол.

– А зачем все это?

– Вот тут вся и потеха, – Олеся оживленно поскреб ногтями культю через ткань рукава. – Задача Архангела и Дьявола – убедить Бога в своей правоте. Архангел как бы защищает Человека, а Дьявол, наоборот, обвиняет. Каждый из них старается склонить усатого на свою сторону с помощью веских доводов. Ну в общем, чья возьмет. Архангел доказать пытается, что Человек заслуживает рая, а Дьявол клеймит его как последнего грешника. Этот тренинг затеян, Наглый, чтобы, как выразилась твоя мать... Подожди, сейчас вспомню, как она сказала... постой... а, вот: «Выработать и закрепить навыки убеждения при ведении переговоров». По-нормальному сказать – чтобы потом товары и всякие услуги людям грамотнее всучивать. Непринужденно знаешь так, без давления.

Я от удивления даже чуть не присвистнул. Очень уж меня поразило то, что Олеся мне рассказал.

– Это, значит, – говорю, – они сейчас стараются Богу каждый свое мнение всучить? Кто всучит – тот и победил? – Олеся утвердительно кивнул.

– Ну и тренинг, – сказал я и точно так же, как Олеся, вытянулся на стуле и принялся наблюдать за представлением. Мама услышала нашу возню и одарила меня и Олесю строгим неодобрительным взглядом.

Где-то минут двадцать, а то и больше эта четверка забавлялась своею игрою. Часов у меня не было, чтобы проверить, но двадцать минут они точно дурачились. Тот мужик, что Богом у них считался, уж больно в роль свою вжился. Да и остальные тоже от него не отставали, особенно Дьявол. Я сперва понять не мог, кто из них Архангел, а кто Дьявол – надписи на бейджиках с такого расстояния прочесть невозможно было, однако вскоре сообразил, роль черта на себя вторая дамочка взяла. Мне эта дамочка мигом не понравилась, хотя и стройная была и красивая, вся ладная и воздушная в своих кремовых брюках и белой блузке. А не полюбилась она мне потому, что ни с того ни с сего напала на вторую женщину, на ту, которая Человеком была, и стала ее костерить почем зря. И все время с Богом бессовестным образом заигрывала, глазки ему без конца строила и ласково улыбалась. Короче, пользовалась плутовка своею неотразимой внешностью на всю катушку. Я согласен – в этом ее роль состояла и, скорее всего, все, что она про свою соседку рассказывала, – враки, но уж слишком она разошлась, по-серьезному нападала. Я считаю, даже в шутку нельзя так себя вести, как эта дамочка вела. Слишком отвратительное поведение у нее было. А вторая женщина – маленькая и полная, – сидела и покорно молчала. Она сжалась на стуле, точно ей холодно было, смущенно улыбалась и в ответ ничего не говорила, только все поглядывала тихонечко на Бога, а на других людей, что перед нею за столами сидели, и не смотрела вовсе. Мне ее жалко сделалось, и я аж закипел, глядя на этот балаган. А мужик с усиками, наоборот, прямо сиял весь. Ну, что перед ним все распинаются, будто перед именинником, и уговорить его пробуют. Изображал из себя неподкупного и грозного судью, этакого вершителя судеб.

Не пойму я взрослых. Изо всех сил иногда стараюсь понять, даже голова разболится, но все равно не могу. Стоит им нацепить на себя какую-нибудь пустячную табличку, даже понарошку, и они мигом обо всем забывают и под эту табличку подстраиваться принимаются. В то, что на ней написано, безоговорочно верить начинают. А на мой характер, так хоть какие бейджики нацепи на тех людей, что на рынке в Гавроша монетами кидаются, мое отношение к ним не переменится, и другими они в моих глазах не сделаются. Пусть даже у них бейджики из чистого золота будут вылиты. Ну и что?!

Потом Архангел стал свои доводы приводить. Да, на мой взгляд, сильно уж он норовил умно и складно выражаться. Не думал, как выручить бедную женщину, а только рисовался перед публикой. Какой он, мол, молодец, да как он в своем летнем костюмчике замечательно выглядит. Поправит блестящие очечки таким театральным жестом, перекинет ногу на ногу, обведет всех присутствующих напускным взором и начинает монотонно долдонить девичьим голоском. Противно мне сделалось от его вида. Я бы на мамином месте «незачет» ему за такое выступление вкатил. А будь я Богом – я бы маленькую женщину без всех этих идиотских пересудов, не задумываясь, в рай пропустил. Если бы я Богом был, мне бы не жалко было людей спасать. Что, места, что ли, в раю всем не хватит?! Я бы только отпетых мошенников в рай не пропускал и негодяев разных, а остальных всех бы принимал.

Короче, терпел я, терпел, пока терпенья хватало, потом вскочил со своего места и что есть силы потянул Олесю за рукав. Едва не оторвал ему его напрочь. Серега от неожиданности даже чуть со стула не свалился. Пока мы к выходу шагали, я его футболку ни на секунду из пальцев не выпускал. Все тянул и тянул, чтобы всем понятно было, что это я виновник возникшей суматохи, а не Серега. Мама на меня с осуждением стрельнула глазами, но мне уже все равно было, лишь бы поскорее на свежем воздухе очутиться.

– Чего ты меня поволок, как сумасшедший? На виду у всех, – недовольным голосом поинтересовался Олеся, когда мы скатились по лестнице и вывалились из здания института из запасного выхода. – По-человечески, что ли, сказать не мог? Рукав чуть с мясом не выдрал, – он заправил выбившуюся футболку в штаны и, закинув правую руку за голову, проверил, нет ли дыры под мышкой.

– Да сил, – говорю, – не было больше там сидеть. Опостылело смотреть, как они эту гадкую комедию ломают.

– Тащить-то так зачем?

– Извини, – говорю, – футболка ж целая.

– Сейчас целая, а мог и порвать – проговорил Серега сердито.

– Ну что ты заладил, Олеся, ничего с твоей футболкой ведь не случилось. Хочешь, я тебе свою отдам. Мне все равно, в какой футболке ходить. Могу и с оторванным рукавом. Давай прямо здесь сниму?

– Это тебе все равно, а мне нет, – уже успокоенно сказал он, – мне твоя ни к чему. Твоя с коротким рукавом, а я ношу с длинным.

– Извини, – снова произнес я.

– Да ладно...

Вот так меня Серега одернул, ничего не скажешь. Не сообразил я в горячке про футболку. Неловко мне от его слов сделалось. Я виновато потоптался по просторному низкому крыльцу и, отойдя в сторону, чтобы не стоять возле двери, забрался на нагретое солнцем бетонное ограждение. Следом подошел Олеся и, навалившись на стену, встал рядом.

– Курить будешь, или матери страшишься? – осведомился он у меня, копаясь в кармане.

– И не боюсь я вовсе, – как ни в чем не бывало, ответил я, словно не заметил его насмешки, а сам думаю, ну все в порядке теперь, раз Серега меня поддеть старается. Это он так, без зла, последний пар выпускает. – Давай, –говорю, – давно не курили, а после такой нервотрепки, какую я в аудитории пережил, мне нужно минимум две сигареты подряд вытянуть.

Олеся порылся еще немного в штанах и, не справившись вслепую с сигаретами, извлек пачку из кармана.

– Кончились сигареты, Никит, – сообщил он. Вынув последнюю сигарету, он с сожалением заглянул в пустую коробку.

– Одна осталась?

– Одна штучка целая, другая – поломанная, – он приблизился к урне и бросил в железный бачок пачку. – На, кури. Твоя очередь, – сказал он и великодушно отдал мне сигарету.

– А ты?

– Мне не надо. Я от сигарет не завишу. Хочу – курю, а хочу – не курю. Удобно так, понимаешь, – добавил он, изобразив на лице важную мину. – Меня же никотин не берет, Наглый. Я в книге одной вычитал, что император Наполеон себя специально малыми дозами яда пичкал. Чтобы организм к нему постепенно привыкал. Он человеком большой воли был, этот Наполеон. Намеренно так делал, чтобы в случае, если враги его отравить вздумают – яд ему навредить не смог. Я себя таким же образом к табаку приучил. Сила воли, Никита. Понимаешь?

– А я, считаешь, так не сумею? Я тоже, захочу – запросто смогу не курить, – говорю, спрыгнув с перил. – Держи назад свою сигарету – кури сам.

– Не, я не буду.

– И у меня желания особого нет, это я от нечего делать покурить тебе предложил.

– Да кури ты, Никита, не ломайся.

– Не ломаюсь я. Думаешь, у тебя у одного сила воли имеется, как у Наполеона у твоего, – твержу и сую Сереге сигарету, – а у меня и дня прожить без затяжки не получится?

– Ничего я не думаю, – произнес Олеся с безразличным видом, а у самого смотрю, хитринка какая-то в лице мелькает. Тут меня сомнения взяли.

– Забирай, – настаиваю.

– Не, мне не требуется, – и снова искоса смотрит на меня, ждет, чиркну я зажигалкой, нет.

Стоим мы, как малолетки какие, упрямо перепираемся из-за сигареты, и тут на крыльцо вываливает эта троица, Бог, Архангел и Дьявол. Собственной персоной. Они как из института вышли, так дружно прямиком к нам и направились, потому что мы с Серегой возле урны толклись, а они, видно, покурить надумали. Наверное, мама перерыв устроила, сообразил я.
Когда они к нам приблизились, мы тут же спорить кончили. Я воспользовался ситуацией, прикурил сигарету и на Серегу победно глянул. Олеся с досадой посмотрел, как я дым выпускаю, но ничего мне не сказал.

– Плутовать не нужно, – подмигнул я Сереге и растянул губы в довольной улыбке.

Раскусил я Олесю с его разглагольствованиями. А то: Наполеон, курить – не курить. Я затем хотел все же обнадежить его, ну, чтобы он не переживал – оставлю я ему потянуть половину, однако Серега постоял, постоял и вдруг, подшагнув к мужику с усиками, потребовал у того сигарету. Я даже рот раскрыл от изумления и уставился на него ошарашенно. Да, подобного беспардонства я не ожидал от Олеси! Сказал хотя бы: «Закурить у вас не будет?» Или, в крайнем случае: «Можно попросить сигарету?». А то вонзился усатому в лицо глазами и заявил: «Сигарету дайте». Иногда Олеся себя почище Гавроша ведет, а еще меня Наглым называет!

Эти двое – усатый и тот, что в очечках, – стояли чуть поодаль и между собой оживленно обсуждали подробности того балагана, что они наверху устроили. Это они перед теткой в кремовых брючках рисовались. Сразу понятно было. Из кожи вон лезли, хотели в ее глазах красавцами выглядеть. А она и рада-радешенька была, что они ее развлекают. Стояла, по-пижонски подперев локоток рукою, курила тонкую сигарету и, слушая своих ухажеров, снисходительно улыбалась накрашенными губками. Смотреть было неприятно на ее ломания. И эти типы никак не унимались. Умничали и, нисколечко не стесняясь нашего присутствия, ехидно подсмеивались над второй женщиной. Мол, какой она «матреной» на семинаре выглядела. Мы с Олесей отлично все слышали. Может, поэтому Серега на них и взвился. Наверное, от меня ему нервозность передалась. Я-то уже поостыл, а он, видимо, нет, по новой у него началось. Потому он так с усатым и заговорил.

Услышав Серегины слова, Бог с Архангелом осеклись на полуслове и с удивлением на нас уставились, как будто впервые заметили. Тот, который с усиками был, он один курил, а второй просто так, за компанию рядом с ним мялся. Бог секунд пять разглядывал Олесю в упор, затем все же вынул из нагрудного кармана, на котором бейджик его дурацкий висел, сигарету и, ничего не сказав, пихнул ее ему. А Серега и глазом не моргнул, взял ее за фильтр двумя пальцами, крутанулся на пятках и, торжествуя, возвратился ко мне.

– «Мальборо» легкая, Наглый, учись, – прочитал он на бумажке надпись и, ликуя, повертел перед моим лицом своею добычей. – Хочешь, поменяемся? Я не жадный.

Я отказался и отдал Олесе зажигалку, мол, сам раздобыл, сам кури. Серега пожал плечами и, чиркнув колесиком, склонился к огоньку. И тут этот тип усатый неожиданно произносит:

– Ты, дружище, поаккуратнее с огнем будь. Не обожгись. Я смотрю, ты уже и так наполовину ошпаренный.

Это он на Серегины шрамы намекать стал. У Сереги же их не скроешь. Они у него на шею и левую щеку из-под футболки уродливыми лишаями повыползали. И напарник усатого типа, этот франт в летнем костюме, туда же. Руки в карманы брюк засадил чуть ли не до локтей, раскачивается взад-вперед, будто невротик какой, мерзостно ухмыляется и на Серегу как на последнего бандита пялится. Женщина в брючках тоже на Олесю с подозрением уставилась, рот слегка скривила и все своей тонкой сигаретой дымит. Ну, прямо ополчились они на него все разом.

Я как услышал, что усатый Олесе сказал, едва сигарету из руки не выронил. Такая меня обида взяла, что тошнить начало. Во мне точно все перевернулось. Сердце в горле заколотилось и во рту разом высохло и загорчило. Я на Серегу глянул, и мне еще хуже сделалось, даже, признаюсь, в какой-то миг разреветься захотелось. Как первоклашке, в самом деле. Но я вытерпел. Зубы стиснул, выждал, когда комок от горла откатит, и остаток сигареты в три затяжки прикончил. Смотрю, Серега замер, голову в плечи втянул, словно его сзади по спине палкой ударили, и почти не курит. Держит у рта сигарету, а к губам ее не подносит.

Усатый видит, что мы на его дрянные словечки не реагируем, он от этого еще больше распоясался. Так этот гад на Олесю взъелся, что угомониться никак не мог. Видно, задался целью во что бы то ни стало Серегу унизить, будто он ему кровным врагом считался.

– Ты разве инструктаж, дружище, по технике безопасности на уроке труда не проходил? – произнес усатый и с пакостной улыбочкой на своего очкастого подпевалу поглядел. – Почему молчишь, дружище?
«Дружище»?! А какой ему Олеся дружище, думаю? У таких типов вообще друзей быть не может, одни партнеры по бизнесу да коллеги. Смотрю, Олеся растерялся, косится на меня и пытается улыбнуться, а у него не выходит. Вместо улыбки напряженная гримаса получается. Я-то знаю, Олеся и сам за себя постоять способен. И за меня он сколько раз вступался, от всяких тупоголовых кретинов отбивал. Но сейчас, вижу, Сереге срочная помощь требуется. Когда по самому больному бьют, всегда теряешься и слов нужных подобрать не можешь. Со мною сколько хочешь таких ситуаций случалось. Серега ведь не ожидал, что взрослый, приличной внешности мужчина способен, как школьные обалдуи, себя повести.

Не выдержал я тогда. Я же говорю, я смирный-смирный до поры до времени, а потом сам не свой становлюсь. Сатанею прямо вмиг.

– Это ты скажи – почему?! – выпалил я в сердцах усатому. – Почему бомба рванула именно в ту секунду, когда ее Серега в руку взял?! Ни раньше, ни позже?! Почему газета плохо проселитровалась?! Почему фитиль совсем не сдох, а тлел незаметно?! Скажи, почему?! Ты же у нас нынче Бог, все должен знать! Молчите, да! Не знаете! Умники выискались!

Эти субчики после моего выпада аж опешили. Дамочка в брюках сигарету бросила и в институт мигом заскочила. Я перевел дух и только тут заметил, что в распахнутой входной двери Андрей Олегович застыл. В запале я даже не увидел, в какой момент он появился.

– Никита, – произнес он встревоженным голосом, приближаясь к нам, – что-нибудь случилось? Что происходит, ребята?

– Ничего, – говорю я ему хмуро, все еще до конца не отдышавшись от произошедшей стычки, – курим мы здесь с Серегой. А Бог нас «Мальборо» угощает.

Андрей Олегович не рассердился, что я ему дерзко ответил. Он встал рядом с нами, опустил ладонь на Олесино плечо и смерил внимательным взглядом тех двоих, с табличками.

Я тронул Олесю за локоть, мол, пойдем отсюда, нечего нам здесь околачиваться, а Андрею Олеговичу говорю:

– До свидания, Андрей Олегович. Нам нужно идти. У нас с Серегой дела неотложные. Друг нас ждет.

Мы направились к ступеням. Когда спускались, я ощущал себя настолько разбитым, что едва сил хватало, чтобы передвигать ноги. И тошнота в груди скопилась, дышать сильно мешала. Сойдя с крыльца, я спохватился и, обернувшись, помахал Андрею Олеговичу рукой. В перепалке, что случилась минуту назад, Андрей Олегович был не виноват, а я с ним вон как резко обошелся, несправедливо. Со мною так всегда. Сперва натворю, а после жалею.

Вывернув из-за здания института, мы направились в «брошенный город». Чтобы отвлечься и поскорее позабыть о перебранке, я стал беззаботно болтать с Олесей о разной ерундистике. За пустяковыми разговорами мы уже почти дошли до дамбы, когда Олеся неожиданно остановился, поглядел на меня с серьезным лицом и произнес:

– Я, Никитос, ты не подумай, ничего против твоей матери не имею, но фирма, в которой она работает, – говенная. И все семинары эти – яйца тухлые.

Я промолчал сначала, а потом кивнул, соглашаясь с ним:

– Говенная, Олеся.



 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн