По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Ловцы звёзд (повесть)
Ловцы звёзд (повесть) - 3. Убежище
Захаров Алексей
Индекс материала
Ловцы звёзд (повесть)
1. Гаврош, Олеся, Наглый
2. «Бог» курит «Мальборо»
3. Убежище
4. Лига румба-чемпионов
5. «Тест на отношение к людям»
5. «Тест на отношение к людям»
6. «Аргентина – Ямайка»
7. Главное желание
Все страницы

 

3. Убежище

Пашкина дача у нас навроде убежища была. Тайного места. Крепостью или фортом ее, само собой, нельзя было назвать, как ни крути, слишком уж бревенчатый домик был стареньким и наводнениями изношенный, прочности в нем никакой не ощущалось, а убежищем – можно. Я считаю, у каждого человека в жизни какое-нибудь свое секретное место да имеется, потому что без этого трудно ведь обойтись. Гаврошу, Олесе и мне, по крайней мере, пристанище, где укрыться можно было бы, просто необходимо. Вот почему нас на дачу влекло. Мы себя на участке более или менее защищенно чувствовали. Вне досягаемости. На ней мы являлись полновластными хозяевами. А для Гавроша дача так и вовсе настоящим жилищем считалась.

Заказывайте опытных индивидуалок и ваш отдых будет еще более насыщенным. | Все девушки на сайте имеют проверенные анкеты.


Раньше, когда я был маленьким, лет семи-восьми, родители одно время часто просили дядю Колю – нашего соседа с верхнего этажа – посидеть со мною в их отсутствие. Часа на два, на три. Мои родители всю жизнь ведь чем-нибудь заняты. Вечно некогда им. То отец на учебу в другой город на месяц уедет, то квартиру они новую с утра до вечера ищут, то работают без продыху. Поэтому я с начальных классов привык обходиться без них. Только родители об этом ни чуточки не догадывались. Да и сейчас, наверное, не догадываются...

Сперва мне было невыносимо тоскливо находиться одному дома. Чтобы как-то занять себя, я залазил на широкий подоконник, за тяжелую коричневую штору, усаживался, прислонялся спиной к стене и смотрел через окно на улицу. На людей внизу, на собак, на проезжающие машины. Потом я постепенно приучился придумывать себе всевозможные развлечения. Например, закрывал глаза, надавливал на них пальцами и смотрел, как по темному фону расходятся радужные пятна и черные крапинки. Или кружился на месте, задрав лицо к потолку, а затем, бухнувшись в кресло, с любопытством наблюдал, как люстра, телевизор, шкаф и стены принимаются ходить вокруг меня ходуном. Если надоедало и это занятие, я устраивался на полу перед отцовским аквариумом и неотрывно наблюдал за сомами-таракатумами, которые, перевернувшись вверх брюхом, пили с поверхности воздух и пускали ртом пузыри. Они так потешно все вытворяли – елозили длиннющими усами по стеклянным стенкам, чавкали, пропуская воздух сквозь жабры, и без конца приставали к пугливым улиткам, что я мог без устали следить за их выкрутасами целыми часами. Но больше других забав я любил фантазировать. Вдоволь насмотревшись фотографий в альбоме под названием «Величайшие столицы мира», я ложился на диван, закрывал глаза и принимался представлять, как путешествую по тем местам, что были запечатлены на страницах альбома. Я воображал себя сильным и совершенно независимым человеком, который сам решает, как ему жить, ездит куда хочет и все-все на свете знает. В своих фантазиях я бывал всюду. Конечно, мне хотелось осуществить свои путешествия и наяву, и я стал втихомолку уходить из квартиры, чтобы исследовать окрестные кварталы. Но после того, как однажды я в очередной раз убежал без спроса на улицу и мы с Олесей допоздна прокатались по городу в троллейбусах, родители, больше не надеясь на мое примерное поведение, стали обращаться за помощью к соседу. Тут они, конечно, не прогадали. Мне до того понравилось бывать у дяди Коли в гостях, что им по возвращении с работы приходилось почти силком вытаскивать меня от него. Даже потом, когда родители уже не нуждались в дяди Колиной подмоге, я все равно подолгу торчал в его доме. В тот период моим убежищем была трехкомнатная квартира нашего соседа.

Наш сосед был археологом и университетским профессором. Сколько себя помню, он все время жил один-одинешенек. Ни жены, ни детей у него не было и вообще никого, даже кошки. Он отворял на мой стук дверь, впускал меня внутрь и тут же снова усаживался за письменный стол работать. Меня же никто не контролировал. Я мог беспрепятственно бродить по занавешенным от дневного света тесным комнатам и заниматься собственными делами. Мне не запрещалось доставать из шкафа любую понравившуюся мне книгу или рассматривать разные занятные вещицы, которые были в огромном количестве беспорядочно рассованы по всей квартире. Мне не только позволялось брать их в руки, но и свободно ими играться. Я даже мог все эти штуки брать к себе домой и держать их у себя столько времени, сколько мне этого хотелось.

Еще дядя Коля любил, чтобы в его квартире было сумеречно и тихо. И мне это тоже нравилось. В ней вообще все было, как в музее, только часто не прибрано и еще табаком крепко воняло, потому что сосед беспрерывно курил дешевые папиросы. Гаврош и то реже смолит. А чего в дяди Колином доме только не хранилось! И костяные наконечники от стрел, и пластины от боевого панциря, и позеленевший от времени, в мелких рытвинках, бронзовый топор, и горшки какие-то глиняные, и еще уйма всего другого. А под стеклом на полке даже лежал настоящий череп сарматского ребенка. Коричневый, точно большое, испорченное яблоко.

Мне про этих сарматов дядя Коля в свое время много всего поведал. Он про жизнь древних племен кучу всяческих подробностей знал. Они, сарматы, оказывается, кочевниками были и давным-давно, несколько тысяч лет назад, в наших краях обитали. Переходили с места на место со всем своим скудным скарбом и даже постоянных домов не имели. Вместо хижин жильем им их повозки служили. Питались они исключительно мясом и молоком, которое обожали смешивать с конской кровью. А еще они все поголовно безжалостными воинами считались. Даже женщин своих сарматы заставляли воевать. По преданиям, они с раннего детства девочек к воинскому делу приучали. Для этого сарматы своим дочерям правую грудь калёными медными орудиями выжигали – специально, чтобы сила в плечо и руку уходила. После такой изуверской операции девушки в бою ни в чем не уступали мужчинам. И еще у сарматов для женщин обычай особый имелся: девушке до тех пор замуж не позволялось выходить, пока она лично не убивала в бою хотя бы одного врага. То есть если, к примеру, какая сарматская девушка никого не желала убивать или духа у нее для этого не хватало – ее никто из мужчин в жены не брал, а, значит, и детей у нее потом не было. Такой у них закон был бесчеловечный. Нехороший, откровенно сказать, закон. Я по этому поводу долго размышлял. Над тем, откуда в них столько жестокости водилось, в этих древних кочевниках. Ведь они же все людьми были. У всех папа с мамой и сестры с братьями имелись. И все, наверное, хоть однажды в своей жизни несправедливость на себе изведали. Я чуть голову не сломал, раздумывая о сарматских обычаях. Может, сарматы бессердечными сделались из-за того, что свежую кровь каждодневно дули и детей своих ею с младенчества кормили? Или еще по какой причине? Хотя, если по совести разобраться, и сегодня порядки ничуть не лучше, пускай и эпоха другая наступила.

Еще дядя Коля научил меня прятать выпавшие молочные зубы в щелочку в полу и разговаривать с самим собою. Оказывается, старые зубы требуется обязательно в щелочку где-нибудь между досками или под плинтусом утаивать. Чтобы новый зуб, который на месте отжившего полезет, здоровым и крепким вырос. «Никогда болеть не будет», – говорил мне сосед. Я поначалу не хотел свои зубы совать куда ни попадя. Мне по малолетству мерещилось, что жуки или пауки какие, что под половицами ползают, могут спереть зуб и уволочь его к себе в логово, и тогда вместо пользы только хуже произойдет, но дядя Коля развеял мои страхи. «Им же не справиться с ним, не утащить будет, – с серьезным лицом растолковал мне он, – да и, сам посуди – к чему жуку твой подержанный зуб».

А про разговоры с самим собою он коротко и доходчиво объяснил, что, мол, никто не сможет меня услышать и понять как следует, ни друзья, ни родители, до тех пор, пока я сам себя не научусь слышать и понимать. Если дядя Коля видел, что у меня поганое настроение – в школе неладно или с родителями поцапаюсь, – отправлял в дальнюю комнату, в которую практически совсем не проникал уличный свет, и советовал начистоту поговорить с самим собою. Ничего не утаивая. По совести, мол, разобраться, кто прав, кто виноват. «Там же ты один, – говорил он, – и врать некому и увиливать ни к чему. Выговорись, а самое главное услышь себя».

С дядей Колей мы отлично ладили. Я ему работать не мешал, а он мне истории разные рассказывал и не только археологические. Соседская квартира была моим убежищем до тех пор, пока мы с родителями в другой дом не переехали...

На следующий день после посещения фотостудии мы с Серегой встретились и направились на дачу к Гаврошу. До обеда меня мама по магазинам таскала – костюм мне к школе выбирала, – а как она на работу ушла, я сразу же в свободного человека превратился.

У меня в руках пакет был с моими малыми футболками и кроссовками для Гавроша, а Олеся налегке топал. Одежду я взял без родительского ведома. Достал из шкафа, никого не спрашивая, и все. Родители про Пашкино существование на свете ничего не знали, а мне охоты не было им докладываться. Как представлял, что мама опять заладила бы свое: кто он, да откуда, да кто у него мама, да кто папа, да кем работают – тягомотно на душе становилось. У меня врать желания не было, а по-честному матери и отцу о Пашке рассказать я не мог. Они бы не поняли. Чем историю сочинять, лучше вовсе промолчать. Мне кажется, была бы родительская воля, они меня в стерильную камеру поместили бы под присмотр, согласовали бы со всевозможными специалистами режим моей жизни и наблюдали бы за мной, как за сомом-таракатумом...

По дороге мне мысль вспомнилась, о которой я еще накануне, после перепалки с усатым жлобом, задумался, я и высказал ее Олесе вслух:

– Давай, – говорю, – Серега, курить бросать, а то от курения сплошные неприятности. И никакой пользы.

У меня эта мысль в голове засела не потому что я побоялся, будто Андрей Олегович мог выдать меня маме. Нет, в Андрее Олеговиче я был уверен, как в себе самом. Не из-за этого. Я по-настоящему считал, что от курева одни лишь проблемы и неприятности. Оно ведь, если задуматься, так и выходило на самом деле – в школе все время приходится от учителей скрываться, да и дома от родителей прятаться. Жвачку без конца жевать или мятные конфеты грызть и зубы бежать в ванную чистить, как только домой придешь. Вчерашняя перепалка с усатым тоже, как ни крути, с сигареты началась. В общем – сложности всю дорогу.

– Что, совсем никакой пользы? – засомневался Олеся.

– А какая? Сам посуди.

– Ну, не знаю, – глубокомысленно протянул Серега.

– Потому и не знаешь, что никакой нету. Одна головная боль. Меня мать вечно стращает, что если курить буду – не вырасту никогда. Щуплым останусь.

– Вранье это, Наглый.

– Может и вранье, может, это она так попусту запугивает, а может и нет. Кто знает? Пашка вон дымит без перерыва, вдруг он из-за этого такой мелкий? Ты хочешь, Серега, на всю жизнь таким, как сейчас, сохраниться? Недоразвитым?

– Скажешь тоже. Нет, конечно.

– И я не хочу.

– А Гаврош как же? Мы завяжем курить, а он на всю жизнь шкетом останется?

– Да ты что, Олеся?! Пашка вместе с нами бросит.

– Не, Гаврош ни за что не согласится.

– Согласится, – упрямо настаивал я.

– Нет, говорю тебе, я Гавроша знаю.

– А я не знаю, что ли? – я встал как вкопанный и уставился на Олесю. Он как скажет что – хоть стой, хоть падай.

– Я же объясняю – не бросит. Пойдем, чего остановился, мне еще в одно место заглянуть нужно.

– Мы его уломаем. У нас вдвоем получится.

– Как?

– Скажем, что он не вырастет.

– Считаешь, подействует?

– На нас же действует.

– Хорошо, попробуем.

– Ты сам-то согласен? – я забежал вперед на пару шагов и заглянул Олесе в лицо.

– А мне без разницы. Я же тебе объяснял – я как Наполеон, – ухмыльнулся Олеся.

– Хватит тебе со своим Наполеоном, надоел уже.

– Да, согласен.

– А чего рисуешься?

– Не рисуюсь я, с чего ты взял.

– Согласен?

– Не приставай, сказал же уже. Вдруг это на самом деле правда. Ну, что можно не вырасти. Мне моя баушка тоже часто твердит, что от курения «мужское хозяйство» до нужных размеров не разовьется, – сообщил Олеся и, посмотрев на меня, неловко усмехнулся: – «Штрючком» останется.

Я обомлел, услышав его слова.

– Не врешь? – признаюсь, я перетрухнул после Олесиных слов, меня будто ледяным холодом всего обдало, хоть на улице и жарища стояла невероятная. – Не свистишь? Что ж ты раньше мне об этом не говорил?

– Зачем мне свистеть, – пробубнил Олеся. – Так баушка заявляет. Ты в это веришь?

– А ты?

– Раньше не верил, но после слов твоей матери... – он пожал плечами. – И мать твоя, и моя баушка, обе про одно и то же толкуют.

Я замолчал. Перспектива, прямо сказать, безрадостная очерчивалась. Вот же какая баушка у Олеси. Знает, чем не на шутку испугать. Если бы что другое от курения случалось – не так страшно, все пережить можно. И Олеся хорош! Оказывается, от табака вон какие жуткие последствия могут происходить, а он ни гугу! Сам ничего не предпринимает и меня не осведомляет! Стыдно признаться, но после Серегиного сообщения «штрючок» так и застрял у меня в мозгу. Маячил перед глазами, и всякие ситуации неприятные представляться начали. Одна ужасней другой. Взять хотя бы медосмотр или посещение бассейна с классом. Только одни эти мероприятия чего стоят. Все будут люди как люди, а ты – недоразвитый. Придется еще потом прятаться от всех, чтобы не засмеяли.

– Да ладно, Никита, не паникуй, – осклабился Олеся, глядя на мое потерянное лицо, – все это глупости. Враки.

– Как глупости?! Твоя же прабабка говорила?!

– Ну и что? Она же не профессор и не врач, чтобы всего знать. Наверняка она меня просто стращает. Мелет все подряд.

– А вдруг нет?

– Ну ты даешь! Как маленький. У тебя что, что-то не в порядке? – с ехидной интонацией в голосе осведомился Олеся.

– В порядке, – чуть не выкрикнул я. Слово «маленький» вызвало во мне паршивое чувство.

– Ну вот. Чего паникуешь? А если так боишься, спроси для верности об этом у вашей дачной соседки. Она же вроде доктор. Все тебе разъяснит, а после мне расскажешь, – Олеся улыбался во весь рот, довольный своею неподражаемой находчивостью.

– Сказал тоже, – буркнул я.

– А что?

– Иди сам и спрашивай.

– Это же ты с нею заигрываешь, Наглый.

– Да ну тебя.

– Не дрейфь. Баушка больше боязни нагоняет, Никит. Если бы мы с детского сада зобали как черти какие, тогда понятное дело. Было бы над чем призадуматься.

– Все равно я курить бросаю. А ты?

– Договорились уже.

Мы уже прошагали приличное расстояние. Примерно квартала полтора, а то и больше. На перекрестке пересекли дорогу, миновали крохотный сквер и когда поравнялись с церковью, Серега вдруг потянул меня в ворота узорчатой железной ограды.

– Ты в церковь собрался? – спросил я.

– Зайдем ненадолго, – отозвался Олеся.

– Опять свечку ставить будешь? Олеся утвердительно кивнул:

– Две. Баушка очень просила. Одну за упокой умерших, другую за здравие живущих. Она сама не может, болеет который день.

Я ничего не сказал ему. Серега к церквям всю жизнь серьезно относится, хотя, по-моему, немного стесняется этого. Не сказать, чтобы Олеся истинным верующим был – на службы он не ходит, поклоны не бьет и свечи ставит, когда баушка попросит, но церкви Серега почитает по-настоящему. Это точно. Я больше ни одного человека из своих ровесников не знаю, кто бы в церкви ходил, только Олесю.
Церкви уважать – это Сереге его прабабушка привила еще с раннего детства. Она у него безвредная и покладистая и Серегу сильно любит, жалко старая. Раньше она в церковь постоянно наведывалась, а потом ноги заотказывали, поэтому она и начала Олесю просить, чтобы он за нее свечки перед какими нужно святыми ставил. Нам с Серегой не трудно было, вот мы иногда и заходили в церковь по ее просьбе.
Мы приблизились к высокому каменному крыльцу, и я остановился.

– Не пойдешь? – поинтересовался Олеся.

– Не, иди один. Я здесь подожду.

– Ладно, – кивнул он.

Серега неторопливо поднялся по ступенькам, мельком глянул на икону над входом и заправил здоровой рукой футболку в штаны. Потом он пригладил волосы и, отворив темную тяжелую дверь, скрылся внутри. Я проводил Олесю взглядом. Я заметил – он опять перед входом не перекрестился, как это остальные люди делают. Другие люди крестятся, а он – нет, никогда не крестится. Я, по крайней мере, ни разу не видел. В церкви крестится, а на людях – нет. Я же говорю, стесняется. А чего стесняться, если в церкви все равно крестишься?

Как только Олеся скрылся за дверью, я осмотрелся по сторонам, отошел к толстому высокому дереву и, прислонившись к коре, взялся дожидаться Серегу.

Вообще-то я против церквей ничего не имею. Мне они нравятся и в особенности эта. Она в нашем городе самая древняя, большая и красивая. Из прочного коричневого кирпича, с витыми коваными решетками на окнах. Липы вокруг старые растут и все спокойно, торжественно и хорошо. Просто, на мой взгляд, порядка в них недостает, в церквях. Впрочем, как и везде. Я раньше считал, что в таких местах уж точно все как положено. Чуткость, внимание и отношение к людям особое, а после одного случая выяснилось – не так. С тех пор я без особой надобности не слишком уж в церкви и рвусь.

Мы однажды, в начале лета, вот так же зашли в церковь, чтобы по поручению Олесиной баушки свечки поставить. Я тогда всего во второй раз в подобном месте очутился, мне, естественно, и интересно сделалось, что да почему. Потолки в церквях высоченные, расписные, благовониями в воздухе пахнет и предметов много необычных. Я все исследовал обстоятельно, к каждой иконе подошел и рассмотрел ее хорошенечко. Очень уж мне любопытно сделалось, кто на них нарисован. А еще больше интересовало – что это за люди такие были, что с них иконы писать захотели. С других ведь людей не пишут, а с них – пожалуйста. Но, к сожалению, ничего об этом там не было указано, чтобы про святых узнать, нужно специальные религиозные книги читать. Поэтому я свое любопытство в тот раз до конца не удовлетворил. Я бродил по церкви тихонечко, Олеся занимался баушкиными делами, и никому мы с ним не мешали. Да и не было там почти никого. Кроме меня и Олеси, только две старушки в рабочих халатах и светлых платочках по церкви шлепались. Протирали что-то, скребли, шушукались между собою. Серега зажег возле поминального креста одну свечку и со второй свечой к большой иконе подошел, на которой Николай Угодник был изображен. Я вижу, он свечку воткнул и стоит беззвучно губами шевелит. Молится. Сам-то я молиться не умею, никто меня не научил, поэтому мне очень захотелось узнать у Сереги, что требуется человеку делать, чтобы молиться правильно. Как это он умудряется со святыми и с Богом общаться? Какие слова говорит? С какой интонацией? Но, думаю, пока ему мешать не стану, потом спрошу, когда из церкви выйдем. Топчусь я, значит, в стороне, не тревожу Серегу. А в церквях рядом с каждой иконой следующим порядком заведено: возле каждого святого стоит такая особая золоченая тарелка на высокой ножке, навроде круглого подноса, специально, чтобы люди на нее свечки помещали. Олеся свою свечу на тарелку поставил и стоит возле окна, молится. И тут одна бабка, маленькая и толстенькая, на хомяка похожая, вдруг подскочила к Олесе и принялась перед его носом зажженные свечки с места на место переставлять. Так, будто в поддавки ими вместо шашек играла. Ладно, те, что догорели уже – она огарки гасила и в фанерный ящик бросала. Это я понимаю. А зачем остальные трогала?! Вынимала их из одного гнезда и в другое всовывала. Как будто Николаю Угоднику не все равно было, с какой стороны позолоченной тарелки свечке гореть! Олеся едва успел поставить свою свечу, как бабка ее тут же схватила и на противоположную сторону сунула. А спросила бы она прежде, желает ли Олеся, чтобы его свеча на противоположной стороне была воткнута?! Необходимости ведь в перестановке никакой не было. Я свидетелем был. К тому же она же видела, что Серега молится. Нет, приспичило ей возле этой чашки тереться. Будто других подсвечниц в помещении мало находилось, и забота у старухи только об этой была. Я думаю, бабка так поступала потому, что считала в тот момент себя в церкви главной начальницей, а вот мы ей своим присутствием мешали убирать помещение. Ну, или просто мы ей мешали, этого я не знаю, в чужую голову не залезешь. Но ведь если разобраться по справедливости, это Олеся в ней в те минуты самым важным человеком был, а не она. Я-то ладно. Со мною все известно. Я из любопытства по сторонам вертелся, а Серега ведь по настоящему делу пришел. По тому делу, из-за которого церкви на земле и строят. А старуха себя с ним безо всякого уважения повела, точно она там единоличной владычицей являлась. Однако Олеся ничего бабке на ее мельтешение не высказал. Звука не произнес. Отступил влево на пару шагов и только покосился на нее недовольно.

Я смотрю, а бабка все никак не может успокоиться! Немного погодя она другой подлый прием применила. Прекратив с подсвечницей возиться, она откуда-то раздобыла металлический скребок с длинной ручкой и начала соскабливать с пола накапанные восковые пятна. Скребет, а сама как бы невзначай к Серегиным ногам помаленечку подбирается. Такая злость меня тогда взяла от этой паскудной картины, что высказать невозможно! Что ж, думаю, она такое вытворяет?! Кругом полно свободного места, скобли в других углах – не хочу, а ее к Сереге, как магнитом манит. Олеся стоит Николаю Угоднику молится по просьбе своей баушки, а старуха рядом с ним скребком по половицам «шкр-шкр, шкр-шкр». И самое удивительное – бабка ведь обычная была. С виду и не змея вовсе. А вела она себя – ну настоящая проходимка. Вскоре подскреблась она к Олесе так, что тому отходить больше некуда было, к стене его приперла и принялась ему в правый кроссовок своей железкой стучать. Нарочно она, ведьма, это делала, я точно видел. Выгоняла нас. И вторая бабка ее ведь не остановила. Не сказала этой карге, мол, что ты творишь, уйди, не мешай ребятам. Нет! Они словно сговорились против нас!

Так вот, когда бабка Серегу в кроссовок долбить взялась, он, понятное дело, не выдержал. А кто бы вынес?! Я еще поражаюсь, как он столько времени терпел ее ведьмино поведение. Олеся развернулся к старухе, подловил удачный момент, притопнул ногой скребок и впился в бабку своим обожженным взглядом, выставив к ней левую, изуродованную сторону лица. Я, конечно, Олесю за это про себя похвалил, но решил, что сейчас нам как пить дать влетит. Старая карга гай поднимет, и другие старухи отовсюду сбегутся. Но на удивление все здорово вышло, бескровно. Бабка сперва замерла на секунду, затем выпрямилась с разинутым ртом, собираясь отходить Олесю, но, разглядев его изодранное лицо и рукав пустоватый, она от неожиданности даже в первые секунды слова вымолвить не могла. Оправившись, она резко отпрянула от Олеси, снова уткнулась в пол носом и как ни в чем не бывало стала скоблиться в обратную сторону. Этим все и закончилось. Победив старуху, мы тут же покинули церковь. Раздосадованы мы были – до крайности. И я в тот день так и не узнал у Сереги, как нужно правильно молиться. На после отложил этот вопрос. До лучшего нашего настроения. Если бы я был главным по всем церквям, прежде чем таким бабкам разрешать в церквях хозяйствовать, экзамен бы заставлял их сдавать какой-нибудь. Или тесты психологические проходить, к примеру, «Тесты Иисуса Христа». На терпимость к людям...

Я стоял возле дерева и вспоминал этот дрянной случай. Вскоре на выходе показался Серега. Долго маяться мне не пришлось, он быстро управился. Его не было всего каких-нибудь минут пятнадцать. Я даже толком соскучиться не успел. Он спустился ко мне с крыльца, мы вышли из церковной ограды и направились пешком в сторону «брошенного города». По дороге заскочили в продуктовый магазин и купили булку хлеба. Гаврош же постоянно без хлеба сидит, поэтому лучше было об этом самим позаботиться, чем на Пашку надеяться. На дамбе мы несколько минут понаблюдали за рыбаками, которые, будто голодные кошки в ожидании добычи, расселись на прибрежных бетонных плитах, затем перебрались на другой берег и гуськом пошагали по тропинке к даче.

Пашка на этот раз дома оказался. Накануне нам так ведь и не удалось его найти. Мы даже встревожились не на шутку. Даже предположили, что его могли в милицию упечь. Теперь же он сидел на кастрюле под яблоней, недалеко от кострища, и как ни в чем не бывало стругал ножиком тонкие палочки. У него возле ног уже огромная гора наструганных колышков громоздилась. Гаврош заострял каждый с одного конца и кидал перед собою, затем брал следующий. Как-то по дедовскому заданию я такие же для гороховой грядки делал. Поэтому, заметив палки, я решил, что Гаврошу взбрело в голову садоводством заняться.

Пашка увидел нас, расплылся в радостной улыбке и с упреком в голосе закричал издали:

– Привет, пацаны! Чего вы так долго не появлялись?! Мне уже надоело одному здесь торчать.

– Мы-то появлялись, – в тон ему ответил Олеся, – это тебя неизвестно где носило. Мы два раза вчера сюда наведывались, а ты где-то в это время блудил.

– Был я тут днем, – виновато протянул Гаврош, – это я к вечеру опять уходил. По одному дельцу.

Он соскочил с кастрюли и, приблизившись, пожал нам по очереди руки. Ладони у Гавроша вечно грязные, постоянно измазаны чем-то, но мы привыкли. Нам не зазорно с Гаврошем поручкаться, пускай у него пальцы и не такие чистые, как у других. Чистенькие ладошки – не главное. Меня мама без конца терроризирует – заставляет руки мыть. Только приду домой и первое, что слышу: «Быстро иди в ванную, мой руки». И лишь потом она интересуется, как у меня дела и как день прошел. И все, и опять в телевизор или к телефону. Я уж про отца молчу, у того на уме одна работа его. А может, я с грязными руками могу целую неделю прожить или даже месяц, и ничего мне от этого не будет. А вот без их внимания... Я не расспросы-допросы имею в виду, а настоящее человеческое внимание.

– Зачем ты палки строгаешь, Гаврош? – спросил я, протянув Пашке пакет. – На, держи подарки от нас с Серегой.

Гаврош ничего не успел мне ответить. Олеся, пока я Пашке кроссовки с футболками демонстрировал, приблизился к домику и отворил дверь. Он сунулся за порог и вдруг тут же снова выпрыгнул наружу, точно домового или еще какую нечисть внутри увидал.

– Кто у тебя там шебаршит, Гаврош?! Крысы что ли шуруют? – он уставился на нас с очумелым лицом.

– Не, ежик, – расцвел Пашка.

– Какой ежик? Настоящий? – недоверчиво поинтересовался Олеся.

– А какой еще? Конечно, настоящий.

– Не настоящий, а живой, – поправил я их. – Где ты его взял? – Я ведь, как и Олеся, не знал, верить Гаврошу или нет. Сочинять он, как и все мы, мастак был.

– Сам пришлепал. Первый раз он вчера заявился, – торопливо принялся рассказывать Гаврош. – Я вечером молока с хлебом поел, лежу на койке, курю, слышу, кто-то пыхтит и возится снаружи. Я поначалу насторожился, подумал так же, как и Олеся, – крыса хозяйничает. Выглянул, а это ежик возле стены нюхается. Я ему в жестянку молока из пакета плеснул, он его в два счета вылакал и умотал. А сегодня опять приперся. За добавкой.

Пашка подскочил к Олесе и ловко проскользнул мимо него в открытую дверь. Вскоре он вынырнул из дома уже полуголый, неся тяжелый ком в снятой с тела футболке, словно в сумке. Подойдя ко мне, он опустился на колени и осторожно вытряхнул ком на землю. Следом за ним приблизился Серега. Мы сгрудились вокруг Гавроша и стали с интересом разглядывать. Ком оказался ежиком. Зверек свернулся клубком, спрятав всего себя под иголки, и потешно фыркал каждый раз, когда мы дотрагивались до него.

– Зачем он тебе? – говорю я Гаврошу.

– Пускай живет. Я ему загородку из палок у стенки дома построю. Молоком кормить стану.

Вот он для чего колышки готовил, сообразил я, не для грядок, а для ежика. Пашка перенес заостренные палки к дому и начал втыкать их полукругом возле стены, подколачивая сверху половинкой кирпича. А мы, пока он строил, сторожили ежа и подсказывали Гаврошу, чтобы он колья плотнее друг к другу втыкал. Но он все равно нас не слушал, продолжал настырно колотить по-своему. Упертый он, почище Олеси. В итоге забор для ежа получился у Гавроша кривоватый и редкий. Я бы по-другому сделал. Зато Пашка был чрезмерно доволен своею загородкой.

Соорудив загон, Гаврош поместил в него ежа и поставил рядом пустую консервную банку, чтобы молоко туда наливать. Затем он свернул из своей старой футболки подстилку и бросил ее к стенке дома. Управившись, Пашка отошел от загородки на несколько шагов и оценил результаты работы.

– Хорошо получилось, – сказал он с такой комичной мордой, что мы с Олесей со смеху покатились. – Да ну вас. Гогочете, как придурковатые, – отмахнулся Гаврош и направился к брошенному возле кострища пакету с одеждой.

Перебрав все принесенные вещи, он натянул на себя синюю футболку, ту, на которой крупными черными мазками был нарисован портрет Виктора Цоя. Футболка ему почти в самый раз оказалась, только на плечах немного болталась. Потом он снова нахлобучил бейсболку, уселся на землю и принялся мерить кроссовки. Кроссовки эти были хорошие – мне они сильно нравились, – удобные и легкие, только я быстро из них вырос и не успел как следует поносить. Мне их позапрошлой осенью покупали. Я их чуть потаскал, а весною они уже малы сделались. Нога у меня за зиму мигом вымахала, так что кроссовки даже вовсе и не драные были, а будто новые. Я их, до знакомства с Гаврошем, сперва хотел Олесе отдать, но у него ноги почище моих прут. Серега кроссовки даже смотреть не стал. Приложил свою ступню к моей и объявил, чтобы я их не приносил, все равно, мол, не подойдут.

Гаврошу и обувь почти впору пришлась, правда, в носках немножко свободного места было. Самую малость. А так ходить можно. Он затянул шнурки, потопался на месте, с силой вбивая подошвы в землю, прошелся перед нами туда-сюда напыженым гусем и с удовлетворенным лицом закурил сигарету. Ну, Пашка, ну циркач! Мы с Серегой, глядя на него, снова прыснули. Но без насмешек, так, по-товарищески. Лично я очень обрадовался, что Пашке мои вещи подошли.

– Гаврош, – говорю, переведя дух, – мы решили курить бросать. От курения ведь одни сплошные неприятности. Я согласен, тебя за курево гонять некому, но ведь нужно постоянно на сигареты деньги тратить и к тому же здоровье портится. Ты как? Будешь с нами завязывать, или желаешь на всю жизнь дохлым остаться?

– В смысле, «дохлым»? – Гаврош задиристо зыркнул на меня. Это в него еще один беспризорный инстинкт въелся. Чуть что, Пашка сразу ершится. У него подобных инстинктов столько за жизнь скопилось – не сосчитать всех. С нами он вообще-то таким никогда не бывает, так, если непреднамеренно из него выстреливает. Мы же друзья с ним. Кроме меня и Сереги – у Пашки же никого на свете. Тетка разве что, так она неизвестно где, а я и Серега постоянно вместе с ним. Поэтому я на его зырк внимания не обратил, принялся спокойно дальше ему растолковывать, про стращания моей матери и Олесиной баушки. Да и Пашка спохватился, моментом остыл и дружелюбно улыбнулся мне.

– Чепуха все это, пацаны, – сказал он. – Родичи вас на страх ловят. У нас в детдоме практически все поголовно курили и ничего. У всех все в порядке. Про девчонок не знаю, а у пацанов – все в норме.

– Может, и так, Гаврош, – уступил я. Откровенно сказать, после его слов я здорово успокоился. Насчет «штрючка». Будто камень с плеч свалился. Думаю, уж Пашка-то должен об этом быть хорошо осведомленным, он же детдомовский. – Ты только ответь без вывертов, будешь с нами бросать?

– Не, я не буду. Не приставайте.

Олеся толкнул меня коленкой в ногу и многозначительно посмотрел, мол, что я тебе твердил. Я и Серега устроились на столбике перед кострищем, а Гаврош в новой футболке прямо на земле развалился, хотя кастрюля тут же стояла.

– Ну и ладно, – говорю, – твое дело, а мы с Олесей бросаем с завтрашнего дня.

– Ваше право. Вы по какой системе бросать будете?

– По системе... – я растерялся. – А какие есть?

– Я знаю «молочную» и «не балуй».

– Это как? – мы с Серегой переглянулись. Завязывать-то с куревом мы решили, а каким способом наш план осуществить – даже и не задумывались. Завязывать и все дела. Не курить в общем. А Гаврош про какие-то системы заладил.

– У нас в детдоме, если кто собирался бросать, выбирал себе или «молочную», или «не балуй». Если по «молочной», значит, пропитывал сигареты молоком, высушивал на батарее или на солнце и курил потом. С таких сигарет блевать тянет. Охотку к куреву напрочь отбивает.

– А если по «не балуй»? – спросил Олеся. – Мне «молочная» не подходит. Мне блевать не нравится.

– А по «не балуй», – Пашка глубоко затянулся и выпустил вверх дым, –это капитально, это без шуток. Только прежде нужно обязательство перед всеми пацанами дать, поклясться. Что согласен выполнять правила системы до конца. Чего бы тебе это не стоило.

– Какие правила?

– По «не балуй», если кто тебя с сигаретой застанет, имеет право врезать под зад ботинком с криком «не балуй». Любой может так сделать. И ты не должен давать сдачи, потому что сам подписался. Если ответишь, тебя пацаны всем гуртом отдубасят.

– А вдруг не сумеешь бросить? – изумился я. Ну и порядочки у них в детдоме были, пожестче, чем у нас в школе.

– Раз подписался – лучше бросить. В детдоме же не утаишься. Все на свету, все друг про друга все знают.

– Ну а вдруг не получится, вдруг переживания какие-нибудь нервные или другая основательная причина?

– Тогда ты, опять же перед всеми пацанами, признаешься, что силы воли в тебе нет ни капельки. Что ты – слабак и тютя. Тогда у тебя авторитет в секунду падает. И тебя все начинают теребить при каждом удобном случае. Любой недоносок. Говорю же: подписался – лучше бросай. Зато тот, кто по «не балуй» по-настоящему курить бросал, железный авторитет завоевывал. Его потом и старшаки, и все-все уважали.

– А если куришь и не собираешься бросать?

– Кури, твое дело. Курить или бросать – это каждый сам за себя решает, – Гаврош умолк, а я и Олеся несколько минут переваривали услышанное.

– А ты, Гаврош, бросал когда-нибудь? – спросил Серега.

– Не, – Пашка кинул в золу окурок, – я нет. С моей жизнью разве бросишь. Я «бегунок», а курево, оно ж с незнакомыми людьми разговор помогает налаживать.

Да уж. Я принялся обдумывать названные Пашкой системы. По какой бросать. По «молочной», конечно, как ни крути, проще и безопаснее, но ведь блевать нужно. А я жуть как не переношу, когда меня наизнанку выворачивает, да если еще при свидетелях. Стыдно за себя и втройне тошно становится. К тому же по «молочной» системе ты сам себе лазейку для отступления оставляешь – можно в любой день передумать. А по «не балуй» – это серьезно, это я понимаю. Третьего варианта не имеется. Или да, или нет. Проверка такая на прочность. Сколько в моей жизни ситуаций всяких случалось – родители, конечно, про них ни сном, ни духом, – когда я оказывался перед выбором, когда решать приходилось, как поступить. Стоишь, бывало, поджилки трясутся, пальцы на руках захолодеют в лед и сердце стучит, словно сумасшедшее, а сам лихорадочно соображаешь, как поступить. Спасовать – оно проще ведь, чем страх переломить. Для того, чтобы сдыгать, всегда миллион оправданий выискивается, их будто подсказывает кто на ухо. Зато, когда страх преодолеешь, сразу стойче становишься и облегчение в душе испытываешь. А со временем и вовсе думаешь, мол, не так это и страшно было. Первый шаг главное сделать. Меня этому дед научил, после того как в седьмом классе завучихин сынок донимать меня взялся. Этот долдон был меня на год старше, да к тому же у него мать в школе работала, вот он и вел себя распоясанно. Проходу мне не давал. У него привычка паршивая имелась – приставать к кому-нибудь, кто поспокойнее и пониже ростом, и начинать изводить. Он вынимал свой дурацкий сотовый с видеокамерой и, грозясь избить, принуждал оговаривать себя неприличными словами, а сам все, сволочь, на телефон записывал. Он затем этими свидетельствами деньги и сигареты из пацанов вымогал. Угрожал, что станет всем подряд запись демонстрировать. А если кто не соглашался на себя напраслину возводить, он не отлипал. Караулил на переменах и измывался до последнего. Бил костяшками кулака по макушке или в грудь молотил, пока вахтерша звонок на урок не давала. Этот кретин до того мне жизнь отравил, что я с утра до вечера ходил чернее тучи и все время думал, как бы с уроков смыться. По правде сказать, я трусил с ним связываться. Внутри такой невозможный мандраж завелся, что мне никак себя перебороть не удавалось. Всегда по сто оправданий для уклонения от драки придумывалось. Когда же дед заметил мое подавленное настроение и здоровенные шишаки под волосами нащупал, мне от этого урода уже два раза досталось. Если бы дед ко мне с расспросами подступил, я бы ни за что на свете ему не признался, но он у меня мудрый, пытать не стал. Дед увел меня в комнату, подальше от родителей, и посоветовал: «Бояться нечего, главное отмахивайся от них, бей, как получится. До смерти ведь не убьют, подумаешь, пару синяков посадят, зато отстанут». Дед прав оказался. Он в меня своими разговорами такую уверенность вселил, что в следующий раз я схватился с завучихиным сынком на глазах у половины класса. Без огляда, как дед советовал. Пока мандраж мною совсем овладеть не успел. Этот гад, понятно, излупил меня в кровь, и выглядел я в драке слабовато, но зато с той поры он больше ко мне не привязывался. Вот как до меня дед все доходчиво довел. А если бы мама с бабушкой узнали о моих проблемах, побежали бы к учителям с выяснениями, и ничего путного бы из этого не вышло, только ославили бы меня перед пацанами и все.

А завучихин сынок этой зимой под машину залетел и два месяца в больнице пробыл. Говорят, у него после аварии одна нога в палку высохла и на несколько сантиметров короче сделалась. Его матери даже пришлось работу в нашей школе оставить, чтобы было время за ним ухаживать. Теперь у нас другая завуч. Может, мои мысли недобрые и неправильные, может, это и злопамятство, но мне его нисколько не жалко. Матери я его сочувствую – это факт, а ему нет. Такой уж у меня характер...

После Гаврошиных разъяснений мы с Серегой долго не могли определиться, по какой системе прекращать курить. Он предлагал обойтись без всяких систем. А я стал настаивать на «не балуй».

– Надежнее и все мосты сжигаются, – доказывал я. Но тут Серега привел мне такой железный аргумент, после которого выходило, что система «не балуй» для нас никоим образом не подходит.

– Какие еще мосты, Наглый? Ерунда! – уверенно заявил Олеся. – Не станем же мы друг друга из-за сигарет под зад пинать.

Я даже поперхнулся от его слов. Как я сам не сообразил?! Это точно, не станем. Мокрый бы со Штампом с радостью взялись бы друг дружку караулить, чтобы отлупить, а мы с Серегой никогда. Мы с ним, конечно, пару раз дрались давным-давно, в самом начале дружбы, но тогда совсем иные причины имелись. Сигарета ведь для ссоры не основание, верно.

В итоге мы для начала решили выкуривать не больше пяти сигарет в день, а потом – видно будет. Гаврош посоветовал завязывать курить после его отъезда. Мол, все равно он в нашем присутствии курить станет, а значит, и нам с Серегой будет хотеться. Я без желания согласился с их доводами и от досады тут же задымил. Все мои предыдущие старания насмарку пошли. К тому же, как только Пашка про отъезд напомнил, у меня вообще настроение испортилось.

– Пойдемте, пацаны, притащим диван, – минут через десять предложил Гаврош, – он недалеко тут, через улицу. На одной из дач находится. Я его давно присмотрел.

– Зачем тебе диван, у тебя кровать в доме стоит? – спросил Олеся.

– Пойдем, сходим, Олеся, – поддержал я Гавроша, – под яблоней его поставим. Все удобнее сидеть будет, чем на столбе и кастрюле моститься.

Мы поднялись, и Гаврош повел нас к нужному участку. По пути мы обследовали встречающиеся строения. Гаврошу попалась под ноги драная кроличья шапка, и они с Олесей принялись с азартом отпасовывать ее друг дружке, изображая из себя Рональдиньо и Бекхэма. Олеся и меня попытался втянуть в эту глупую игру, но я не поддался. Не было настроения из грязной шапки пыль выбивать. Да и они тоже недолго забавлялись своим бестолковым занятием. Когда Олеся запустил шапку за забор, никто из них не пожелал за нею лезть, и на этом их шапочный матч и закончился.

В первом сарае мы ничего существенного не обнаружили. Внутри все полки были обрушены и раскиданы. На полу в общей куче лежали сломанные деревянные ящички, доски, какие-то непонятные ржавые железяки, погнутое велосипедное колесо без покрышки, тряпье полуистлевшее и еще воняло в сарае мертвечиной так, будто целое полчище мышей издохло. Мы заглянули в сарай с порога и пошли к соседнему. Однако там тоже оказалась одна рухлядь. Зато в кирпичном домике с недостроенной крышей, в который Серега с Гаврошем отказались заходить, думая, что и в нем нет ничего путного, я нашел в кухне мятую металлическую канистру, наполовину заполненную керосином. Ощущая гордость, я выбрался наружу. Моя находка была очень ценной – в керосине мы давно нуждались. У Пашки в доме имелась лампа с треснутым стеклом, а горючего, которым ее можно было бы заправлять, у нас не было. Из-за этого Гаврош по вечерам свечку палил. А от свечки в доме какая польза? Никакой пользы. Тоскливость только невообразимая в душе образуется в свечном сумраке и все. А с керосиновой лампочкой другое дело.

Очутившись на улице, я увидел, как Олеся с Гаврошем, взявшись за ручки-скобки и вихляясь из стороны в сторону, волокут ко мне оцинкованную ванну. Я с торжеством продемонстрировал им канистру и пошел навстречу. Ванна нам тоже была нужна. В нее можно было набрать воды из полуобвалившегося колодца, что в конце нашего участка находился, и использовать для умывания или даже для настоящего купания, с шампунем и с мылом. Гаврошу бы помывка раз в неделю ничуть не повредила, а то он окунется в реке и думает, что для гигиены этого совершенно достаточно.

– Представляешь, Никитос, – с возмущением закричал Олеся за несколько метров до меня, – ванна без дыр, а Гаврош отказывается ее брать!

– Зачем она нам? – искренне удивился Пашка. – Таскаться еще с нею.

Я ничего не ответил, не стал поддевать Гавроша. Пашка стерпелся с бродяжьей жизнью и окончательно привык к ней, даже ложась спать, он порою кроссовки с ног не снимает. Поэтому смеяться тут не над чем было. Я молчком поставил к их ногам канистру и с лязгом отбросил крышку. Гаврош с любопытством наклонился и, вытянув смуглую тощую шею, опасливо понюхал.

– Керосин, – радостно сообщил он Сереге.

– Нормально, – кивнул тот.

– А то, – отреагировал я на их возгласы.

Подбодренные удачей, мы оставили канистру и ванну рядом с кирпичным домиком и взялись с удвоенной энергией обыскивать соседние дачи. Мы рассчитывали, что вдруг и в них окажутся полезные вещи. Но больше ничего дельного нам не попадалось. Так, хлам ненужный. Старая обувь, разбитая радиола, прорванная картина, допотопные магазинные весы без стрелки, негодный будильник, еще разный мусор. В одном из сараев мы обнаружили пластиковое ведро, наполненное гнутыми гвоздями, заржавленный молоток, трехметровый кусок толстого троса и складной брезентовый стул. Гаврош вытряхнул из ведра гвозди, и мы сложили в него инструмент и веревку. Захватили стул и решили в первую очередь доставить найденные вещи к себе на дачу, а уже после возвратиться за диваном. Все равно мы не сумели бы унести все сразу. Мы быстро смотались на свой участок, бросили добычу под яблоней и направились за диваном.

Ну и намаялись мы с ним, пока из дома выносили! Места мало и двери в комнате и на веранде узкие были, уж не знаю, кто ими пользовался. Диван оказался старинный, не раскладной, с высокой кожаной спинкой. Наконец мы вытуркали его к крыльцу и смахнули подвернувшейся под руку тряпицей лежалую пыль. Потом Серега вернулся назад за подшивкой толстых журналов – он их приметил в комнате на деревянной этажерке, – а я решил напоследок в соседний бревенчатый дом наведаться, что по правую сторону находился. Я еще и Пашку подначил со мною пойти, хотя он не очень-то и порывался.
Мы прошли к дому через упавший забор. Я распахнул дверь, и мы с Гаврошем ввалились в наполовину освещенную солнцем кухню. Тут мы такое увидели, что сразу же за порогом замерли. Жуткая картина предстала перед нашими глазами. Такая жуткая, что, когда Олеся принялся нас звать, мы его сперва даже и не услышали. Стояли одеревенелыми истуканами и шагу не могли ступить. Я вообще в ту минуту не видел вокруг себя ничего, кроме распахнутого дверного проема, который вел в единственную в доме комнату. И все из-за того, что в нем на бельевых веревках висели две мертвые дворняги. Одна черной масти с белым воротничком на груди и белыми носками на лапах, другая – серая, как лайка. Обе собаки были очень крупные. Та, которая серая, она размером практически с немецкую овчарку была, а черная – немного поменьше. Собаки были кем-то удавлены. Их тела вытянулись к полу, из приоткрытых пастей длинно-длинно вывалились черно-фиолетовые языки, а мертвые, остекленелые глаза смотрели прямо на меня и Гавроша. Очень страшно они на нас с Пашкой глядели, прямо мороз по коже пробирал.

– Ну чего вы застряли? – недовольно осведомился Серега. Он поднялся на крыльцо и встал позади нас.

– Смотри сам, – говорю, не оборачиваясь к нему. Я отступил в сторону и дал Олесе протиснуться. – Сволочи какие-то собак поубивали.

Серега зашагнул в дом и остановился между мной и Гаврошем. Некоторое время мы стояли немыми, потому что не знали, что говорить.

– За что они их? Зачем они это сделали, а, Никит? – наконец спросил Серега, с мрачным лицом поглядев на меня. У Гавроша тоже взгляд сделался суровым и оцепенелым, я его впервые таким видел. Он неотрывно смотрел на проем комнаты и о чем-то напряженно думал.

Олесе я ничего не сказал. Откуда мне знать – зачем? А зачем меня тот придурок в школе кулаком по макушке долбил? Зачем усатый тип к нему самому вчера прицепился?

– Кто это, интересно, их, – очнулся Гаврош.

– Сволочи, – с ожесточением ответил я, – кто ж еще. Нашли с кем справиться, гады. Они б попробовали с такими же, как они сами, схлестнуться, а то надо же – с дворнягами управились.

– Может, это они той ночью кричали? – сказал Олеся, обратившись к Гаврошу. – Помнишь, ты рассказывал?

– Не знаю, – отозвался Пашка, – той ночью неизвестно кто орал. На собак не было похоже.

– Я и говорю, может, это те кричали, которые собак убили?

– Кто его знает?

– Пойдемте отсюда, – говорю я, – или стоять, глазеть будем, как на выставке?

Мы с Олесей развернулись и поспешно вышли на крыльцо. Мертвых собак мы больше не видели, они остались в доме, но я все равно продолжал остро чувствовать, как они смотрят нам в спины своими неживыми глазами. Безмолвно скулят, жалятся и о помощи просят.

– Постойте, – внезапно окликнул нас Гаврош, – не уходите. Меня подождите.

Мы нехотя остановились и вопросительно глянули на него. Пашка вынул из кармана перочинный ножик, тот, которым он строгал палки, опрометью подлетел к дверному проему, перепластнул веревки и так же стремительно отскочил назад, словно боялся, что в комнате могут находиться собачьи убийцы, и они сейчас бросятся на него. Собаки рухнули на пол и больше на нас уже не смотрели. Гаврош выбежал из дома и осторожно прикрыл за собой наружную дверь.

Всю обратную дорогу мы между собой ни единым словом не обмолвились. Такая хандра нам в душу вгрызлась, так нехорошо сделалось, что никакого желания понапрасну трепаться у нас не было. Даже Гаврош и тот молчал. А он-то на своем веку изведал, небось, многое, не то, что мы с Серегой. Мы разговорились лишь после того, как очутились возле нашей яблони. Мы испытали облегчение, оказавшись в знакомом месте. Пот лил с нас ручьями и руки от усталости гудели, во рту слюна в липкую слизь превратилась, но мы были непомерно рады, что наконец-то добрались.

Натаскав из колодца в ванну воды, мы умылись и расслабленно развалились на принесенном диване. Не знаю, о чем Пашка с Олесей думали, а у меня убитые собаки никак из головы не шли. Я изо всех сил пытался не думать о них, но они все равно мне мерещились.

Внезапно Гаврош вспрыгнул со своего места, точно вспомнил о чем-то неотложном и, подбежав к сооруженной загородке, взялся сбивать недавно вколоченные палки ногами. Первые секунды мы с Серегой не могли понять, зачем он это делает, потом догадались и тоже поднялись. Мы подошли к Пашке и, выдергивая или просто сламывая колья, помогли ему уничтожить ежовый загон.



 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн