По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Ловцы звёзд (повесть)
Ловцы звёзд (повесть) - 5. «Тест на отношение к людям»
Захаров Алексей
Индекс материала
Ловцы звёзд (повесть)
1. Гаврош, Олеся, Наглый
2. «Бог» курит «Мальборо»
3. Убежище
4. Лига румба-чемпионов
5. «Тест на отношение к людям»
5. «Тест на отношение к людям»
6. «Аргентина – Ямайка»
7. Главное желание
Все страницы

 

5. «Тест на отношение к людям»

С Ромой у меня еще в прошлом году серьезный разлад случился. Только он, по-моему, об этом не догадывался или вида не показывал, а я тоже открыто своего настроения не проявлял. По правде сказать, мы и раньше с ним не особо близкими товарищами были, несмотря на то, что братьями считались. С раннего детства он любил плутовством заниматься и всякие каверзные штуки выкидывать, а иногда из него и самые настоящие гнусности наружу перли. К примеру, однажды – мне тогда, наверное, лет восемь было – мы возились на песчаной площадке, и он в присутствии своих дворовых друзей предложил мне взять в руку маленький песочный камушек, уверив с честным лицом, что после того, как я его возьму, он мне его секрет расскажет и от этого всем весело сделается. И я, не предполагая, что в его поступке может таиться подлый подвох, поднял тот злосчастный песочный комочек. Сперва я понять не мог, что в этом комочке неладно, ведь когда я его взял, все Ромины друзья смеяться принялись и начали на меня пальцем указывать, а вскоре выяснилось, что это вовсе и не кусочек песка был, а Ромины сопли. Мой братец тайком выплюнул их на землю и, обваляв в песке спичкой, подсунул мне. Вот какое паскудство Рома со мною учинил на глазах у всех. Он стоял рядом со своими дружками и, глядя на мое оторопелое лицо, торжествующе ликовал, мол, какой он умник и молодец, что умудрился так лихо надуть меня. Но, на мой взгляд, великого ума в его прохиндействе ничуточку и не было. Да и я опростоволосился не потому, что на тот момент глупее Ромы был, а совершенно по другой причине: какому нормальному человеку в голову бы пришло, что с ним его же собственный брат так подло поступить может?! У меня, по крайней мере, подобная мысль до того случая не возникала, поэтому я и оплошал. Вот на какие гадства был способен их Рома. А мама мне одно и то же: «Сходи с Ромой в кино. Прогуляйтесь по городу». Смешно же!

Лучшие проститутки Калининграда | Чувственные губки гетер портала http://krasnoyarsk-lux.info/krasnoyarsk-1/cat/minet_s_prezervativom-7.html просто созданы для вашего удовлетворения.


А год назад я окончательно разуверился в братце. Мы с ним три лета не виделись, и я, когда поехал с мамой к бабушке в Саратов, считал, что, наверное, теперь-то уж Рома должен был измениться. Повзрослеть, что ли, и надежнее стать. Но он, проныра, прежним остался. Только его пакостность другой сделалась, не явной, а скрытой. Он на второй же вечер без зазрения совести продал меня с потрохами. Даже глазом не моргнул, подлец. А произошло все так. Он позвал меня прогуляться по парку, который находился недалеко от их дома, ну, я и купился на его затею. Мне с родителями в квартире торчать к тому моменту уже изрядно осточертело, не терпелось воздухом подышать, вот я и пошел прогуляться. Около часа мы с Ромой болтались по аллеям, затем постреляли немного в тире, причем на мои деньги – как выяснилось, Рома свои карманные дома забыл, затем купили по банке воды и в тихом местечке уселись на скамейку передохнуть. Мы уже домой возвращаться собирались, когда к нам неожиданно подкатила группа Роминых школьных знакомцев. По их поведению я мгновенно догадался, что мой братец у них не в великом почете. Как только они появились возле нас, у него лицо скисло, глаза забегали и Рома принялся нервозно елозить по скамейке. Его школьные знакомые окружили нас и принялись открыто, ни чуточки не стесняясь моего присутствия, подсмеиваться над братцем. Рома первые минуты угодливо улыбался на все их оскорбительные шуточки и заискивающе подхихикивал сам над собой, а после того как они начали справлять с него двести рублей, которые Рома им задолжал, он взялся юлить и оправдываться. Даже мне это было ясно как день. Хоть я и не знал, что у них там вышло, но, по моему мнению, Рома недостойно себя вел. Он не открещивался от долга, а единственное, что повторял как заведенный, – это то, что у него при себе сейчас нет «ни рубля, ни копеечки» и что колу мы на мои деньги купили. Он объяснил, что я его двоюродный брат и что я приехал из другого города. Теперь-то я уверен, что в тот раз он пытался таким образом перевести разговор на меня. Однако его приятели на Ромины слова большого внимания не обратили и продолжали на него наседать. Видя, что Рома пытается увильнуть, один из них разозлился не на шутку и еще пуще принялся за моего братца. Тогда этот пролаза вызвался сбегать домой за деньгами. «Ты, Никит, побудь здесь, я скоро вернусь. Минут через десять», – пообещался он мне в присутствии остальных. Парни глянули на меня и дали согласие. Они, видно, подумали, что теперь Рома им долг наверняка отдаст, ведь я же у них в качестве заложника оставался, а иначе они бы его ни за что без взбучки не отпустили бы. Рома мгновенно исчез, и я потом напрасно прождал его возвращения битых минут сорок. Когда парни все же сообразили, что Рома их одурачил, они с досады так раскипятились, что едва не отделали меня, но после пожалели. Меня же Рома так же, как и их, подставил. В итоге они выгребли из моих карманов последние тридцать рублей и отпустили на все четыре стороны. Я приплелся назад лютым чертом, а Рома повел себя со мною так, словно ничего не случилось. Он костерил своих знакомых на чем свет стоит, а себя выставлял невиновным. Этаким всемирным страдальцем. Но мне уже было наплевать на его оправдания. Я не обращал внимания на Ромины уловки – я в нем окончательно разуверился. Я и про тридцать рублей словом ему не обмолвился, так мне противно сделалось от его вывертов. И оставшиеся дни я с ним почти не общался, только для вида иногда разговаривал, и то затем, чтобы наши родители ничего не заподозрили. Чтобы с выпытываниями ко мне не приставали. Рома пробовал подлизываться, без конца вился вокруг меня ласковой кошкой и старался дружбу наладить. А чего налаживать-то? Нечего налаживать было, на мой взгляд.

Вот почему я теперь себя с Ромой холодно вел и из-за этого даже ни одной сигаретки за несколько дней не выкурил. Я и Олесе все напрямую объяснил, когда он мне домой звонил и справлялся, куда это я запропастился и почему меня столько дней не видно. Я Сереге откровенно сказал, что, пока Рома не уедет, мне с ним и с Гаврошем лучше не встречаться. Без Ромы мне из дома все равно не выбраться, мама не позволит. Начнет стыдить, что, мол, так нехорошо поступать, не по-родственному, примется навязывать его, вместе со мною отправлять, а на братца у меня никакой надежды не было. Не хотел я его никуда с собою брать. Он бы про нашу дачу отцу с матерью мигом бы все выложил. Такая у него натура неверная. Лучше было переждать от греха подальше. Я ведь больше не за себя беспокоился, а за нашу с Олесей и с Гаврошем дружбу – поступлю опрометчиво я, а пострадают от этого все. Если б меня вдруг кто спросил: «Скажи, Никитос, кто тебе ближе – друг или брат?» – я бы, ни секунды не сомневаясь, ответил: «Тот, на кого положиться можно, как на самого себя. Тот, кому верить стоит». И ничего мудреного в моих умозаключениях нет. Все ведь просто на самом деле, как дважды два.

Так я и маялся от немыслимого безделья, одолевавшего меня с утра до вечера. Серегину книжку «На Западном фронте без перемен» я за четыре дня проглотил – книга стоящая, без слюнопусканий – и больше не знал, чем заняться. Ничего подходящего под руку не попадалось. Книг у нас в шкафу хватает, но все они какие-то, на мой взгляд, ненастоящие. Больше половины на полках – детективы, в которых из раза в раз все одно и то же – или убийства, или кражи, а остальные книги и вовсе пустые и неинтересные, про любовь слащавую и прочую чушь. У таких книг еще всегда на обложках красавицы в пышных платьях изображены, рядом с которыми самодовольные ухажеры на лошадях гарцуют. Дамы ужимочки корчат и вовсю со своими воздыхателями кокетничают. А те в свою очередь к ним с поцелуями пристают, даже во время любовных шашней с лошадей не слазят. Вот почему, на мой взгляд, выбрать в нашем шкафу совершенно нечего. К детективам я несколько раз подступался, да все без толку. Осилю примерно треть книги и после всякий интерес к ней теряю, хоть ты тресни. На несколько рядов один и тот же абзац тщательнейшим образом, бывало, прочитаю, а даже и половина смысла до меня не дойдет. Не захватывают меня детективы. Ну а книги о любви я и вовсе не открываю. Достаточно на названия и на приторные обложки их взглянуть, чтобы понять, о чем эти романы. Бред натуральный, для запудривания девчачьих мозгов. Такое впечатление – для разведения тупоголовых людей эти книжки придуманы. Чтобы их побольше на свете становилось.

До отъезда родственников оставалось еще двое суток, и я с нетерпением ждал, когда же наконец смогу вырваться из дома без оглядок на родителей и на Рому. Я уже предполагал, что мне так и суждено проваляться все это время на диване в неволе, но вечером мне вдруг здорово подвезло. Так подфартило, что я на эти оставшиеся два дня перестал опасаться подлянок со стороны брата.

После пяти часов вечера мы с ним остались в квартире одни. Мама с теткой пошли по магазинам покупки делать, а отца еще с работы не было. Он у нас частенько допоздна задерживается. Я лежал на диване, на животе, в своей комнате, мотал в воздухе ногами и от скуки листал «Энциклопедию аквариумиста». Рома поначалу шатался из большой комнаты в кухню и обратно, затем перестал ходить, включил телевизор и принялся гонять его с канала на канал. Одной минуты не проходило, чтобы он не щелкал пультом на другую программу. Мне даже с закрытой дверью все отлично было слышно, как он у себя в зале развлекается: щелк-щелк, щелк-щелк. Все нервы мне Рома с этим телевизором вымотал! То пальцы себе с хрустом ломает, то телевизор мучает. Откуда только берутся такие люди, которые лишь о себе думают. Чего телевизором щелкать-то попусту? У нас этих каналов практически тридцать штук настроено, и их никак все одновременно не посмотреть, хоть застарайся. А Рома свою карусель с телевизором завел, да еще звук врубил чуть ли не на полную катушку. Утомил донельзя. Наверное, добрых полчаса он забавлялся, никак не мог угомониться. Я терпел-терпел, конечно, изругался весь, потом решил, что он нарочно меня донимает, и уже собрался было сходить и потребовать от него сделать звук потише, как неожиданно эта чехарда прекратилась – Рома выключил телевизор и в его комнате сделалось тихо. Я успокоился и минут пятнадцать после этого спокойно листал энциклопедию и разглядывал фотографии рыбок. Закончив смотреть книгу, я кинул ее на стол, полежал немного на спине, разглядывая календарь на двери, и надумал проверить, чем теперь мой братец занят. Больно подозрительным показалось мне спокойствие, творившееся за дверью. На Рому не похоже. Он ведь, когда дома торчит, и десяти минут не в состоянии прожить без телевизора.

Я встал, вышел в большую комнату и к своему удивлению не нашел в ней брата. Его и в кухне не оказалось. Тогда я, проходя по коридору, на всякий случай дернул дверь ванны и неожиданно увидал там Рому. Он, балда, дверь не закрыл как следует. У нас в ванной, чтобы дверь снаружи невозможно было открыть, требуется рычажок, который в центре ручки находится, на половину оборота повернуть. Не на оборот, а лишь на половину. Если этот рычажок на полный оборот проворачиваешь, замок опять оказывается отпертым. Но и когда на пол-оборота крутишь, всегда проверять следует, потому что стопор не каждый раз срабатывает. Это я замок сломал, сразу, как только нам дверь поставили. Роме, конечно, об этом невдомек было, а проверить, закрылся замок или нет, ума не хватило. Вот он и оконфузился.
Когда я распахнул дверь, то застал Рому врасплох. Он сидел на краю ванны со спущенными трусами, плотно зажимал ноги и испуганно пялился на меня. А на раковине журнальчик с голыми женщинами лежал. Я аж обомлел от Роминого вида. В первую секунду мне неудобно сделалось, что я вот так вот беспардонно вломился к нему. Даже сперва думал дверь захлопнуть. Но после быстро сообразил, что происходит, и продолжал себе преспокойненько стоять в проеме, разглядывая Рому в упор. А у братца такое жалкое лицо от страха случилось и язык, похоже, онемел от стыда, что он поначалу и слова вымолвить не мог, лишь заикался и мямлил что-то невразумительное.

– Ты, Никита, не подумай ничего неправильного... – сказал он после того как чуть-чуть оправился от потрясения.

Ха! Слыхали?! «Неправильного»! Я едва не рассмеялся от его слов.

– А я и не думаю ничего «неправильного», – говорю я ему хладнокровно. – Чего тут можно «неправильного» подумать? И думать нечего, так все ясно, Рома, как божий день.

– Ну, видишь. А говоришь, что не думаешь...

– А что я думаю? Как есть, так и думаю.

– Что как есть?

– Все как есть.

– Неправильно ты думаешь... – едва слышно пробормотал он.

Рома сидел на краю ванны, уставившись в пол, и окончательно сник. Ему даже не хватало храбрости, чтобы при мне подняться и натянуть на себя штаны. Он сконфуженно жался к раковине со спущенными трусами и пытался прикрыться футболкой. Обладатель рукопожатия мэра, елки! Я стоял, сверлил его взглядом и намеренно не уходил. Нельзя было такой подходящий момент упускать, иначе потом Рома непременно найдет способ, чтобы выкрутиться.

– Да брось ты, – говорю я спокойно, – ты же не знаешь, что я думаю.

– Догадываюсь...

– И догадываться нечего, – напустив на себя строгость, накинулся я на него, – слепому за сто верст видно, что ты тут выделываешь.

– Ничего я не выделываю, – опять промямлил он. Рома, хоть и старше меня был, и ростом выше, но сейчас таким ничтожно маленьким казался, будто малявка желторотая. И еще эта его бессмысленная железка под губой. Ну дела!

– Выделываешь-выделываешь, – опять проговорил я спокойным голосом, а сам чуть не корчусь от смешливых судорог. Еле стерпел, чтобы не расхохотаться. – Не знаю, – говорю, – может быть, у вас в «Лиге политиков» и принято баловаться с собою и в порядке вещей такие штуки выкидывать, может, даже вас там этому учат, а у нас подобные проделки, Ромка, позорными считаются. У нас пацаны над такими чудилами безжалостно насмехаются и шпыняют их, как им заблагорассудится. Прикинь, – продолжаю, – если и твои, и мои родители о том, что ты в ванной балуешься, прознают? Мой отец и твой отец? А?

– Откуда они узнают?

Ну, елки-палки! Ну, тупица!

– Как откуда?!

– Ты что, выдашь меня?

– Ну, ты сказал, Ромка!

– Не выдашь?

– Разве я похож на ябедника? – оскорбленно уставился я на него.

– Нет, конечно. Нет, ты что говоришь? Ты не как некоторые, – заискивающе произнес он.

Совсем сдурел, думаю, от перепуга, расхваливать меня принялся.

– Я же, Рома, не стану трезвонить на всю округу, что брат у меня – «дрочун» и «дергач».

– Не скажешь? – Рома с надеждой и благодарностью вытаращился на меня.

Я поразмыслил немного. Нарочно время тянул, чтобы он не подумал, что все ему так просто с рук сойдет.

– Я, понятно, не ябедник, Ромка, но врать тебе не стану – могу невзначай проговориться. Ты же знаешь, как такое бывает. Разойдешься, начнешь трепаться без умолку и вдруг – хоп! – из тебя вылетает что-нибудь секретное. Без всякого умысла. Со мною сколько раз аналогичные вещи случались. Вечно меня мой язык подводит. А с тобою такие оплошности происходили, Ром?

После моих слов Рома опять отчаялся. Он замолчал, начал беспрестанно гладить ладошкой голую коленку и как свихнувшийся все покачивался и покачивался вперед.

– Бывает с тобою такое? – снова спросил его я. Я решил окончательно доконать Рому. Правда, мне немного совестно было так с ним обходиться. Брат все-таки.

– Ты же вроде немногословный, мало разговариваешь? – наконец пролепетал он.

– Это я с тобою помалкиваю, Ромка, а с другими иногда знаешь, как расчешусь – не остановить. Сколько раз меня моя болтовня продавала. У тебя так же? Нет?

– Нет. Я никогда ничего лишнего не рассказываю.

Вот плут! Все у него просчитано.

– А я, представляешь, не такой осмотрительный, как ты. Ты надежный, на тебя, видишь, Ром, положиться можно. Если сказал – держишь слово. А я могу по недосмотру и трепануться. Например, что ты в ванной дергаешь. По глупости, Ром, не специально.

– Не рассказывай никому! – Рома, чуть не плача, поглядел на меня просительными глазами. – Не говори, а? Не скажешь?

Я подождал. Напустил на себя вид, будто сомневаюсь, какое решение принять.

– Не скажешь?

– Если ты даешь слово впредь подлянки мне не подкладывать, тогда не скажу, – ухмыльнулся я.

– Ничего я тебе не подкладываю.

– Даешь? – безжалостно надавил я. С моим братцем только так и нужно, по-другому нельзя.

– Да...

– Смотри, – говорю, а сам стою и удивляюсь своей твердости, – на себя пенять станешь. Я твои выкрутасы насквозь вижу. Чуть что, все-все про твою «Лигу дрочунов» узнают. Не отпереться будет. Только я об этом расскажу, родители по твоему лицу все тут же поймут, как ни отнекивайся.

Рома ничего не ответил. Я вышел и даже дверь в ванную оставил открытой. Для подкрепления своего положения. Конечно же, я не собирался никому докладываться про Рому. Еще не хватало! Ведь если бы я так поступил, я бы ничуть не лучше самого Ромы сделался. В такого же, как он, жука превратился б, а мне подобная репутация не нужна. Но Рома ведь об этом не догадывался. Он, наверное, полагал, что все люди на земле себя ведут так же, как он. Ну, здесь он ошибался. Каким бы Рома ни был пройдохой, а все ж как-никак братом мне приходился, и мне ничуть не улыбалось, чтобы кто-нибудь, хоть Олеся, хоть кто другой, узнал бы про Ромино поведение. Зато теперь я мог безбоязненно сигарету в его присутствии выкурить, пускай попробует выдать меня.

Весь вечер, до самого сна, Рома от меня не отходил. Ластился с разными подхалимажными разговорами и разные обещания раздавал. Как мне здорово будет, когда я в следующий раз к нему погостить приеду. Как мы с ним по разным увлекательным местам ходить станем. Задабривал меня всевозможными способами, а сам исподтишка караулил – выдам я его или нет. Но я и бровью не вел. Словно ничего не произошло. А утром Рома уже успокоился, осмелел и вел себя как прежде. Перестал таскаться веревочкой и поглядывать в мою сторону с противной преданностью в лице. Опять в нем всезнайство и высокомерие просвечивать начали.

После завтрака я все-таки проявил снисходительность и позвал его прогуляться. Маме с тетей Светой я сказал, что хочу сводить Рому в пиццерию, которая находилась в двух кварталах от нашего дома. Мама мое предложение приняла с радостной улыбкой. Она просияла, похвалила меня и выдала на развлечения денег. Рома особо на прогулку не рвался, но мама с тетей Светой на него навалились с уговорами и почти силком отправили вместе со мною.

Выйдя из дома, я его тут же предупредил:

– Мы сейчас сходим в одно местечко, но ты смотри, не вздумай об этом дома докладывать. Молчи. Если будут дознаваться, скажешь, что мы гуляли по городу и в пиццерии молочные коктейли дули. Помнишь, ты мне слово давал?

– Понял, понял, – замотал головой Рома.

Я поглядел на него внимательно – не врет ли.

– Пойдем, – говорю.

Про пиццу я так просто нашим родителям наплел, чтобы маму не настораживать. Я не собирался Рому развлекать, у меня одно-единственное намерение было – с Олесей поскорее повидаться. Поэтому, вывернув из-за угла на улицу, я сразу же направился к Серегиному дому.

Когда мы подошли к старой кирпичной пятиэтажке, я Роме велел:

– Подожди меня возле подъезда. Я поднимусь, друга навещу.

– Надолго? – полюбопытствовал Рома. – Может быть, возьмешь меня с собой? С другом познакомишь. А то я никого из твоих приятелей до сих пор не знаю, Никит. А в следующий раз, когда я к тебе приеду, у нас уже своя компания будет и нормалек.

«И нормалек»! Я чуть на землю не сел. Рома был неисправим.

– Нет, – отрезал я, – жди здесь.

Он изобразил на лице совершенное недовольство и обиженно отошел в сторону. А мне и дела не было. Я не обратил на его печальную физиономию никакого внимания, бегом поднялся на четвертый этаж, дважды вдавил закрашенную зеленой краской кнопку звонка и, справляясь с дыханием, прислушался. За дверью было тихо. Черт! Олеси точно нет дома. Он всегда сразу же открывает. Бывает, я не успею позвонить, только руку к звонку протяну, а он тут как тут, стоит на пороге и скалится мне во все зубы. Он говорит, что я топаю, точно стадо бегемотов, и меня уже с первого этажа слыхать. Врет Серега. Ничего я не топаю. Я бесшумно поднимаюсь. Наверное, он просто чувствует меня особым нюхом, тем самым нюхом, каким дикие животные в природе друг дружку издалека определяют.

Я опять звякнул. Ни гугу. Тогда я начал жать на звонок беспрерывно, до тех пор, пока не услышал, что в квартире зашаркали шаги. Дверь отперла Серегина прабабушка. Я громко поздоровался и спросил Олесю.

– Нету, сынок. Нету его, – щурясь на меня, сообщила баба Вера. – Рано он ушел, сынок. Куда – не ведаю. Отчет мне не делает.

Баба Вера нас всех «сынками» называла – и Серегу, и Гавроша, и меня. Очень она добрая была, дряхлая Олесина баушка, и всех подряд жалела. Я попрощался с нею и разочарованно скатился по лестнице вниз. Перед тем как выйти на улицу, я проверил наш с Серегой тайник, находившийся рядом с подвальной дверью в стенной дыре, сквозь которую проходили ржавые водяные трубы. В дыре я обнаружил полпачки сигарет и спички.

Когда я вышел, Рома павлином прогуливался перед подъездом, деловито засунув руки в карманы джинсов, и ежесекундно поправлял волосы. Я упал на лавочку и от расстройства тут же закурил. Рома изумленно вытаращился на меня и поднял брови вверх. Ну как же, такого он не ожидал. Он же домашний мальчик и примерный румба-чемпион. Только балуется с собою, правда. Я не обратил на его удивленный взгляд никакого внимания и, словно это было в порядке нормы, ловко извлек Олесиным приемом из кармана сигарету и протянул ее Роме.

– Будешь? – не моргнув глазом, осведомился я.

Потешно мне было наблюдать за тем, как он не решается закурить. Ему хотелось, я видел, но он не осмеливался. Наверное, боялся, что родители прознают, тогда его образ «родительской гордости» мигом растает. А как они проведают-то? Я ведь тоже курю. Балда! Мне в отличие от него бояться нечего было. Если что – одним упреком больше, одним меньше, какая разница, вот я и дымил.

– Навестил друга? Пойдем теперь, – с нарочитой суровостью произнес он, так и не решившись взять сигарету. Наверное, он подобный тон избрал, чтобы хоть немного восстановить свое утраченное положение.

– Нет, не пойдем. Ждать будем, – холодно откликнулся я, – садись давай.

– Долго?

– Долго. Пока не стемнеет.

Рома хотел сначала возразить, затем, вздохнув, опустился на лавочку и шумно засопел. Я сделал вид, что не замечаю его сопения. Пусть хоть засопится, ежели желает. Я сидел и хладнокровно курил. Я размышлял, что мне дальше предпринять, как поступить. Ждать Олесю смысла не было. Раз он ушел – все, до вечера как минимум. На дачу Рому я с собой не возьму и домой возвращаться – не улыбалось. Ну, тоска!

– Пойдем в пиццерию, – живо скомандовал я, выбрасывая окурок, – деньги есть. Мне на тебя выделили.

Рома без желания подчинился и поплелся за мною.

В пиццерии, которая находилась на первом этаже супермаркета, я выбрал столик в самом укромном углу. Удобное местечко, и за посетителями наблюдать – любо-дорого. Весь зал как на ладони, башкой крутить не нужно. Я оставил Рому охранять места и пошел за коктейлями и пиццей. Не успели мы расположиться за столиком и осмотреться как следует, как к нам, откуда ни возьмись, подскочила Катька Сапожникова с подружкой. Они, оказывается, прохлаждались у стены напротив, под искусственным деревом, а когда я рассчитывался возле кассы, увидали меня.

– Никита, мы к вам сядем, – заявила Катька, опустившись на сиденье между мной и Ромой, – нам одним скучновато. Не знаем, чем заняться.

– Конечно, конечно, – заторопился Рома, разглядывая девчонок с блеском в глазах. Он поспешно отодвинул свой стул, давая им возможность пройти.

Не переношу такое его поведение. Я вовсе был не против, чтобы Катька с подружкой провели с нами время, наоборот, я даже обрадовался – хоть не придется в одиночку с Ромой страдать. Я взбунтовался по другой причине: не нравится мне, когда мой братец все единолично решает, не посоветовавшись. Самовольно распорядился, будто он здесь главный. Катька же ко мне обратилась, а не к нему. Я гневно зыркнул на Рому, но он словно и не заметил моего сердитого взгляда. Состроил масляное личико и приосанился весь. Он мгновенно перезнакомился с девчонками и представил меня Марине – Катькиной подружке. В общем, вошел в обычную свою роль. В роль румба-чемпиона. Ладно, думаю, голубчик, веди себя пристойно, иначе я быстренько тебе вчерашнее происшествие припомню.

Катька – девчонка хорошая, ладненькая вся и симпатичная. И по характеру она не заносчивая и нисколько не воображала по сравнению с некоторыми. Простая и общительная. Я в нее даже одно время влюблялся. Давно, в детстве. Правда, она немного наивная и жеманная, но такие вещи, как жеманность, видимо, большинству девчонок свойственны. Я предполагаю, что это качество у женщин изначально в голове заложено, от природы. И еще у Катьки характер легкомысленный, неразборчивый. Она водится с кем попало, то с одним заигрывает, то с другим путается. Даже с отпетыми ловчилами, в которых и стоящего ничего нет, и то вьются. Девчонки, они точно слепые, будто не видят, с кем шашни крутят. Порою смотришь – девчонка вроде бы и славная, и воспитанная, и не глупая вовсе, не бестия, в общем, как некоторые бывают, а с таким прохиндеем свяжется, что диву даешься. Вот и Катька не лучше. Может, девчонкам хочется, чтобы на них все на свете внимание проявляли? Без разницы, кто? Зачем им это нужно, мне лично непонятно.

А Катькину подругу, Марину, я впервые в жизни видел. Не знаю, сколько лет ей было, но выглядела она постарше Катьки. Ненамного, может быть, ей столько же, сколько и Роме лет было, но все равно она смотрелась старше нас всех. Марина была стройной и очень милой. У нее были прямые русые волосы, спускавшиеся ниже плеч, высокий лоб и настоящая женская грудь. У Катьки грудь меньше была. И ни у одной девчонки в нашем классе не было такой большой груди, как у Марины. На Катьке и Марине были надеты обтягивающие майки, поэтому я их прелести сумел отлично разглядеть.

Первые минуты Марина с интересом стреляла глазами на меня и Рому. Наклоняясь к столу, она молча тянула через соломинку колу и то и дело привычно закладывала за ухо выпавшую прядь. Чрезвычайно кокетливо она это совершала и очень ловко. Из-за того, что наш стол находился в углу, она сидела ко мне так близко, что иногда нечаянно касалась бедром моей ноги. Меня это здорово волновало. Всякий раз сладкий жар прокатывался по всему телу, и сердце от возбуждения начинало по-сумасшедшему молотить. Можно было бы, конечно, убрать ногу, но я упорно не отводил ее. Наоборот, мне хотелось придвинуться к Марине еще теснее, чтобы постоянно чувствовать ее бедро. Так неимоверно хотелось, что сил не было, но я не решался. Даже на миллиметр придвинуться не мог. Меня будто цепями приковали к тому месту, где я сидел. А Марина словно и не замечала наших касаний, точно для нее это было обыкновенным делом – обжигать рядом сидящего с ней человека своим мягким бедром. Или, может быть, делала вид, что не замечала? Я же ни о чем другом думать не мог. Прямо мука невероятная. Наконец Марина все же допила свою нескончаемую колу и, отвалившись на спинку стула, прекратила ко мне прислоняться.

– Скажи, пожалуйста, больно эту штучку вставлять? – спросила она у Ромы, указав пальцем на его уродливую серьгу.

– Ты знаешь, это зависит от нескольких обстоятельств, – принялся выпендриваться мой братец. Наверное, так умно разговаривать его научили в его расчудесной «Лиге». Он с хрустом вывернул себе несколько суставов и, демонстрируя серьгу Марине, надавил изнутри языком и выпятил вперед нижнюю губу. Ну, натуральный шимпанзе, да и только!

– От каких?

– Во-первых, от того, в каком месте ты прокалываешь. Во-вторых, кто делает пирсинг, профессиональный мастер или так, любитель. В-третьих, высокий у тебя болевой порог или нет...

– Болевой порог? – перебила Рому Катька, тыча соломинкой в дно пустого бумажного стакана. – Как это?

– Это, девочки, означает, – важно принялся растолковывать он, – до какого предела человек боль вынести способен. Что-то вроде личного показателя мужества.

Еще бы, скосился я на него. Пошло-поехало. Понесло Рому в дали.

– Я так и думала, – кивнула Катька.

Ну-ну. Давайте, давайте. Я немного успокоился после Марининых прикосновений и в два глотка прикончил остатки своего молочного коктейля.

– У меня, между прочим, – продолжил Рома, – очень высокий болевой порог. Я боль долго терплю. Даже мастер по пирсингу и тот поразился моей силе воле. Кровь из меня фонтаном хлестала, он чуть сам со стула в обморок не рухнул, а мне хоть бы хны.

– Неужели фонтаном? – с ужасом уставилась на него Катька. Она даже соломинку на время в покое оставила, прекратив бразгаться ею в стакане. Распахнув во всю ширь глаза, Катька не сводила взгляда с моего братца. Я же говорю – дуреха наивная.

– Самым натуральным образом, – кивнул Рома, довольный произведенным эффектом. – Мастеру весь халат с ног до головы забрызгало моей кровью, а я даже не шелохнулся, девочки. Чувствуете?

– Как же ты все это вынес?

– Бедненький, – подхватила Марина.

И эта туда же! Что они, сговорились, что ли? Он же им нагло заливает. Или все девчонки такие глупые, поражался я, слушая их наивное лепетание.

– Очень больно, да? Я бы ни за что не смогла.

– Я тоже. Я крови жутко боюсь.

– Да не, мне нормалёк, – Рома погладил пальцем металлический пупырышек, – я же не мозгляк какой-нибудь.

– И ты нисколечки не испугался? – не унималась Катька.

– А чего пугаться? Ничего особенного. И похуже случалось, девочки, да я пережил.

– Молодец.

– Бесстрашный, – поддакнула Марина.

– Я с детства на боль внимания не обращаю, – Рома вовсю разошелся, польщенный их отзывами. – Силой воли отключаю ощущения и нормалек, – он выпрямился, расправил узкую грудь и обвел величественным взглядом зал.

– Можно потрогать? – попросила Катька.

– Пожалуйста, – Рома подался к ней, склонившись над столиком. Чуть бокалы не опрокинул, хвастун. Катька пощупала пальчиками серьгу и восторженно засмеялась.

– Я тоже хочу, – встрепенулась следом за ней Марина.

– А я нет, – глухо пробормотал я. Откинувшись на спинку стула, я положил ладони на кромку стола и сидел не шелохнувшись. Рома пропустил мой едкий возглас мимо ушей.

– Тебе что, не хочется или ты уже трогал?

– Не, не хочется. Я не могу в толк взять: для чего эта железка нужна нормальному человеку? – ответил я Марине.

– Как для чего?! Украшение. Красиво же, – Катька с искренним изумлением посмотрела в мою сторону и еще раз пощупала отливающую сизым блеском бусину.

– А... – протянул я, – тогда понятно.

– Если так больно, я не буду себе пирсинг делать, – глядя на Катьку, деловито сообщила Марина.

– А я не знаю, может, потом, попозже как-нибудь.

– Погодите-ка, разве, когда прокалывают, перед этим не замораживают? – вдруг спохватилась Марина. Она подалась в сторону Ромы, и ее грудь коснулась стола в нескольких сантиметрах от моей руки. Меня с ног до головы огнем обдало, и я весь напрягся. – Мне говорили, что кожу замораживают и нисколечко не больно.

О чем же она раньше думала, неясно! От Роминого обаяния у нее все в голове заклинило, что ли, недоумевал про себя я.

Марина с Катькой вопросительно уставились на моего брата. Но не тут-то было – его поймали на вранье, а он и глазом не повел, мошенник.

– Можно, конечно, попросить, чтобы перед прокалыванием тебе обезболили, – без желания в голосе уклончиво сказал он, – но это для мозгляков. Лично я отказался от заморозки. Я считаю, что нужно самостоятельно боль преодолевать. Преодолевая боль, выносливее становишься.

После этого Рома как бы от нечего делать вынул из кармана сотовый телефон и взялся вертеть его в руках. Ему тетя Света недавно модный телефон подарила, и он при каждом удобном случае щеголял им направо-налево. Дома надоел с ним, еще и тут его вытащил. Катька с Мариной тоже мгновенно свои мобильники извлекли и принялись наперебой хвастать друг перед дружкой картинками и мелодиями. Помешались они, что ли, с этими телефонами? Лично мне сотовый ни к чему был. Мне мама сколько раз его навеливала, но я ж не дурак. С мобильным мне совсем никуда не скрыться будет, на прочной привязи окажусь. Мама возьмется по десять раз на дню названивать и отчет от меня требовать. Нет уж – дудки. Не нужен мне телефон. Одно показушество этот мобильник и всего лишь.

Дальше Рома принялся демонстрировать девчонкам фотографии, которые имелись у него в сотовом, попутно рассказывая про танцевальную школу и «Лигу молодых политиков». Катька беспрерывно ахала от восхищения и упоенно заглядывала Роме в лицо: «Классно! Костюмы у вас такие здоровские, и вы все такие стройные, красивые!» Марина тоже не отставала от нее – внимала Роминым байкам, развесив уши. Паскудство сплошное, елки. Я стал на них по-серьезному злиться. Что они, совсем безголовые, или как?

– Рома, а румбу очень сложно танцевать? – поинтересовалась Марина.

– Мне легко. Румба – мой любимый танец.

– Еще бы не легко, – подговорилась Катька, – ты, наверное, много лет танцами занимаешься.

– С третьего класса.

– Ничегошеньки! – опять восхитилась Катька.

– Наверняка ты один из лучших, – предположила Марина.

– Ну да, – скорчив скромное лицо, подтвердил Рома. – Есть, конечно, еще двое перспективных ребят, но у них румба так себе. Больше на пляски дикарей смахивает. Техники им не хватает. Мало работают, да и чувства в движениях отсутствуют.

– А в «Лиге молодых политиков» вы чем занимаетесь?

– Разным. Собрания проводим, учимся аргументированно доказывать правоту собственных взглядов, дискутируем, пишем рефераты. Недавно, например, с мэром встречались. Беседовали за чаем о проблемах нашего города.

Катька с Мариной просто обалдели от Роминых слов. Видно, так гладко никто из их приятелей не болтал. Мне сделалось невмоготу слушать их треп, и я, улучив момент, громко выдал:

– А я знаю пацана, который за три дня весь «Тихий Дон» прочитал. От первой до последней строчки.

Рома снисходительно глянул на меня, но смолчал, снова принялся телефон крутить. Делал вид, будто бы его вокруг ничего не интересует, кроме его новомодного мобильника. Изобразив безучастное лицо, он терпеливо ждал, когда почитательницы его разнообразных талантов опять обратят на него взоры и примутся умолять, чтобы он еще что-нибудь поведал им о такой его удивительной жизни. «Наверное, помешал я их светской беседе», – решил я.

– Ну и что, подумаешь, – Катька посмотрела на меня непонимающе и хмыкнула.

– И еще, – говорю я, а сам чувствую, ожесточаться начинаю от их всеобщей тупости, – он молиться умеет.

– Ну и что, – снова произнесла Катька и опять на Рому уставилась, как на невидаль какую. Принялась ждать, чего он ей еще наплетет.

– Как «ну и что»? Как «ну и что»? Кто-нибудь из вас умеет молиться? – враз задохнувшись, возмутился я. – По-настоящему?

Катька с Мариной с недоумением поглядели друг на дружку. По их растерянным лицам я видел, что они не могли понять, о чем я сейчас толкую. Рома тоже притих, замолчал в тряпочку. Молиться – это не дискутировать вам, не воду попусту с трибуны лить, думаю, это такая тайна, что, как мой дед выражается, «не каждому с первого глотка понятна».

– А он умеет, – негромко, сквозь сжатые губы, подытожил я.

– Кто это он? Как зовут твоего знакомого?

– Неважно, пацан обычный.

– Ну и что, – возразила Катька, – зато он румбу не танцует.

Я ничего не ответил ей, а у меня ведь было что возразить Катьке. А не сказал я ей ничего потому, что к нам подскочила официантка и взялась собирать на поднос грязные бокалы и бумажную посуду из-под пиццы и колы. Марина отстранилась, давая официантке место, и опять так плотно прижалась ко мне своей горячей ляжкой, что я тут же потерял интерес к спору с Катькой. В голове словно заклинило. Катька опять пристала к Роме с расспросами, а я о Марине только и думал. Она была в короткой юбочке, и ее голая нога отлично ощущалась сквозь тонкую ткань моих спортивных брюк. Наваждение, одним словом. Марина сидела и, похоже, даже не помышляла отодвигаться от меня, даже после того как официантка отошла от столика, она продолжала держать ногу как прежде.

– Пойдемте погуляем, – немного погодя предложила Катька.

– А что, разве глинтвейн пить не будем? – осведомился я, подражая Роминым интонациям.

До тех пор, пока Маринино бедро было плотно прижато к моей ноге, мне никуда уходить не хотелось. У меня в голове различные мысли стали рождаться на ее счет. Теперь она мне казалась настолько замечательной и милой, настолько ласковой и чуткой, что в нее бы я запросто смог бы влюбиться. Она не Катька. Сразу видно, что сообразительная и понимания в ней больше, чем в Сапожниковой. К тому же Марина старше, а значит, должна смелее себя с молодыми людьми вести. У нас в классе девчонки ведь все глупые и недалекие. А мне давно уже взрослые девушки нравятся, ну и женщины молодые, конечно. Такие, как наша дачная соседка, Татьяна Николаевна. Только я их чуть-чуть стесняюсь. Не знаю, как с ними обходиться. О каких вещах разговор заводить и все прочее. А Марина, если разобраться, вообще-то неплохая. Ну и что, что она Рому чуть ли не с открытым ртом слушала, это не ее вина, девчонки, они доверчивые создания, а такие типы, как Рома, покупают их на мякине.

– Какой глинтвейн? – удивленно спросила Катька.

– Как какой? Тот, что здесь готовят. Горячий, он еще корицей пахнет.

– Ты чего? Нам же его не продадут, – Катька убрала в сумочку телефон и поучительным тоном объяснила мне: – Глинтвейн – это подогретое вино. 
Ха! Будто я не знаю.

– Роме продадут, – говорю, – правда, у него от глинтвейна противная сыпь на щеках и руках густо выходит. Нас дома тут же застукают. Но ничего, мы можем без него выпить. Втроем.
Рома с ненавистью посмотрел в мою сторону, делая вид, что не обратил внимания на мою реплику.

– И ему не продадут, – стояла на своем Катька. Очень серьезно она об этом сказала. Я поразился. Она, кажется, и не поняла, что я придуриваюсь.

– А вот моему знакомому пацану точно бы продали, – сказал я, – сто пятьдесят процентов. Даже триста процентов. Тому, который за три дня «Тихий Дон» прочел.

– Пойдемте гулять, – не выдержала Марина нашего с Катькой препирания.

– Отличная идейка, – Рома тут же вскочил и, тряся ногами, точно кошка, которая ненароком угодила в лужу, взялся расправлять сбившиеся штанины. Он спешил поскорее выбраться наружу, пока я опять про глинтвейн не принялся разглагольствовать.

За Ромой поднялись и девчонки. А я сидел как ни в чем не бывало и постукивал по краю стола пальцами. Я намеренно время тянул. Они давно уже были готовы – Рома джинсы в порядок привел, девчонки сумочки на плечи нацепили, а я все сидел не шелохнувшись. Вся троица в нетерпении уставилась на меня.

– Ты идешь, Никита, или остаешься? – спросила Катька.

– Вы идите, – говорю, – я скоро. Мне необходимо обдумать тут кое-что. Подождите меня на улице, я быстренько.

Не мог я подняться при них в таком состоянии, потому и волынил время. У меня штаны от возбуждения бугром топорщились. Со мною в этом плане последнее время постоянно различные неловкости случаются. Ни с того ни с сего в школе, например, или в автобусе может подобная сексуальная лихорадка нахлынуть и несколько минут не отступать. Спасения прямо нет. Ни в какую не справиться. А оттого что Марина об меня десять минут беспрестанно терлась, от этого я тем более весь зажегся. Ну, куда я пойду в таком виде?

– Идите, идите, – настаивал я, – я сейчас, быстренько.

В конце концов я все же выпроводил их, и они оставили меня одного. Несколько минут я пытался отвлечься, чтобы сбить возбуждение, но у меня ни черта не выходило. Я продолжал чувствовать Маринино бедро, точно она до сих пор тесно ко мне прижималась. Прямо колдовство, да и только. Так и не сумев успокоиться, я кое-как расправил штаны, выпустил сверху футболку и побежал их догонять.

Мы шатались по городу часа три, если не больше, потом зашли в университетский сквер и просидели на скамейке под деревьями еще с полчаса. Рома трещал без умолку – поговорить он мастер номер один – и травил плоские анекдотики. Большинство были совсем не остроумные, но девчонки, в отличие от меня, после каждой его шутки хохотали, как куклы заведенные. Затем Марина с Катькой резко засобирались. Выяснилось, что им куда-то очень срочно требовалось идти. Они предложили встретиться на следующий день, однако я мигом их энтузиазм погасил, сказал, что ничего из этого не выйдет – Рома уезжает. Катька страшно расстроилась, а вот по Марининому лицу я не заметил, чтобы она из-за отъезда братца так уж сильно огорчилась. Мне это чрезвычайно понравилось. Девчонкам я предложил как-нибудь на роликах покататься или на пляж выбраться – позагорать, покупаться. Жарища же стоит нешуточная, говорю. Марина тотчас со мною согласилась, ответила, что было бы замечательно. Но я про пляж так, несерьезно брякнул, больше для того, чтобы Сапожникову успокоить (на роликах, насколько мне было известно, она вообще гонять не умела). Не переношу я, если у девчонки опечаленный вид. Начинаю почему-то чувствовать себя виноватым.

Когда мы уже собрались расходиться, Катька улучила момент, чтобы Рома с Мариной не смогли ее услышать, и неожиданно попросила меня:

– Никита, брат у тебя такой классный. Такой здоровский, такой интересный. В следующий раз, когда он приедет, ты обязательно мне сообщи. Погуляем вместе. Хорошо?

– У меня твоего телефона нету, – буркнул я.

– У Ромы есть. Я ему записала, – сообщила Катька.

И когда успела?! У меня от ее просьбы, от всех ее «здоровский» и «классный» чуть скулы судорогой не своротило. Я ничего ей не сказал, лишь молча кивнул головой и, не дожидаясь окончания прощальных Роминых речей, зашагал в направлении дома.



 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн