По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Ловцы звёзд (повесть)
Ловцы звёзд (повесть) - 5. «Тест на отношение к людям»
Захаров Алексей
Индекс материала
Ловцы звёзд (повесть)
1. Гаврош, Олеся, Наглый
2. «Бог» курит «Мальборо»
3. Убежище
4. Лига румба-чемпионов
5. «Тест на отношение к людям»
5. «Тест на отношение к людям»
6. «Аргентина – Ямайка»
7. Главное желание
Все страницы

 

5. «Тест на отношение к людям»


– Сына, а, сына. Ты не видел, куда у нас лекарства задевались? – слабым голосом позвала Олесина мать. Она зашла на кухню, где мы с Серегой, сидя на старых расхлябанных табуретах, пили чай, положила руку мне на голову и легонечко погладила волосы пальцами.




Тетя Лена худая, сутулая и вся какая-то пожухлая. И руки, и шея, и лицо у нее были выцветшими. Даже короткие крашеные волосы и те выглядели как-то линяло. Откровенно сказать, неприятно мне было смотреть на тетю Лену, хоть она и Олесина мама была. Кто его знает, почему так? Мне и самому было стыдно за себя оттого, что я таким неуважительным образом к ней относился, но ничего поделать я с этим не мог, хоть по башке меня колоти. Тепла в Олесиной маме не ощущалось. Одна неуютная холодность и безжизненная пустота от нее исходили, будто внутри сопревшей брошенной дачи во время дождя находишься. Вот она погладила меня по голове, а у меня никаких приятных чувств: точно сырой осенний ветер обдал. Если холодной сыростью веет, то где их взять-то, хорошие чувства, а?

Тетя Лена стояла рядом со мною и все время куталась в просторную рябую кофту на пуговицах, словно ей самой тоже было страшно зябко и она никак не могла согреться.

– Нет, не видел, – откликнулся Олеся, – спроси у баушки.

– Я спрашивала, сына, она не помнит. У меня голова болит – спасу нет. Может, заболеваю? Иди-ка, поищи.

– Мы уходим, мам. Нам некогда. Сама найдешь.

– Вот как он с матерью, Никитка. Видишь? Ты посмотри, посмотри, как он разговаривает. Нет чтоб помочь. Где залезешь на него, там он и скинет тебя.

Я отмолчался, ничего не ответил. Потому что не знал, что ей сказать. Вернее, знал, но мои мысли с тети Лениными наверняка бы не сошлись. Она рассчитывала, что я с ней соглашусь, начну поддакивать, а я был не согласен. Я имел свои думки и об Олесе, и о ней самой. И о нашей с Серегой дружбе, и об их жизни, так что лучше мне было не ввязываться в эту катавасию. Ничего путного бы не получилось.

– Ну, как у тебя, Никитка, дела в школе? – вяло поинтересовалась тетя Лена.

– Сейчас лето, мам, в школу не ходят, – нехотя ответил за меня Серега.

– Знаю, – вспылила вдруг тетя Лена. – Что, думаешь, мать у тебя совсем чокнулась, не помнит, когда в школу ходят?

Серега умолк, принялся спешно допивать из кружки.

– Все в порядке у меня в школе, тетя Лена, – сказал я. Намеренно я встрял в их разговор, чтобы она окончательно не разошлась и не заспорила с Серегой из-за ерунды. Есть у нее такое в характере. Привязывается к какому-нибудь пустячку ни с того ни с сего и принимается сама себя распалять, пока на всю катушку не разойдется. Я заметил, Олеся и так уже нервничать начал. Он всегда в присутствии своей матери ужасно дерганым становится, без разницы, трезвая тетя Лена или нет.

– Вот и умница, – Олесина мама опять погладила меня по волосам. – А наш брошенка закинул учебу. Не желает в школу ходить. Растет недоучкой.

– Да он больше моего знает, тетя Лена, – вступился я за Олесю. – Серега вон сколько книг разных прочитал. У нас в классе никто с ним не сравнится.

– Книжки книжками, а в школу надо ходить, – наставительным тоном возразила она.

Я смолчал. Тут уж она была права. Здесь я был с нею на все сто согласен.

– Допил чай? Все, пойдем, – заторопил меня Олеся.

Я поставил на стол кружку, и мы, к Серегиному облегчению, двинули в прихожую обуваться. В большой комнате на старом диване сидела баба Вера в зеленом байковом халате и в длинных шерстяных носках, которые доходили ей чуть ли не до колен. Ноги у бабы Веры были белые, дряблые и невозможно жалкие. Тонюсенькие, прямо как веточки. Сразу видно, что немощные и больные. Когда мы проходили мимо проема комнаты, Олесина прабабушка проводила нас задумчивыми водянистыми глазами, беззвучно пошевелив губами.

Тетя Лена осталась в кухне. Она взялась открывать навесные железные ящики и оглушительно греметь посудой. Я натянул кроссовки и думал с нею попрощаться, но она не вышла нас провожать, поэтому мы ушли без «досвиданий».

– Чего ты с ней так? – спросил я Олесю, после того как мы выскочили из подъезда на воздух.

– Не приставай, Наглый, – отмахнулся Серега. – Трезвая она спокойная и покладистая, а как выпьет да пойдет по своим ухажерам шляться... Невмоготу уже... Позавчера баушку по голове кулаком стукнула. С собственным психом пособиться не может. Ладно, я дома был... Не приставай, хорошо? Потопали к Гаврошу.

Я ничего не сказал, не стал больше к Сереге привязываться, ему, как видно, и без меня тошно было. Я вытянул из пачки пластинку жвачки и протянул Олесе. Мы направились через дворы, потом вывернули на оживленную улицу. Солнце жарило вовсю, оно скакало по фасадам и крышам домов огненными обезьянами и в окнах гримасничало. Будто лето и не заканчивалось, словно оно еще минимум месяц-полтора собиралось верховодить в наших краях. Обычно в эту пору так знойно уже никогда не бывает, у нас ведь не юг, а тут на тебе – солнце печет какую неделю и не думает успокаиваться. Вообще-то меня подобный расклад устраивал. Красотища. Я лето люблю, еще и на пляж можно было запросто наведаться. Я оттянул ворот футболки и подул себе на взмокшую грудь. Приятно сделалось.

По дороге Серега рассказал мне о том, что произошло за то время, пока я с ним и с Пашкой не виделся. Оказывается, Гаврош деньги для поездки к своей тетке карточным способом добывать взялся. Он забросил посещать рынок и теперь почти каждый день резался со знакомыми мужиками в «очко». Сегодня он собирался играть с ними в четвертый, последний раз.

– Пашка у них уже почти четыре тысячи выиграл. Смотри, – Олеся опасливо высунул из кармана штанов пачку денег и продемонстрировал ее мне.

– Ух ты! – восхитился я.

– То-то. Гаврош у нас, оказывается, спец в этом вопросе, – несколько озабоченно пояснил Олеся, – поднаторел у себя в детдоме, сейчас высший уровень демонстрирует.

– А это не опасно, Олесь? – встревожился я. – Мужикам же не понравится, что Гаврош их обувает. Они мужики, а он как-никак пацан недозрелый.

– И я про то же. Я его вообще играть не пускал. Едва не разодрались с ним, – неожиданно разволновался Серега. – Я же понимаю, в карты на деньги резаться – это ж не шутки. Да Гаврош настырный, не мне тебе рассказывать. Талдычит свое: тетку разыскивать, Олеся, денег надо да тетку разыскивать, Олеся, денег надо... – изменив голос, передразнил Серега Пашку. – Тут он, понятное дело, прав, Наглый.

«Помощницей» на розыски много не насобираешь. Уломал меня все ж-таки, пообещался, что сегодня в последний раз перекинется. Он там с одним мужиком в основном рубится. Вчера Пашка нарочно продул ему две с половиной штуки, чтобы его не напружинивать и сегодня в два раза больше взять.

– Что за мужики, Олесь?

– Да вроде ничего. Знахари, что ли, или экстрасенсы. Лет по сорок. Двое их. Тот, который с Пашкой дуется, на рынке раньше продавцом в палатке работал, поэтому Гаврош с ним и знаком, а теперь он колдовать устроился. Снадобья различные на дому продает, еще чего-то там. В общем, все болячки лечит и будущее предсказывает. Короче, муть разная.

– Будущее видит, а Гаврошу проигрывает? – поразился я. – Он же должен карты насквозь читать.

– Ты что? – изумленно уставился на меня Серега. – Не понимаешь? Жульничество это, Никитос, чистой воды. Какие они экстрасенсы? Так, дурят наивных теток, которые к ним от безделья гадать ходят.

– Ты был у них?

– Был разочек. Чего он с Пашкой связался, не пойму? – Серега дернул плечами. – Наверное, сперва от нечего делать с ним сыграл, а после, когда его Гаврош обделал, он в раж вошел, – предположил Олеся. – Денег у него, кажется, хватает, для него проигрыш – копейки, а как в азарт войдет – кипятится, пыхтит и краснеет, будто корову проигрывает.

– Значит, нормальный типчик?

– Кто его знает, Никит. Корыстный он, хотя с виду сразу и не скажешь. Улыбочки, шуточки, чаем с конфетами без конца угощает, а у самого в глазах колючки черные. Гаврош мне вчера специально деньги отдал, чтобы у него повод был из игры выйти. Будто кончились наличные и не на что больше играть. Ну, вроде, чтобы причина была уйти.

Я кивнул, мол, ясно и выплюнул под ноги надоевшую жвачку – жарко, во рту слиплось.

Вскоре мы подошли к городскому парку, а поравнявшись с центральным входом, завернули в него. По главной аллее дотопали до круглой заасфальтированной площадки и бухнулись на скамейку под кривой березой. Олеся договорился с Пашкой здесь встретиться в три часа дня, чтобы деньги ему передать. Мы оглядели все кругом внимательно, но Гавроша нигде не заметили. Пашка как пить дать опаздывал. Нам спешить было некуда, поэтому мы развалились на неудобном, жестком сиденье и начали от нечего делать глазеть по сторонам.

Вокруг площадки на скамейках расположились обнимающиеся парочки и девицы различных возрастов. Еще было несколько женщин с детскими колясками и пара древних стариков. Женщины со старичками либо читали глянцевые журналы, либо просто, как и мы, любопытничали по сторонам. Рядом с нашей скамейкой стояла заваленная пустыми пивными банками урна и много всякого мусора валялось на земле. Зрелище, конечно, не высший сорт. Что говорить – невезуха. Вечно поблизости с нами либо высокомерные субъекты оказываются, которые так и норовят нам побольше наставлений выдать, либо пивные банки навалены. Нам с Серегой было лень пересаживаться. К тому же солнце лупило – караул! А под березой мы были хоть в какой-то тени, поэтому мы так и остались сидеть рядом с переполненной урной.

– Смотри, – Олеся толкнул меня плечом и показал култышкой вправо.

Я повернул голову в том направлении, куда он ткнул культей, и увидал на соседней скамейке двух девчонок лет восемнадцати-девятнадцати. Они курили тонкие, показушные сигареты и со скучными лицами дули пиво. Накрашены они были так жирно, что казалось, будто девицы или вышли на тропу войны, или кого-то напугать замыслили. По мне так лучше бы девчонки вообще не красились, чем вот так вот мазаться. Ведь те, что красивые и миленькие, они и без модных этих штучек милыми и славными остаются, а которые страшные и неврастенички разные – им никакие искусные ухищрения не помогут. Вот как я считаю. А то некоторые намалюют на своем лице чудовищных каракуль – смотреть невыносимо становится. Они-то, понятно, полагают, что будто бы в писаных красавиц превратились, в нежнейших и очаровательных существ, думают, что вмиг неподражаемыми сделались. Им же главное что – им главное нос задрать и попижонить. Нет, я так мыслю – лучше бы девчонки на свои повадки и на свой характер побольше внимания обращали, а не на пижонское показушество. А то вон сидят пиво дузят и наверняка считают, что они наипервейшие красавицы.

Я изучил соседок и отвернулся. Ничего примечательного, как я и предполагал. Я вытянул ноги и стал глядеть перед собой вдаль, на редкие толстобокие облака, что тянулись над густыми кронами деревьев. Я пытался представить город, где живет Пашкина тетка. Старался представить ее дом. Я почти совсем позабыл про парк и девчонок, но тут Олеся снова толкнул меня в левое плечо.

– Чего? – очнувшись, я возмущенно уставился на него. – Прекращай пихаться, заимел моду.

– Подойди к ним, Никит, – тихим голосом предложил Серега.

– Зачем?

– Как зачем? «Тест на отношение к людям» устроим. Я же на скамейке за тобой сижу, они меня не видели.

Мы недавно, прямо перед Роминым приездом, развлечение себе одно придумали, «Тестом на отношение к людям» назвали. Вернее, этот прием Олеся изобрел. Специально, чтобы от своих страхов избавляться. От тех страхов, которые у него из-за его внешности перед девчонками последнее время часто проявляться стали. Видно, они его уже до ручки довели, эти его комплексы. Опостылело ему в присутствии девушек постоянную неуверенность испытывать. Он же, кроме меня и Гавроша, мало с кем общается. С пацанами якшаться – это один коленкор, а с девчонками разговоры вести – совсем ведь другое дело. Вот Олеся и придумал тренировать себя подобным образом. Клин клином вышибать. И заодно у нас лишняя возможность появилась над девчонками подтрунивать.

Смысл нашего развлечения был нехитрый – кто кого переглядит. Олеся девчонку или она его. Только у наших переглядок в отличие от обычных одна особенность имелась. Проигрывал не тот, кто первым сморгнет, а тот, кто чужого взгляда не выдержит – глаза опустит или в сторону их уведет. Для этого мы решили самых что ни на есть задавалистых фиф себе выбирать. Правда, свою придумку мы пока еще ни на ком опробовать не успели, потому что в тот день, когда Серега меня в нее посвятил, он так и не смог на эксперимент отважиться. Он долго настраивался, собирался с духом, потом мы девчонку почти час выбирали, а в последний момент Олеся все же отказался. Не смог-таки своего стеснения преодолеть. Сейчас же он, видимо, повторить свою попытку надумал.

– Да ну их, Олеся, – попытался отнекаться я. Не было у меня настроения сегодня в гляделки играть.

– Иди.

– Отвяжись, не хочу.

– Дрейфишь, Наглый? – задиристо поинтересовался Серега.

– Как же, не хватало еще. Было б перед кем.

– Подойди тогда.

– Сейчас Гаврош припрется. Прокараулим.

– Не прокараулим.

Я молчал.

– Я уже настроился, а ты трусишь, – упрекнул меня Серега.

– Не трушу, Олесь. Не заведешь ты меня таким способом, не старайся.

– Подойди, Никит. Делать все равно нечего, – примирительным тоном попросил он.

– Ну ладно, – нехотя согласился я.

– На, держи, – Серега засуетился, вынимая из кармана деньги, – возьми сотню. На меньшее они не клюнут, а больше денег положить пожалеют.

Я выбрал из сложенной вдвое пачки сто рублей, недовольно покосился на Олесю и поплелся к соседней скамейке.

– Привет, – сказал я, подойдя к девчонкам.

Девицы уставились на меня так, точно я к ним не ногами пришел, а подлетел на перламутровых крыльях. У обеих на лице бестолковое выражение образовалось и вопрос в глазах застыл. С виду они были одинаковые, словно сестры, высокие и немного толстые – от пива, наверное. Каштановые волосы до плеч, помада одного, неопределенного цвета и у каждой по две серьги в левом ухе. Они обе были в узких голубых джинсах и настолько коротких топиках, желтом и розовом, что пупы повываливались наружу. Та, которая была в желтой майке, показалась мне характером получше, а вторая – так себе.

Изучив вблизи девчонок, я мгновенно определил – девицы наверняка высокомерные зазнайки и воображалы. Иначе для чего хорошим девчонкам пить и курить на людях? Мы с Олесей и то сидим не дымим, а мужчины ведь в сравнении с девушками по своей природе более грубые существа. К примеру, выругаюсь я грязно – это еще куда ни шло, а выругается таким же словечком девчонка – с ней после этого и разговаривать не захочется. Нет, слепому понятно, что эти девицы любят повыпендриваться. У меня на подобных особ острый нюх. Я даже хохотнул про себя азартно, без злости, так, слегка. Дурацкий макияж делал девчонок смешными, и мне их даже чуточку жалко сделалось. За их неумелость и глупость. Вроде бы взросленькие, вымахали выше нас с Олесей, а ума все равно незаметно.

– Привет, – ответила та, что была в желтом топике.

– Дайте закурить, – неожиданно для себя попросил я. Я не знал, с чего начать. Решил с простого.

– Маленький еще, – отозвалась вторая, после этого девицы посмотрели друг на дружку и прыснули. Видно, больно забавным я им показался. Ну и черт с вами, думаю, сейчас поглядим, кто кого забавней.

– Ну и ладно, – сказал я, – у нас свои имеются.

– А чего просишь?

– Думал, угостите.

– Не угостим.

Я помолчал несколько секунд, хотел какую-нибудь едкость сказать, да передумал.

– Можно вас спросить?

Девчонки ничего не ответили, точно не слышали меня. Я подождал немного, вдруг, думаю, они с мыслями собираются, слова подходящие ищут, но девицы словно в рот воды набрали.

– Можно спросить? – терпеливо повторил я.

– Давай, – разрешила «розовая», и они опять со смеху покатились. Это у них, видно, такое чувство юмора было – смеяться над нормальным человеком, когда он к ним с вопросом обращается. Их поведение меня начало не на шутку раззадоривать. Значит, правильно мы с Олесей сделали, мелькнуло у меня в голове, что этих девиц для нашего эксперимента выбрали.

– Мы с другом предлагаем вам посоревноваться с нами, – я указал в сторону Олеси.

– Посоревноваться? Как?

– Наперегонки бежать, что ли? Мы не побежим, мы на каблуках.

– Да нет, – успокоил я их. – В гляделки поиграть. Кто кого переглядит. Знаете, есть такая игра?

– А-а... – с безразличием протянула «желтая», – я знаю.

– Пусть кто-нибудь из вас попытается переглядеть моего друга. Кто первый глаза отведет – тот и проиграл. Не кто сморгнет, а кто отведет, – для надежности еще раз уточнил я.

– Нет, нам не хочется, – важничая, сказала та, что была в розовом топике, – не видишь, мы разговариваем. Ты нас отвлекаешь, мальчик. Делать нам, что ли, нечего, баловаться еще с вами.

Треплетесь вы, думаю, а не разговариваете. Переливаете из пустого в порожнее, воду в ступе толчете и на облака дуете. Я взорвался, потому что терпеть не могу, если меня мальчиком называют. Мне же не десять лет!

– Мы не просто так предлагаем посоревноваться. Давайте на деньги поспорим, – сказал я «розовой» девице и продемонстрировал ей сотню. – Кто переглядит, тот сто рублей заработает. Только договоримся, чтоб без жульничества. Или боитесь? Сто рублей – за пару минут. А?

Вижу, девчонки клюнули. Они посмотрели на Олесю и немного пошептались.

– Зови своего друга, – вдруг уверенно заявила «желтая», – ему у меня не выиграть будет.

– Давай деньги, – потребовала вторая, – а то после убежишь.

– Пожалуйста, возьмите, – я подал ей сотню. – Мы не обманщики. Мы честные. А у вас есть?

– Есть, не переживай, – «розовая» кончиками пальцев вынула из обшитой цветным бисером сумочки два полтинника и помахала ими передо мной в воздухе.

Я крикнул Олесю. Когда Серега приблизился к нам и сел напротив скамейки на корточки, «желтая», увидав его, в растерянности поглядела на подружку. У «розовой» тоже в лице изумление проявилось, но ни та, ни другая слова не вымолвила. Так-то, думаю, это вам не каракули на лице малевать. Такие каракули, какие у Олеси на лице, в отличие от ваших ничем не выведешь. Я встал сбоку, крикнул «поехали» и принялся следить, чтобы «желтая» не мухлевала. Я приготовился к суровой и напористой борьбе, но, к моему разочарованию, долго сторожить мне «желтую» не пришлось, девчонка моментом сдалась. Я даже не ожидал, что все так быстро закончится. Хотя вообще-то и понятно. Куда им против Олеси. Пиво пить и надо мной подхихикивать – это одно, а когда вот так вот шрамы Олесины перед глазами да культя с отвратительным багровым узлом из рукава выглядывает... Серега поднялся с корточек и молчком возвратился на нашу скамейку. За все время девчонки от него ни единого звука не услышали.

– За нами выигрыш, – сказал я удовлетворенно и протянул руку за деньгами, – приз победителю.

Однако девица в розовом топике и ухом не повела. Она зажала в ладони купюры и, похоже, не собиралась передавать их мне. Ну, мошенница! Совести никакой! Точным Серегин тест оказался, решил я.

– Расчет, – говорю уже жестче, – как договаривались.

– Давай снова, – она плотнее прижала кулак к груди. Ну, как маленькая, в самом деле!

– Все было по-честному, – говорю я, а сам чую: у меня в голосе от напряжения дрожь возникла. Не драться же с ними, с плутовками, думаю. И без денег уйти обидно. Сотня же Гаврошина была, за нее я был в ответе. – Мы договаривались, выполняйте обещание.

– Мы не знали, что он такой, – заявила эта страшила в розовой майке. «Такой!» Меня словно током передернуло от ее слов. На себя бы посмотрела, уродина косолапая!

– Какой «такой»? – будто не понимая, переспросил я. А сам чувствую – конкретно психовать начинаю.

– Ну... – она замялась.

– Продули – рассчитывайтесь давайте.

– Нет, еще разок.

– Оксана, да отдай ты ему деньги, – бросила «желтенькая». Я же говорю, она получше была, чем вторая. Я это всегда без промаха определяю. Бог его знает, каким чудом у меня это получается, но я редко ошибаюсь. Жалко, проверить мои догадки не всегда удается.

– Нет, пускай переигрывают, – настаивала Оксана.

– Да ну вас! – произнес я раздосадованно. – Вы еще хуже оказались, чем мы думали. С такими, как у вас, повадками... – от возмущения я не нашелся что сказать, повернулся и зашагал к Сереге.

– Стой, психованный! – крикнула мне вдогонку «желтая».

Я неохотно остановился и оглянулся. Девица порылась в сумочке, соскочила со скамейки, приблизилась ко мне и сунула две смятые сотни. Я взял и, ничего не сказав ей, потопал к березе. Благодарить ее мне не за что было и извиняться тоже. Мы с Серегой с ними по-честному сыграли.

– Что так долго? – осведомился Олеся после того, как я опустился на сиденье рядом с ним.

– А, чепуха. Тетки выигрыш отдавать не желали...

– Смотри, Гаврош пришел, – оборвал меня Серега, – пойдем к нему.

Гаврош выперся на край раскаленного асфальта, напротив нас, и, щурясь на солнце, искал меня и Олесю по скамейкам. На нем была все та же синяя майка с портретом Виктора Цоя на груди, спортивные штаны и замызганная бейсболка. Все как всегда. Мы окликнули его, махнули руками, мол, пойдем за нами, и зашагали по тропинке к летней сцене. Очутившись возле веранды, мы пожали Пашке руку и все втроем поставили ноги на валявшееся рядышком почерневшее бревно. Я хотел рассказать Гаврошу про то, как Серега переглядел девчонку, но он с ходу затараторил.

– Принесли? – Пашка вопросительно поглядел на Олесю. – Мне бежать пора, пацаны.

– Гаврош, плюнь ты на это дело, – сказал я ему и протянул отвоеванные у девиц сторублевки, – не связывайся, а.

– Почему? – удивился он.

– Рисковое дело, Гаврош, – поддержал меня Серега, вынимая из кармана перегнутую пополам пачку.

– Да он просто жадный, Олеся, – сказал Пашка, – а играть не умеет.

– А ты знаток? – съехидничал Серега. – Выиграл же уже – радуйся. Вдруг продуешься?

– Не, – расплылся Гаврош, – у Колдуна не лицо, а телевизор, все задумки написаны. Он от меня не таится, считает, я ничего не понимаю. Он от жадности и азарта постоянно перебор делает. Я, пацаны, даже с одиннадцатью очами банк брал. Он думает, у меня в картах очей восемнадцать-двадцать есть, вот и начинает нахватывать карты. Потому и продувается. Не переживайте вы. Я в детдоме лучше всех, пацаны, блефовал. Мы там целыми вечерами, бывало, на мелочевку резались. Меня никогда никто раскусить не мог.

– Может, хватит тебе и этих денег? – предположил я.

– Да не, куда их? – замотал башкой Пашка. – Хорошо, если дорога бесплатная выйдет. С дальнобойщиками, что на рынок с арбузами приезжают, договорюсь, поди, захватят с собою, а на хавчик все равно требуется. Да так еще мало ли на что понадобятся. Сигареты, чай прикупить. Лучше запастись.

– Нам с тобой, Гаврош, пойти? – спросил Серега.

– Не, я один. Чтоб Колдун не думал, что я мухлюю. Что будто бы вас для отвлекания привел.

– Долго будете играть?

– Не знаю, как покатит. Давайте вечером на даче словимся. Ну, все, я побежал, пацаны, некогда мне, еще добраться нужно. – Гаврош улыбнулся и залихватски надвинул на глаза козырек. Махнув нам рукой, он резко развернулся и заспешил в сторону главного выхода. Мы проводили его взглядами и медленно побрели через деревья в противоположную сторону.

С полчаса мы с Серегой слонялись по улицам, не находя, чем себя занять. Потом он заманил меня в большой книжный магазин, расположенный возле центральной площади, и мы минут сорок прошатались по нему, переходя из одного зала в другой. Как только мы очутились в магазине, Олеся обо всем тут же позабыл. Он принялся рыться на полках и в высоких тумбах-вертушках, разглядывая почти все книжки подряд. Его будто загипнотизировали. Такой чумной вид у Олеси сделался, что даже смешно было на него смотреть. Иногда он хватал какую-нибудь книгу и, с восторгом выставляя ее перед собой, тыкал ею мне в нос. Или выбирал из стеллажа какой-нибудь понравившийся томик и долго листал страницу за страницей, ни на кого не обращая внимания. Нет, точно он в эти минуты в ненормального превратился. Так он чудаковато выглядел. Он беззвучно шевелил губами, когда читал про себя какой-нибудь отрывок, и еще время от времени подносил книгу к лицу и, прикрыв глаза, нюхал ее. Помешанный первой степени, да и только. Я с трудом вытащил Серегу из книжного, хоть он и ни за что не желал его покидать. Пришлось чуть ли не на канате его оттуда выволакивать. А чего по магазину столько времени бродить, если денег все равно нету? Лишь внимание к себе привлекать. На нас и так уже под конец продавец недовольно коситься стал. Из-за того, что мы все книжки пересмотрели, а покупать ничего не покупали. Он, не скрываясь, в упор следил хищным коршуном за мной и Серегой и неотступно следовал повсюду, куда бы мы ни направились. Он, вероятно, принял нас за книжных воришек. Ерунда какая! И к тому же здорово неприятно! Поганое это ощущение, когда тебя в чем-нибудь плохом подозревают. Ты можешь тысячу раз невиноватым быть, а к тебе вдруг начинают как к преступнику относиться. Смотрят как на преступника и думают как о последнем проходимце. Меня в таких случаях всегда дикая злость разбирает. Я же ни в чем продавца не подозревал, хотя тоже мог бы напридумывать про него с три короба. И еще как. Вот и ему нечего. Свинство это настоящее, без серьезных оснований подобным макаром про людей думать. Поэтому, как только продавец за нами веревочкой таскаться начал, я сперва хотел его поддразнить. Разойтись, например, с Серегой в разные концы зала и тоже взяться книги из стеллажей вытаскивать, нарочно, чтобы продавец понервничал. Пускай подергается, посуетится. Да после плюнул. Черт с ним, думаю, надзирай. Но все равно, как я ни старался не замечать продавца, долго его слежки вынести не смог. В итоге я схватил Олесю за культю и изо всех сил потянул к дверям.
После магазина мы еще разок кружнули по парку, затем подались на набережную и примерно с час просидели на бетонном парапете, наблюдая за рекой и проплывающими мимо лодками. Выкурили по три сигареты и сжевали всю жвачку. Точнее, мы ее толком и не жевали, больше баловались. Высасывали из пластинки всю сладость и сразу же выплевывали в воду. После жвачки, правда, дико пить захотелось, но мы терпели – денег у нас ни рубля не было, все Пашке отдали.

Так мы сидели и ждали наступления вечера. На набережной не было ни души. Ни рыбаков, ни собачников, ни гуляющих парочек. Прямо мертвая зона. Тихо, только чайки иногда кричали как оголтелые и в камышах у самых плит все время кто-то возился. Шурудил сухими тростинками и без конца плюхался. Ондатра, наверное, или утка. Хотя утки обычно крякают и крыльями хлопают, а тут молчок, только камышовый хруст и мелкие шлепки по воде. Я собрался проверить, кто это в прибрежных зарослях лазит, резво соскочил с парапета и неудачно зацепился за кончик торчавшей из бетона проволоки. В результате я так сильно разодрал себе сзади штанину, что смотреть было страшно. Ну, невезуха, вечно что-нибудь случится! Как я умудрился не заметить этот штырь? Огромный лоскут, величиной чуть ли не с две ладони, свесился вниз, и на виду оказались край трусов и кусок ляжки. Со мною, признаться, часто похожие вещи происходят. То мне родители спортивные часы купят, и я в первый же день споткнусь на ровном месте и разобью стекло вдребезги, то на новых туфлях аршинную царапину заделаю, то еще какой-нибудь неуспех.

– Доегозился, – поучительным тоном проговорил Олеся. – Ногу не разворотил?

– Не, нога в порядке. Как со штанами теперь быть? – я удрученно поглядел на Серегу. Камыши меня теперь совсем не интересовали. – Не сверкать же перед всеми трусами, Олесь.

Он задумчиво сморщил лоб:

– Домой идти надо, Никит, переодеваться.

– Домой не пойду, – заявил я. – Может, нитки с иголкой купить где?

– На какие шиши? У тебя есть?

– Нет. И чего делать? – я прижал ладошкой к ноге лоскут и смотрел на Серегу, как на спасителя. Я надеялся, что он обязательно найдет выход. Он постоянно меня выручает, как и я его. Наши беды всегда общими считались, у нас изначально так повелось.

– Ко мне, что ли, пойдем, Никита? Ко мне далеко. Мать опять же дома, может, уже пьяная.

– Ну и хрен с ними, со штанами, буду с дырой ходить, а домой не пойду, – упрямо заявил я. Я отпустил лоскут, и трусы снова показались наружу.

– Есть один вариант, – неуверенно сказал Олеся.

– Какой? – уныло протянул я.

– Тут рядом, недалеко от набережной, одна знакомая девушка живет...

– Что за знакомая? – удивился я, я ведь всех Олесиных знакомых девчонок наизусть знал. Да у него их почти и не было. Катька Сапожникова разве только, ну еще пара девчонок из старой школы, в которую мы с Олесей вместе ходили.

– Пойдем, по дороге объясню.

– Предлагаешь идти к девчонке штаны латать?

– Она взрослая, Наглый, не стесняйся. А если не хочешь – не ходи, – рассердился Олеся, – сверкай дырой. Я для тебя же стараюсь.

– Да я вообще-то не против. А удобно?

– Удобно, Наглый. Она приглашала. Я ей тоже немножко помог недавно.

Олеся слез с парапета, отряхнулся и пошел в направлении гранитных ступеней.

– Чего застрял? Пойдем, – оглянулся он на меня.

– Сейчас, – я заковылял следом за Серегой, придерживая оторванный клок. – А она дома, Олесь?

– Проверим.

Пока мы шли к его знакомой, Серега рассказал мне о ней. Оказывается, он эту девушку давно знал. Ее Викой звали, она раньше жила в соседнем с ним доме. Вернее, Серега лично с нею знаком не был, а лишь со стороны ее видел. Из всего двора, сказал Олеся, она у них самая красивая считалась. Как я понял из его слов, Вика ему тоже очень нравилась. Но во дворе она ни с кем из молодых людей не дружила – слыла недосягаемой. Потому что чуть ли не каждый вечер за ней приезжали богатые ухажеры на шикарных машинах. А по-настоящему Олеся познакомился с этой девушкой только два дня назад, когда ночью от Гавроша возвращался. Он присел покурить на остановку, а Вика мимо проходила. Сильно пьяная. Такая пьяная, что еле-еле на каблуках держалась. Сначала она просто села передохнуть на лавочку рядом с Олесей, а потом неожиданно попросила Серегу проводить ее. Наверное, Вика к Сереге обратилась, чтобы по дороге к ней никто приставать не начал. С ним ведь все равно спокойнее было до дома добраться, чем одной по темным улицам топать. Олеся сказал мне, что она взяла его под покалеченную руку и так всю дорогу и держала, ни на секунду не отпускала. Серега мне признался, что той ночью он впервые с девушкой под руку шел. Да еще с такой красивой, добавил он. И еще она разговаривала с ним без умолку. Шутила и рассказывала всякие смешные истории. Словом, вела себя так, будто Серега ей старинным знакомым приходился. А после того, как он ей сообщил, что они раньше в соседних домах жили, Вика и вовсе его тут же к себе в квартиру пригласила и угостила чаем с вафельным тортом. По Серегиным словам, Вика совсем простой девчонкой была. Нисколечко не надменной и не заносчивой, несмотря на свою красоту. Он признался мне, что она ни в какую его от себя отпускать не хотела. Говорила, что ей одиноко и хочется с кем-нибудь поболтать.

– Теперь Вика тут рядышком, в девятиэтажке живет, – доложил мне Серега. – Двухкомнатную квартиру снимает.

– С кем живет?

– С подругой. Наташей звать.

– Лет ей сколько, Олесь?

– Откуда мне знать? – Серега озадаченно посмотрел на меня. – Лет двадцать с чем-нибудь. Может, двадцать пять или двадцать шесть. Я не любопытничал.

Вскоре мы пришли. Завернули за заросшим высокими кустами газоном в маленький дворик и нырнули в первый подъезд крайней девятиэтажки. Мы как раз вовремя подоспели – из подъезда женщина с соломенным чемоданом в руке выходила, а на железной двери домофон стоял. Серега номер квартиры, естественно, не помнил, поэтому, если бы нам с чемоданной теткой не подвезло, пришлось бы караулить дверь Бог знает сколько. Скакали бы около двери галками, а у меня на штанах дыра в ползадницы.

– Ты не бойся, – подбодрил меня напоследок Олеся, – она хорошая. Вот увидишь.

– Да не боюсь я, – ответил я Сереге.

Дверь нам открыли после четвертого или пятого звонка. Мы уже решили, что никого дома нет, и собирались было опять вызывать лифт, когда услышали замочное лязганье.

– Привет, Вика, – сказал Олеся. Я выглянул из-за него.

На пороге стояла девушка в синих джинсах и обтягивающей зеленой футболке. Даже не девушка, я бы сказал, а молодая женщина. Лет двадцати шести – двадцати семи примерно. С шикарной фигурой. Где-то нашего с Олесей роста. Понятно, если бы она на каблуки встала, сразу бы сделалась высокой, а так, без туфель, Вика была ничуть не выше меня. Ну, может, разве немного, на несколько сантиметров. Но ее превосходство не особо ощущалось. Она была симпатичная, вся ладная и с виду хорошенькая. Волосы у нее были вьющиеся, русые, чуть ниже плеч, лицо тонкое, без прыщиков, не то что у некоторых – у некоторых до сорока лет прыщи как грибы после дождя лезут – нос миленький, аккуратный, с едва приметной горбинкой и подбородок – маленькой подушечкой, как мне нравится. И никакого дурацкого макияжа чудовищными пятнами вокруг глаз, никаких блесток, разве что ресницы накрашены. В общем, не сравнить с теми девчонками, с которыми мы соревновались в парке. Вика выглядела замечательно, как и говорил Олеся, но особой красавицей я бы ее не назвал. Мне она обычной показалась.

– О, Сережка, приветики! – радостно воскликнула Вика.

В первую секунду, когда она нам дверь отворила, у нее лицо вопросительным выглядело, а потом сразу же приветливым сделалось. Мне это страшно понравилось. У других лицо, когда к ним малознакомые люди в гости приходят, чаще – камень или, в крайнем случае, настороженным делается, а Вика, наоборот, тут же заулыбалась, словно мы и впрямь ее близкими товарищами были.

– Это Никита, мой друг, – сказал Серега, дернув в мою сторону подбородком. – Помнишь, я тебе про него говорил?

– Здравствуйте, – поздоровался я. Признаться, я чуточку оробел и про себя поразился, как это Олеся с такой взрослой девчонкой на «ты» разговаривает. Наверное, она действительно славная, раз Серега так быстро с нею сошелся.

– Конечно, помню, – засмеялась Вика, – думаешь, я пьяная была, все позабыла?

– Нет, – засмущался Олеся, – не думаю я так.

– Не думаешь? Тогда спасибо. Проходите, мальчишки, – пригласила Вика и крикнула кому-то в комнату: – Наташа, к нам кавалеры нагрянули.
Мы неловко ввалились в прихожую, скинули у двери кроссовки и зашли бочком в залу. Серегу я вперед пропустил, потому что продолжал прикрывать рукой свою драную штанину. В комнате было полно разной мебели: два стеклянных шкафа, два кресла, полированный столик возле дивана. Мы нерешительно остановились у того кресла, что стояло справа от двери, и, не зная, что дальше делать, поглядывали по сторонам. Лично я на Серегу сильно надеялся. Он ведь меня сюда привел, Вика ведь его знакомой была.

В зале на диване сидела полная блондинка в светлых брюках и полупрозрачной сиреневой блузке. Она с любопытством окинула нас с ног до головы взглядом и, поздоровавшись, улыбнулась. Я отметил, что на удивление приятная улыбка у нее оказалась. Теплая какая-то и искренняя. Всем бы девчонкам так улыбаться, как Наташа с Викой улыбались. По виду Наташа была постарше Вики, но ненамного. Ей, наверное, лет двадцать восемь было или около того. Волосы у нее были длинные, пышные и искусно подвитые. Подобраны алой лентой. Смотрелись очень эффектно. Мне, когда женщины длинные волосы носят, сильно нравится. И губы у нее были не сочно накрашены, а в самую меру. Но лицо несколько простоватое и утомленное, как у моей знакомой парикмахерши, к которой я стричься хожу. Но это ничего. Зато доброе и открытое. Блондинка пила шампанское и пристальным взглядом изучала нас. Перед ней на столе стояла открытая бутылка, коробка с шоколадными конфетами и наполовину наполненный фужер. По всей видимости, Викин.

– Сережа и Никита, – представила нас Вика, – а это моя подруга – Наташа.

– И правда, кавалеры! – воскликнула Наташа и, продолжая улыбаться, задорно стрельнула в Викину сторону глазами.

– Сережка меня до дому недавно проводил, – сообщила ей Вика.

– Это когда ты напилась, как сопливая девчонка? – хохотнула Наташа и закинула ногу на ногу. – Умница, Сережка. А суровый он какой, посмотри, Викуля. Настоящий мужчина. Мне мужчины со шрамами сильно нравятся. Такие редко подводят. Был у меня один, любил меня, Викуля, с бешеной страстью.

– Женихи, – согласилась Вика. – Проходите, мальчишки, не стесняйтесь. Угощайтесь конфетками.

Я не стал ждать повторных приглашений, сел в кресло, чтобы задницу спрятать. Олеся же с минуту продолжал торчать тычкой, потом все-таки прошел и опустился на диван, рядом с блондинкой. Вика сходила на кухню и принесла мне и Сереге чай.

– Чего ты за ногу держишься? – спросила Наташа. – Болит?

– Он штаны разорвал, – ответил за меня Олеся, – вечно елозит, на месте ему не сидится. Мы, Вика, ниток с иголкой у вас попросить пришли.

– Сильно порвал? – встрепенулась Наташа, так, словно что-то несусветное со мною случилось. – Ну-ка покажи.

Она одним махом допила фужер, прытко вскочила с дивана и подлетела ко мне. Оказывается, столько в ней легкости было, что и не подумаешь поначалу даже.

– Не очень, – нехотя сказал я. Я же стеснялся при всех свои трусы демонстрировать.

– Дай посмотреть, – попросила она, продолжая стоять передо мною, – не бойся, не съем я тебя.

Делать было нечего. Бесполезно отказываться. Все равно бы она не отстала. Мне пришлось подняться и развернуться к ней спиной. Наташа склонилась и принялась изучать дыру. Она теребила мои штаны, осматривая дыру, и мне вдруг так стыдно сделалось, что я весь напрягся и покраснел с головы до пяток. Даже в жар бросило.

– А, ерунда. Горевать не о чем. Сейчас быстро заштопаем, – успокоила меня Наташа и шутливо потребовала: – Скидавай их.

– Давайте я сам, – я занервничал не на шутку. Что, думаю, прямо при них раздеваться, что ли? Я не привык перед девушками оголяться. Раньше я никогда этого не делал. Пляж, понятное дело, не в счет.

– Снимай, снимай, – засмеялась Вика, – я тебе их так зашью – заметно не будет.

Я мялся и косился на Олесю. А тот будто и не чувствовал моего взгляда. Словно все в порядке было. Тогда я сдался, распустил завязку на поясе и стянул спортивки. Вид у меня был еще тот: трусы-боксеры, с дурацким рисунком в виде каких-то морских каракатиц, ноги кривые, тонкие, правое колено подбитое – здоровенный желтый синяк во всю чашечку и растянутая футболка балахоном болтается.

– Справишься, Викуля? – снова хохотнула Наташа, передавая мои штаны Вике. – Или мне доверишь? Нужно мальчишечке красиво заштопать.

– Попробую, – бойко отозвалась та.

Вика отыскала в ящике одного из шкафов швейные принадлежности и устроилась во втором кресле, которое стояло напротив дивана. Я опустился на свое прежнее место. Вроде немного успокоился. И горячка с лица отхлынула. Наташа тоже вернулась на диван. Пока Вика чинила мне штаны, мы с Олесей пили чай и ели конфеты, а Наташа рассказывала смешную историю, как однажды в одиннадцатом классе они с подругой кидались с лоджии яйцами в машину одного типа. Этот тип жил у них в доме и, по ее словам, таким высокомерным гадом был, что до невозможности. Считал себя самым главным. Постоянно ставил свою новую машину на детской площадке, а когда ему делали замечания, он и в ус не дул, словно весь двор ему одному принадлежал. Так вот, Наташа с подругой все имевшиеся в холодильнике яйца об его машину расколотили. Всю-всю ее заляпали. И капот, и крышу, и стекла вымазали. Яйца на солнце мигом подсохли, и этому индюку потом машину на глазах у всего дома долго отмачивать пришлось. Он ходил вокруг нее, поливал из ведра водичкой и отставшую скорлупу ногтями откорябывал. Весь дом над ним потешался. Наташа так забавно эту историю рассказывала, что мы втроем со смеху покатывались. Уж не знаю, придумала она ее или нет, но рассказ вышел смешной и правдивый. Я поверил. Может, и вправду они того типа с подружкой проучили. Лично мне этого очень хотелось.

Вскоре Вика закончила зашивать штаны и кинула их мне. Пока я одевался, у девушек зазвенел сотовый. Телефон лежал на нижней полке столика и разразился классической мелодией. Какой, точно не знаю, я в том не дока. Может, Моцарта или Баха, но не Вивальди. Вивальди я тысячу раз слышал. Его мой отец без конца по утрам, когда завтракает, на проигрывателе заводит. От этого мне Вивальди скоро сниться начнет. Есть у него, конечно, вещи стоящие, но не через день же его крутить, как это мой отец делает!

Вика глянула на дисплей и, не отвечая, вернула телефон на полку.

– Надоели уже, – бросила она раздраженно, обращаясь к Наташе. – У нас сегодня выходной, а они с утра трезвонят и трезвонят.

– Невтерпеж, видимо, – звонко засмеялась та.

– Ненасытные какие. – Вика в шутку состроила строгое лицо. – Вечером будем всем отвечать. Да, милая? Вечером поработаем. А сейчас у нас свои мужчины имеются. Она по-дружески подмигнула нам с Серегой и налила себе и Наташе шампанского.

– Давай, Викуля, мальчишечкам тоже по капулечке плеснем, – неожиданно предложила Наташа, – только если вы пообещаете нас не выдавать и добавки не попросите, – почему-то обратилась она к Сереге. – По одному фужерчику, Викуля. Да? Оно слабенькое, сладенькое. С конфетками, да?

– Немножко, мальчишки. Вы ж еще молоденькие, – поддержала ее Вика. Она вынула из шкафа еще два фужера и наполнила их. – Не обижайтесь на нас, хорошо? Нам же не жалко, просто вам рановато.

– Не такие мы и маленькие. Сереге вон даже пиво уже в палатках продают, – сказал я. Меня всегда коробит, если ко мне как к шкету относиться начинают. Вот поэтому я и ляпнул им про пиво.

– Пиво продают? – неожиданно взбеленилась Наташа, уставившись на Серегу.

Тот кивнул:

– Я два раза покупал. Оба раза выгорело.

– Поганцы бездушные, – разгневанно выругала Наташа палаточных продавцов.

– Сволочи, – согласилась Вика, – наживаются на ребятишках.

Пена осела в наших фужерах, и шампанского в них оказалось меньше половины. Я думал, Вика подольет в них чуточку, но Наташа строго-настрого запретила ей. Я даже слегка расстроился из-за этого. Мне родители и в этот, и в прошлый Новый год и то по полному бокалу наливали. А девчонки были веселые и к нам с Серегой приветливо, я бы даже сказал, заботливо относились. Празднично я себя ощущал у них дома, шампанского бы сейчас выпить в самый раз.

– По глоточку, мальчишечки, и все. А потом потанцуем, – опять хохотнув, добавила Наташа. Такой она хохотушкой оказалась – жуть. Почти беспрестанно сама смеялась и нас веселила. Я так считаю – смех лучше, чем ненависть или злоба. Хохочущие люди, они по своей природе не должны быть дурными и бесчестными. Сколько я в своей жизни веселых людей встречал, они всегда великодушными и добрыми оказывались.

Мы с Серегой выпили шампанское залпом и заели конфетами. Наташа с Викой смотрели на нас любовно, наблюдали, как мы жуемся, и беспрестанно улыбались. Потом Наташа новую историю рассказывать взялась. На этот раз про то, как она с одним молодым хлыщом на выпускном бале танцевала. Этот фат (моя мама постоянно хлыщей фатами называет, заграничное, наверное, словечко) был учителем химии у них в школе и в один из танцев пригласил ее повальсировать. А Наташа к тому моменту где-то в глухом коридоре уже порядочно набралась «северного сияния» с одноклассниками. И вот, когда она приступила к танцу с учителем, она все никак не могла нужный ритм поймать и из-за этого постоянно учителю на ногу наступала.

– Я же девушка не тощая, – подшучивала она над собой, – и вальсу была никем не обученная, а он меня взял и потащил кружиться. Потискать девчоночку, наверное, хотел мужчинка. Вместо этого я ему все ноги оттоптала, прямо как носорожиха неповоротливая. Закончилось тем, что я так разошлась, так раскружилась, что он не смог меня удержать. Мы грохнулись с химиком прямо посреди актового зала. Представляете, ребята, я на него со всего маху хлобыстнулась. Он маленький, плюгавенький, лежит подо мною и не знает, что делать. Ручками меня за попу схватил, ножками сучит и кряхтит, – Наташа изобразила, как тот фат дрыгал ногами. Так уморительно она это проделала и еще лицо хлыща реалистично показала, что, как я ни крепился, не смог удержаться от смеха. – Не до тисканья, видно, ему тогда стало. Все вокруг нас столпились и смотрят ошарашенно. И учителя, и родители, и все три класса. А я развалилась на нем в своем нарядном платье, с высокой прической кольцами и смеюсь, как дура. Так мне весело сделалось. Молодая же была, глупая. Хотя, наверное, сейчас так же бы поступила. Подумаешь, упала, вот проблем-то. С кем не бывает. Да, Викуля?

Наташа замолчала и радостно поглядела на меня и Серегу. Пока она рассказывала нам про свой выпускной вечер, у них телефон несколько раз трезвонил. Девушки слышали, но не отвечали. Даже кто звонит, не смотрели.

– Обрати внимание, милая, как Никита пальцами себе губы трогает, – вдруг негромко произнесла Вика, кивнув на меня Наташе. – Пока ты говорила, он все время к ним притрагивался. Я за ним давно наблюдаю.
После ее слов на меня все уставились. Серега и тот выпялился. Я моментом пальцы от губ отдернул и, понятное дело, стушевался. Вечно девчонки знают, как тебя в краску вогнать, точно их этому умению специально обучают. А за мною и вправду такая манера водится. Я, когда задумываюсь, слушаю кого-нибудь или размышляю, принимаюсь кончиками пальцев к губам прикасаться. Черт его знает, почему так? Само собою у меня это выходит. Раньше на мою привычку никто внимания не обращал, а тут Вика взяла и заметила.

– Нежный, значит, он, – объяснила Наташа Вике с мягкой улыбкой, – чувственности в мальчишечке много. Правду тебе говорю, Викуля, поверь мне, дорогая.

Я заерзал. При чем здесь чувственность, думаю. До губ я дотрагиваюсь от задумчивости. Другие лоб себе до красноты трут или подбородок рукой обхватывают, когда о чем-нибудь сообразить пытаются, а я вот губ касаюсь и пощипываю их тихонечко. Ничего особенного, на мой взгляд, в этом нет.

– А у Сережки заметила, какие роскошные ресницы? – спросила Наташа.

– Конечно, милая, заметила. Длинные и загнутые, очень красивые. Как у девочки.

– Нам бы с тобой, Викуля, такие реснички. Да?

– Что поделать, милая, – с притворным сожалением вздохнула Вика, – Сережке, видимо, нужнее.

– Конечно, нужнее, – решительно заявила Наташа и добавила: – Симпатичный мальчишечка.

Я поглядел на Серегу. У него и вправду ресницы были длинные, завернутые вверх дугами. Наверное, красивые. Я в ресницах не разбираюсь, девчонкам виднее. Олеся от растерянности лупал на нас глазами, лихорадочно царапал ногтями культю и не знал, как себя вести. Вика с Наташей, глядя на его глупую физиономию, опять засмеялись.

– Давайте танцевать, мальчишки, – позвала нас Вика.

Она включила в шкафу магнитолу и попросила меня помочь ей передвинуть столик и кресло к окну. Затем они принялись танцевать, а мы с Серегой следили за ними с дивана. Наташа, хоть и полноватая была, но двигалась под музыку очень красиво, я уж не говорю про Вику. Вика вообще, на мой взгляд, прирожденной танцовщицей была. Такие замысловатые штуки выделывала, что закачаешься. У меня бы так ни за что не получилось. Через несколько минут они взялись баловаться, в шутку толкаться и показывать друг дружке языки. Как маленькие девчонки, в самом деле. Потом Наташа сграбастала Серегу с дивана и вытащила на центр комнаты. Вика меня тоже следом утянула.

Танцевать я не мастер. Тренировки нет. Так, раза два в школе пробовал. Последний раз на Восьмое марта с нашими неумехами отплясывал. К тому же после Наташиного рассказа про химика я все время боялся опростоволоситься и сделать что-нибудь неуклюжее. Я частенько смотрел себе под ноги и оглядывался назад – опасался на стеклянные шкафы налететь. А Олеся, к моему удивлению, танцевал свободно и очень даже прилично. Девчонки изображали из себя наших кавалеров, быстро кружили нас и водили по комнате. Мы для них в эти минуты навроде дам были. Потом они меня и Олесю вместе сцепили, а сами принялись танцевать в паре. Они так разухарились, что начали прыгать по комнате, как полоумные. Даже несколько раз в запале по дивану пробежались, чтобы с нами не столкнуться. Мы с Серегой от них не отставали. Может быть, мы и не как румба-чемпионы смотрелись, но нам нравилось. Так мы диканились несколько композиций подряд. После все вчетвером рухнули на диван и начали отдыхать. Мы с Олесей в середине, а Наташа и Вика по бокам. Девушки смеялись и вовсю расхваливали меня и Серегу. Уверяли, что им давно так весело не было. Врали, понятно. Просто нам хотели приятное сделать.

– Молодцы, что навестили нас, мальчишки, – выпалила Вика. Она схватила бутылку и, плеснув в фужер, с жадностью выпила шампанское.

Только она поставила фужер на стол, телефон опять завелся. Мне теперь показалось – невыносимо противная у звонка мелодия. Нудная какая-то, хоть и классика. То да потому да то да потому. Наташа поднялась, посмотрела на экран и бросила сотовый на стол.

– Клиенты требуют, Викуля.

– Нужно прихорашиваться, – откликнулась та. Олеся нервозно заерзал:

– Выбросили бы вы свой телефон к чертям собачьим, – неожиданно выругался Серега.

Я от его слов чуть дар речи не потерял. С чего ради, думаю, он предлагает им телефон выкинуть. Лезет не в свое дело и распоряжается.

– Ты что, Сережка, – улыбнулась Вика, – нам так нельзя. С твоим советом мы без работы останемся.

Она наклонилась, заглянула Олесе в лицо и вдруг ласково погладила его пальцами по левой, скукоженной щеке. И вправду она была замечательной. Давно мы с Олесей таких девчонок не встречали. Наташа с улыбкой наблюдала за Серегой и Викой, а я так ничегошеньки и не понял, о чем у них речь шла.
Затем Наташа позвала Олесю сходить вместе с нею на кухню за бутербродами. А Вика принесла из соседней комнаты круглое зеркало на подставке, устроила его на столике и взялась поправлять спутавшиеся во время танцев волосы. Я сидел на диване и все смотрел и смотрел на нее. Шелохнуться боялся. Такой привлекательной и хорошенькой она мне почудилась. Может, и не зря ее Олеся красавицей считает, размышлял я. Я так залюбовался Викой, что обо всем позабыл, и когда она подняла глаза поверх зеркала, не успел отвести свои. Мы, наверное, целую минуту смотрели друг на дружку. А может, и нет, может, меньше. Мне, во всяком случае, померещилось, что очень долго мы друг другу в глаза глядели. До тех пор, пока Вика не засмеялась. Если бы в эту секунду не вернулись Наташа и Серега, я бы не знал, куда от стеснения деваться.

Мы поели бутербродов, выпили чая и, попрощавшись с девушками, направились к Гаврошу на дачу. Всю дорогу я думал о Вике и Наташе. Вспоминал, как мы с ними чудесно танцевали и дурачились. По правде сказать, мне и расставаться с ними нисколько не хотелось. Тянуло поболтать еще о чем-нибудь, о любых пустяках и смешных Наташиных историй послушать. Я, наверное, даже смог бы в Вику влюбиться, думал я, если бы она, конечно, Сереге не нравилась.

– Олеся, – толкнул я его на ходу в бок, – а куда они собираться начали? Они где работают?

– Ты что, Никита? – он глянул на меня, как на ненормального. – С луны упал? Ничего не понял?

– Ты про что?

– Они же платные.

– Это как?

– Никак... – он умолк, затем нехотя пояснил: – Проститутки они... Я еще когда Вика в нашем дворе жила, знал об этом.

Я был ошеломлен Серегиным известием. Поймав его за руку, я остановился:

– Настоящие?

– Дурак ты, Наглый, – обругал меня Олеся. Я промолчал. Не стал огрызаться. Немного погодя спросил с осуждением:

– А чего раньше не сказал? Скрывал зачем? Стыдился, что ли?

Серега не ответил.

– Ну и что! – говорю я ему с ожесточением. Так, словно Серега со мною до этого отчаянно спорил. – Это еще ничего не значит. Помнишь тех типов, Олеся, у мамы на тренинге? Чистоплюев с табличками на рубахах? Помнишь? Ну и что... Подумаешь... – я запнулся, – зато Вика с Наташей – хорошие.



 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн