По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Ловцы звёзд (повесть)
Ловцы звёзд (повесть) - 6. «Аргентина – Ямайка»
Захаров Алексей
Индекс материала
Ловцы звёзд (повесть)
1. Гаврош, Олеся, Наглый
2. «Бог» курит «Мальборо»
3. Убежище
4. Лига румба-чемпионов
5. «Тест на отношение к людям»
5. «Тест на отношение к людям»
6. «Аргентина – Ямайка»
7. Главное желание
Все страницы

6. «Аргентина – Ямайка»

Пашка опять куда-то запропастился. Вечером мы прождали его до самых потемок и разошлись по домам. Серега здорово забеспокоился насчет того, как у Гавроша игра сложилась. И мне нервозный настрой от Олеси передался. Бог знает, что мне в голову только не лезло. Чушь всякая так и представлялась. Я даже разозлился на себя за это. Вроде и не желаешь ни о чем плохом думать, а оно так и одолевает тебя настырно. Нечего попусту разную чепуху представлять, ругал я себя. Когда мы шли по полутемным улицам, я все время пристально вглядывался в походивших на Гавроша пацанов, гадая, не он ли идет.
Если вы собрались в отпуск, то не забудьте заказать смазку для секса в интим магазине.




Ночью я долго не мог заснуть. Лежал и все пытался представить, где сейчас Пашка шатается и что он делает. Ворочался с боку на бок до тех пор, пока под ложечкой не засосало. Я если сильно разнервничаюсь, у меня всегда так происходит – в животе пусто становится и есть начинает хотеться. Может, Гаврош уже вернулся и похрапывает себе преспокойненько, успокаивал я себя, а я тут кручусь и переживаю зазря? Я помаялся еще немного, потом вылез из-под одеяла, сходил на цыпочках в кухню, взял из вазы большое желтое яблоко и тут же его сгрыз. После этого в животе сделалось получше. Возвратившись в свою комнату, я забрался с ногами на письменный стол и принялся смотреть через окно в черное небо. Я припомнил Пашкин рассказ про таинственную «третью звезду» и твердо вознамерился ее караулить. Все равно ведь не спится. Вдруг и вправду она сегодня пролетит. Я сидел на столе и ни на секунду не сводил с неба глаз. Наверное, с час я так просторожил. Но звезды в эту ночь, видно, совсем не падали. Ни одной не промелькнуло. Потом подул сильный ветер, и все небо сплошь затянуло не то облаками, не то тучами – ночью не разобрать. Тогда я слез со стола, нырнул в постель и перед тем, как заснуть, успел сообразить: сторожить-то я звезду сторожил, а желание так ведь и не придумал, из головы выскочило.

Утром, наспех позавтракав, я побежал в «брошенный город». Хотел захватить для Сереги с Пашкой беляшей, которые мама для нас с отцом нажарила, да в суматохе забыл про них. Уже приготовил, сложил в бумажный пакет, но оставил на столе вместе с коробком спичек. Возвращаться не стал – плохая примета. Без беляшей, решил, обойдемся как-нибудь.

На улице было солнечно, свежо и немного прохладно. И влажно. Ночью небольшой дождь пролил. Трава на газонах блестела от сырости, и земля и асфальт еще окончательно не просохли. Везде лужи прозрачные лежали. По первости я с непривычки продрог, а когда понесся быстрее – согрелся и даже чуточку вспотел.

Олеся уже ждал меня на даче. Он сидел, сгорбившись, на кастрюле под яблоней и читал журнал из разваленной подшивки. Из той, что мы на одной из дач нашли. Остальные журналы лежали тут же, у его ног, возле кострища. Вид у Сереги был заспанный и озабоченный. По его лицу я сразу смекнул, что Пашка на даче так и не появлялся.

– Олеся, Гавроша не было? – на всякий случай спросил я. Мало ли, думаю, вдруг я ошибаюсь, баламучусь напрасно, вдруг Пашка где-нибудь рядом бродит или в домике дрыхнет и все у него замечательно.

– Не было, – хмуро откликнулся Серега, – я весь извелся, Никитос. Ночью разная дрянь снилась. Явится – я ему дам разгона.

– Так он тебя и испугался, – говорю я беззаботным голосом. – Наш Гаврош сам себе хозяин, ему никто не указ. – Я расплылся до самых ушей. Нарочно я улыбку состроил, чтобы Серегу подбодрить немножечко, а то больно он понурый сидел. Давно я его таким озабоченным не видел. По правде признаться, у меня у самого на душе кошки скребли. Если бы Пашка вчера не пошел в «очко» с Колдуном резаться, мы бы с Олесей так здорово не волновались. А теперь вот где Гавроша искать? Вдруг с ним Колдун что-нибудь сотворил? Тьфу, тьфу, тьфу... Я резко мотнул головой и даже хлопнул себя ладонью по лбу, чтобы вытряхнуть эту ненужную мысль.

– Испугается! – пригрозил Олеся.

– А ты, когда журналы брал, в домике хорошо поглядел? Может, он был уже да ушел?

– Смотрел, ничего не тронуто. Матрас вон видишь лежит. От дождя промок насквозь. Не, Гаврош точно не приходил.

Я поискал глазами, где бы расположиться. Сиденье у дивана было еще влажное, и в продавленных ямках вода скопилась, а вытереть нечем было. Я потоптался с минуту, затем собрал журналы в неровную стопку и кое-как устроился на них. Олеся опять читать взялся, со мною не разговаривал. Я немного посидел и говорю:

– А вокруг ты искал? – покоя мне не было. Невмоготу аж. Мне почему-то постоянно казалось, что Пашка где-то рядышком находится. Я точно чуял его непонятным образом. Со мною порою странные вещи происходят. Возьмусь, бывало, мозговать о чем-нибудь важном, разволнуюсь до умопомрачения, и мне внезапно как будто кто начинает в голову навязчивые сигналы посылать, как ни отбивайся от них – все равно не отстанут. Идут и идут. Одолевают – спасу нет. И самое невероятное, что потом мои предчувствия частенько подтверждаются. Вот и сейчас мне все время чудилось, будто Пашка тут где-то, поблизости. Точно он стоит в укромном месте, к примеру, за деревом прячется или за той дальней сарайкой, пристально наблюдает за мной и Серегой, а не выходит.

– Где вокруг? – Олеся поднял на меня недоуменный взгляд.

– По соседним дачам.

– Чего по ним лазить, Никит? – удивился он. – Чего Гаврош на них потерял? Подождем еще, а после к Колдуну сходим.

– Кто его знает, – я подернул плечами, – давай поищем.

– Пустое дело.

– Пойдем, Олесь. Мне кажется, будто Пашка здесь где-то.

– Ну, ладно. Только подождем еще чуток, а то вдруг разминемся с ним.

Серега снова уткнулся в страницу, но через минуту бросил на траву журнал и задымил сигаретой. Психует, понял я. Я курить не стал. Настроения не было. Чтобы отвлечься от надоедливых мыслей, я начал о Вике и Наташе размышлять. Про то, как мы вчера с ними танцевали, и вообще про их жизнь. По правде сказать, никак я привыкнуть не мог к тому, что они проститутками считались. В фильмах ведь проституток постоянно плохими показывают. Наглыми, корыстными и ко всему равнодушными особами. Нечеловечными какими-то, в общем, и циничными. У киношных проституток всегда одни лишь деньги и секс на уме и больше ничего. Они в фильмах только и знают, что мужиков охмурять и наличные из них выуживать, и еще ведут себя развязно и мерзко. Хотя, если по совести разобраться, в настоящей жизни некоторые люди похлеще всяких киношных проституток вещи устраивают. Так похабно поступают, что представишь – гадостно на душе становится. До тошноты. А ведь тоже порядочными людьми себя перед всеми выставляют! Наташа же с Викой были совсем не такими. Потому я и не мог сжиться с мыслью о том, что они проститутки. Врут эти киношники. Не все люди одинаковые. Вон как они нас с Серегой вчера приветили, словно давних и желанных знакомых. К нам мало кто с подобной открытостью и сердечностью относится. Посторонние люди на нас чаще с подозрением или с высокомерием смотрят. Ну и что, что они проститутки, думал я, жизнь, видно, у них так сложилась.

– Серега, – говорю, – тебе кто больше нравится, Вика или Наташа? – Я знал, как он ответит на мой вопрос, однако намеренно подобным макаром спросил, чтобы Серега не засмущался.

Олеся поднял на меня задумчивое лицо и неожиданно сказал:

– Обе.

Я поразился:

– Я думал – Вика.

– Наташа тоже хорошая, Никитос. Видел, какая она добрая и веселая? И симпатичная...

Я кивнул:

– И мне обе.

Олеся несколько секунд молча изучал рисунок на моей футболке, затем говорит:

– Пойдем, Наглый, все-таки глянем по округе Пашку. Может, он и вправду где-нибудь рядом прохлаждается, а мы его ругаем понапрасну.

Я согласился. Такая возможность очень даже вероятной мне представлялась. Я почему еще так думал, потому что однажды в июле мы Гавроша точно так же вот обыскались, ждали его, ждали, а после выяснилось, что он через улицу куст войлочной вишни обнаружил и спокойненько лопал ее себе, ни о чем не тревожась.

Мы поднялись и направились смотреть Пашку. Сначала мы с Олесей вместе ходили, потом разбрелись, чтобы скорее все обследовать, и принялись проверять окрестные развалюхи. Далеко мы не углублялись, бродили по ближайшим улицам.

– Гаврош! – начал что есть мочи вопить я. – Пашка!

Мне все еще продолжало остро мерещиться, что Гаврош где-то тут, рядом. После первых моих криков Олеся снова подошел ко мне, вытянул шею и, вертя головой, чутко прислушался. Затем и он взялся звать Гавроша.

– Гаврош! – орали мы хором. – Пашка!

Мы ходили по дачам и кричали изо всех сил. Наорались до хрипоты. Мы уже решили, что все без толку, и потянулись потихонечку обратно, как вдруг Олеся схватил меня за плечо пальцами и прислушался. Так больно он мне стиснул мышцы, что я даже ойкнул.

– Тихо, Никит. Слышишь? – прошептал он. Я умолк и прислушался.

– Слышишь, отзывается? – Серега ткнул култышкой в сторону соседнего участка. – Это он! Пашка!

Перепрыгивая через мусор, Олеся рванул к участку, на котором не было никаких строений. Только пара почерневших столбов из земли торчала да какие-то кусты одичалые росли. Я побежал следом, хотя ничего толком так и не расслышал. Вроде звуки какие-то непонятные разобрал и все. Забежав на участок, Серега остановился посредине, между столбов, и опять истошно заорал:

– Ты где, Пашка?! Это мы!

Откуда-то из недалека, словно из-под земли, кажется, приглушенно гукнуло. Олеся бросился через кусты и, нагнувшись, исчез за ними, затем снова появился и возбужденно замахал мне культей. Я в секунду подлетел к нему.

– Тут он, Никит! – заполошно крикнул мне Серега, тыча в еле видную среди густой травы дыру в земле. – Там! – Лицо у Олеси от нервов перекривилось. Мне даже страшно от его вида сделалось. Вот, значит, сколько в нем всего накопилось за это время, мелькнуло у меня. Почище, чем во мне еще. Просто Серега сдерживался. Я в первый момент и в дыру побоялся заглядывать. Испугался. Насчет Пашки. Что там с ним – живой, нет.

Олеся упал возле дыры на колени и принялся отбрасывать от нее куски полусгнившей фанерины и вырывать разросшуюся вокруг лебеду и крапиву. Я метнулся помогать ему. Руки от крапивы здорово зудом пластало, но я терпел, старался хватать ее за низ стеблей, там, где колючек поменьше.

– Здесь Пашка, – радостно бубнил Серега, – в колодце он.

Дыра и впрямь недоконченным колодцем была. Кто-то вырыл его давным-давно и прикрыл тонким фанерным листом, почти вровень с землею, придавив по углам тяжелыми булыжниками, они тут же валялись, да так и оставил. Рядом с камнями еще погнутый ржавый лом валялся.

Мы заглянули внутрь. Пашкина башка виднелась в сумрачной глубине, метрах в двух-трех от поверхности. Гаврош смотрел на нас и ничего не говорил. Только глаза на свету поблескивали.

– Веревку надо, Никит. Помнишь, мы в сарае нашли? Она в даче, под койкой, – зачастил Олеся. – Конец вниз бросим и вытащим Пашку.

– Сейчас, – сказал я и побежал за тросом.

Веревку я быстро отыскал и принес ее к колодцу. Мы привязали один конец к лому – для надежности, чтоб ненароком не уронить трос в дыру, второй швырнули Гаврошу и, взявшись вместе, выволокли Пашку наружу. Гаврош нетяжелый оказался, настоящего веса в нем не чувствовалось, поэтому мы его без труда достали. Выглядел он, понятно, не празднично. С ног до головы в глине вымазан, штаны мокрые и лицо испуганное. И бейсболки на нем не было. Выбравшись, он сразу же бросился обнимать меня и Олесю – едва с ног нас не сбил – и затараторил без умолку. Холодный он был, как ледышка. До того, видно, окоченел в своем колодце, что зуб на зуб у него не попадал. Мы с Олесей Пашку тоже тискать взялись. Столько радости в нас вдруг образовалось, что словами не передать. Мы прижимали Гавроша к себе и без конца лохматили его черные жесткие волосы. Только мы обниматься стали, как Пашка внезапно разревелся. Никогда я его в подобном состоянии не видел. Я даже предположить не мог, что Гаврош реветь способен. Но это не страшно, я знаю, такое бывает. На мой взгляд, нет ничего постыдного в том, что люди в подобных случаях слезы льют. В книгах вон даже самые сильные мужики, бывает, плачут. Здоровяки и герои отважные, пережившие бессчетное количество различных передряг. И нет в этом, на мой взгляд, ничего зазорного. Я, наоборот, считаю открытое проявление чувств самым настоящим достоинством. А Гаврош и не стеснялся льющихся из его глаз слез. Он обхватывал нас за спины и все говорил что-то взахлеб. Я разобрать не мог, слышал только, как он без остановки твердит: «Пацаны, пацаны... пацаны...» Да мне, если честно сказать, и неважно было, что он говорил. Главное, что Пашка снова был с нами, живой и невредимый. Мы с Серегой и на то, что выпачкались от него в глине, тоже не обращали внимания. Пустяки какие, подумаешь.

Когда мы немного успокоились, то отвели Гавроша к нашему домику, усадили его на кастрюлю, и Олеся принялся журналы жечь, чтобы хоть как-то согреть Пашку. До сих пор его продолжала жестокая дрожь колотить.

– Как вы меня отыскали, пацаны? – поражался Гаврош, размыкая непослушные фиолетовые губы. – Как услышали?

– Мы сами удивляемся, Пашка, как нас на тебя вывело. Это Никита догадался тебя по округе искать, – живо отрапортовал ему Серега, – и кричать он тебя первым взялся.

– Спасибо вам, пацаны, – выставив ладони к огню, Гаврош с благодарностью глянул на меня. – Всю ночь я в этой яме пробыл. Задрыг, что ноги не шевелятся. Там дубак – караул. Ладно, воды в ней не было, одна грязюка. А так бы утоп. Судорога бы схватила, и каюк. Ищи – сто лет не доищешься.

– Как ты в колодец угодил, чуха? – я беспощадно кромсал журналы и подкладывал их в костер. Олеся совал в огонь куски досок и палки, которые не сгорели с последнего раза.

– По темени.

– Как по темени?

– Часа в два ночи.

– Мы тебя весь вечер ждали, – упрекнул Пашку Олеся. – Где мотался?

Гаврош чихнул и виновато посмотрел на него исподлобья, все лицо у него было в глиняных коростах и серых точечках:

– Нигде я не мотался, Олеся. Знаете же, что с Колдуном в «очко» бился. Я у него вчера опять выиграл, а вы ругаетесь, – он поднялся, подошел к ванне с водой, зашагнул в нее и принялся топтаться, кроссовки от грязи полоскать. – Классно, пацаны, вода теплющая, – со счастливым лицом поделился с нами Пашка.

– До потемок, что ли, дулись?

– Почти. Потом я на рынок еще гонял, к дальнобойщикам.

– Договаривались же встретиться, – буркнул Серега.

– Я думал, успею, – объяснял Пашка, переступая в ванне. Потом все же признался: – Они меня жареной картошкой с тушенкой накормили.

– И чего у дальнобойщиков? Возьмут они тебя? – поинтересовался я. Меня больше волновало, когда Пашка ехать собирается, а не сколько он у Колдуна денег выиграл. Я опять про себя сокрушаться взялся.
– Возьмут, – тряхнул башкой Гаврош. Он вернулся на кастрюлю и, вытянув мокрые ноги, засунул их чуть ли не в самое пламя. – Они через несколько дней отчаливают. Деньги, наверно, за арбузы ждут.

Пообещали, захватят меня до Астрахани. Свои мужики, понимающие.

– А в колодец как залетел? – допытывался Серега.

– От тропинки срезать думал.

– Ну и что, срезал? – съязвил Олеся.

– Темно было, в двух шагах ничего не видать, пацаны. Я наугад через траву попер и как провалился. Испугался – жуть. Не убился еще ладно. Представляете, всю ночь сидел?! И утром сколько. Ладно, воды там почти нет... утоп бы и каюк...

– Заилил колодец на твое счастье, Гаврош, – сказал я, – недорыли его хозяева.

– Грязюки там – во, – Пашка показал пальцами на измазанных штанах, – по коленку. Что-то твердое на дне лежало, камень вроде или кусок бетона, я на нем и спасался. Несколько раз пробовал наверх выкарабкаться. Раз десять, наверно, лез. Не получалось никак, ноги все время соскальзывали. Только ободрался весь об бетонные стенки и бейсболку в грязи посеял. – Гаврош со значением выставил к нам искорябанные ладони, потом продемонстрировал локти. Кроссовки у него тоже все обтрепались – ткань на носках разлохматилась, а на одном спереди подошва отстала.

– Застыл?

– У! Не отойду, даже курить не хочется, – Пашка поежился и, прижав локти к животу, уперся кулаками в подбородок. – Я все сигареты сжег, какие не вымокли. Зажигалку палил, пока не кончилась. И вверх все смотрел. Когда на небо, пацаны, глядишь, спокойней становится, – признался он, – и вера появлялась, что отыщете вы меня, не бросите. Шея, правда, быстро уставала. И думать я все передумал. Все, все. И про себя, и про вас. В конце ночи, когда перед рассветом дождь полил, по-настоящему забоялся, что не найдете вы меня, что так навсегда и останусь в этой яме. Помру от голода. Откуда ж вам знать, в котором колодце я сижу. Их же здесь сотни... А у меня надежда только на вас и была. Больше я ведь никому не нужен. Вы ж сами знаете, пацаны. Никто меня, кроме вас, не хватится, не побежит разыскивать... Потом, чтобы не так муторно сидеть было, я песню петь начал. Потихоньку. Опасался, что услышат те, которые собак поубивали. А утром, когда солнце вышло, конечно, легче сделалось. На свету всегда приятнее. Но после снова тоска заела, пацаны. Время идет, а вы все не появляетесь... Я вас кричал, кричал, даже в горле запершило...

Пашка снова чихнул и отколупнул ногтем со щеки присохший кусочек глины. Я попытался представить, каково Гаврошу было в колодце маяться. Положение ведь, надо сказать, по-настоящему незавидное у него приключилось. Столько часов в темной яме просидеть – это не шутки. Действительно, хорошо, что у Пашки я и Серега есть, иначе бы ему туго пришлось. Вообразить такое, и то мороз по коже пробирает. Сидишь в колодце, выбраться не можешь, кругом ни души, а сам понимаешь – никто тебя не ищет и не будет искать, потому что никому в целом мире ты не нужен. И неизвестно, сколько еще тебе в этом колодце куковать придется, может быть, неделю, а может, и до скончания века. Нет, замечательно все-таки, когда у человека близкие люди имеются. По-настоящему близкие. Вот как мы у Гавроша. Близкий человек в нужный момент всегда на помощь придет и из любого колодца тебя вынет...

Мы спалили все журналы и попавшиеся под руку палки, а Пашка так и не согрелся. Его продолжало мелко трясти. Он надел сухую футболку, но все равно зяб.

– Пойдем, Олеся, к Вике с Наташей, – предложил я, – Гавроша надо чаем отпаивать, не то заболеет. И умыться бы ему не мешало. С мылом.

– Нам бы тоже, – поддержал меня Серега.

Время подходило к полудню, но мы надеялись, что девушки окажутся дома. Вообще-то об образе жизни подобных девчонок мы ничего знать не знали. Чем они сейчас заняты? Серега почему-то был уверен, что Вика с Наташей должны быть на месте, поэтому мы поднялись и направились по тропинке, ведущей к дамбе.

Становилось жарко. От костра и солнца одежда на Пашке почти высохла. И от быстрой ходьбы ему заметно полегчало – дрожать перестал и зубами клацать. Выглядел он забавно: чумазый, в волосах глиняные крошки, а кроссовки, штаны и руки – смотреть страшно. Мы с Серегой от Гавроша тоже недалеко ушли. И у меня, и у него штаны и футболки серыми пятнами покрылись. В этот час на улицах было полным-полно народу, и многие из прохожих, когда мы мимо них проходили, с любопытством разглядывали нас. Нам было на это наплевать. Мы старались не замечать посторонних взглядов. Нечего коситься, думал я, не в цирке находитесь. Откуда вам известно, что с нами произошло, а?! Ничего вам не известно.

Из девушек дома оказалась одна Наташа. Она впустила нас в квартиру и, поправляя волосы, сообщила, что Вика отправилась навестить маму. Викуля без сна, сказала Наташа, может запросто по двое суток обходиться, а она нет. Поэтому она и не поехала вместе с Викой к ее маме, а осталась отдыхать. У Наташи вид был растрепанный и немного сонный, но, как и вчера, веселый. На ней был яркий длинный халат и забавные домашние тапки с огромными разноцветными помпонами. Левый помпон – красный, правый – голубой. Как у маленькой девчонки, в самом деле. Когда Наташа шагала, помпоны смешно болтались из стороны в сторону, и мне казалось, что они вот-вот оторвутся от тапок и укатятся куда-нибудь под диван или кресло.

Наташа нас так же, как и накануне, приветливо встретила и провела в залу. Она нам беспрестанно улыбалась и радовалась. А от Гавроша Наташа так и вовсе пришла в неописуемый восторг, настолько он ей понравился.

Оглядев нас со всех сторон, она принялась расспрашивать, что это с нами такое «необычайное» произошло. Где это мы, мол, так по-поросячьи вывозились. «Ну, мальчишки, вы даете. Вчера – рваные штаны, – смеялась она, – сегодня чумазые, будто из болота выбрались». Мы ей вкратце обо всем рассказали и попросили разрешения умыться и почистить одежду. Пока Олеся говорил ей о Гаврошиных мытарствах, Наташа разглядывала Пашку с внимательным лицом и головой покачивала – сочувствовала ему. Затем она напоила нас горячим чаем и отправила умываться. Гавроша она вообще принудила полностью в ванну забраться и выкупаться с шампунем и мылом. Пашка изо всех сил пытался увильнуть от купания, но Наташа пригрозила ему, что сама его «выстирает». Лишь после ее угроз Гаврош нехотя смирился.

Мы с Серегой быстренько умылись и оттерли глинистые пятна. Пока Пашка с себя грязь сгонял, мы успели выпить по кружке чая и до отвала наесться бутербродов с сыром и колбасой. Наташа в это время расспрашивала, где Пашка живет да как в нашем городе очутился, и постоянно советовала побольше бутербродов «трескать», словно не Гаврош, а мы с Олесей всю ночь в холодной яме пробыли. Мы врать ей не стали и истории разные придумывать, честно признались, что Гаврош – «бегунок» и что он обитает в «брошенном городе». Мы ей еще и про Колдуна поведали, и про Пашкины намерения разыскать астраханскую тетку, короче, все как есть выложили. Ничего не скрыли. Уж не знаю, что на нас нашло. Видимо, поверили мы ей. Только про удавленных собак не стали ничего рассказывать, побоялись расстроить. Мне почему-то показалось, что она непременно бы огорчилась, узнав про убитых собак. Девчонка все-таки.

Потом в комнате появился Гаврош. Довольный и улыбающийся, с розовыми ушами и растрепанными влажными волосами. Выглядел он смешно и немного глупо. На нем снова красовались его заляпанные штаны и моя старая футболка – одна из тех, что я ему подарил. Войдя в комнату, он осторожно опустился на краешек кресла и принялся смотреть на нас.

– Ну, Гаврош, не разболеешься? – осведомилась у него Наташа. Мы с Олесей Пашку при ней Гаврошем все время называли, потому и она взялась его этим именем звать.

– Вот еще, – буркнул он, – я никогда не болею. Я же не дохляк.

– Отлично, – захохотала Наташа. – Попей-ка чаю и перекуси, а я пойду себя в божеский вид приведу. Никита, Сережка, давайте тоже, не стесняйтесь.

Она налила Пашке кипятку из пластмассового чайника, опустила в кружку чайный пакетик и вышла из комнаты. Проводив Наташу взглядом, Гаврош пересел к нам на диван и начал с жадностью лопать бутерброды. Он даже сахара себе в кружку не удосужился бросить, так по привычке несладкий чай и швыркал. Мы с Олесей уже наелись, поэтому сидели рядом с Пашкой удовлетворенными и расслабленными и молча наблюдали, как он ест.

Сжевав последний кусок, Гаврош вынул из кармана скомканную пачку все еще сырых денег, положил ее на край стола и стал перекладывать купюры. Денег у него оказалось прилично. Сразу было заметно, что намного больше, чем накануне. Пашка небрежно разгладил каждую бумажку, сложил их друг на дружку стопкой и, переломив, сунул назад в карман.

– Я вчера у Колдуна почти пять с половиной штук взял, – со значительностью сказал он, как бы мимоходом стрельнув на нас глазами.

– Колдун не обозлился? – спросил Олеся.

– Особо нет, попридуривался маленько и все, – протянул Пашка и, припомнив что-то, хмыкнул. – Грозился меня в милицию сдать. Потом, когда за меня его напарник вступился, он перестал стращать. Все курил да курил. И клялся, что теперь ни за что со мною играть не сядет. И интересовался, что я с такими деньжищами делать стану. Шутил, понятно.

– А ты чего?

– А чего я, я сказал, что к тетке поеду, в Астрахань, – ответил Пашка. Гаврош рассказал нам, как у них шла игра. Как он всякий раз умело обводил Колдуна вокруг пальца.

– Один разок я его, пацаны, с десятью очами обдул. Для разминки, – гордо пояснил Пашка. – И потом меньше чем с семнадцатью очами старался не останавливаться. Колдун после того кона прекратил карты набирать. Он думал, что у меня теперь в каждый заход на руках очей мало. Возьмет себе максимум четырнадцать-пятнадцать и кричит: «Вскрываемся, Гаврик». Он меня Гавриком называл, – уточнил Пашка. – А у меня, пацаны, хоп – и семнадцать или восемнадцать против его пятнадцати, а то и тринадцати. И так несколько конов подряд. Тогда он опять принимается карты нахватывать. Азартен Колдун – остановиться не может. Каждый раз очко старался себе насобирать, чтоб наверняка у меня выиграть. Как разойдется, тащит карту и тащит. У него перебор и перебор. Примерно семь-восемь раз перебор и только один раз – банк его. А мне и хорошо, пацаны. Восемь раз выиграю и лишь разок продуюсь, и то если не повезет. Весь вечер я его так, пацаны, дразнил. Блефовать Колдун совсем не умеет. Я б его научил, мне не жалко, – важно закончил Гаврош, – да он не просит.

Пашка умолк и пощупал карман, в котором лежали деньги. Мы с Серегой ухмылялись, глядя на него. Теперь Гаврош выглядел как прежде – бодро и задиристо. Бейсболки только ему не хватало. Мы минуты три молчали, до тех пор, пока не вошла Наташа.

– Ну, что, мальчишечки, я нарядилась, – сказала она приподнятым тоном, остановившись возле двери. Наташа была одета так же, как и вчера, в брюки и полупрозрачную блузку, даже волосы у нее были перехвачены той же алой лентой. – Пойдемте?

– Куда? – вырвалось у меня.

– Как куда? – она сделала удивленное лицо, нарочно, чтобы нас подзадорить, я видел. – Вы гляньте, какой замечательный день. Пойдем гулять по городу, – затем она по-товарищески добавила: – Дома, мальчишки, сидеть совсем неохота.

– Я не пойду. Мне бейсболку нужно купить, – заявил Гаврош, – я свою в колодце утопил.

– Я куплю тебе, Гаврошка, – обрадовалась Наташа, – и Никите, и Сережке. Каждому по бейсболке. Пойдемте погуляем, – попросила она. Ей, наверное, не хотелось одной оставаться.

– Мы с Серегой бейсболки не носим, – сказал я.

– У меня у самого деньги есть, – ни с того ни с сего нахмурился Пашка.

– Вы что, со мною идти не желаете?! – воскликнула Наташа.

– Да нет, – заторопился успокоить ее Олеся, – мы желаем.

– Мы пойдем, Наташа, – вставил я.

– Уф, а я уж испугалась, мальчишки, неужели, думаю, я недостаточно красивая для вас, – успокоилась Наташа.

– Мне бейсболку надо купить, – опять пробурчал Пашка.

Вот заладил он со своею бейсболкой, думаю. Как грудной, елки-палки. Мне даже перед Наташей неловко сделалось. Она нам ванну, чай, бутерброды, а он про бейсболку зудит и зудит, как будто подождать с нею нельзя. Невежливо с Пашкиной стороны так себя вести было.

– Купим, Гаврошка, – заверила его Наташа.

– У меня у самого деньги есть, – упорно стоял на своем Пашка.

– Здорово, – заключила она, – обязательно зайдем по дороге в магазин...

Очутившись на улице, мы пошли в сторону центра города прогулочным шагом. Шли и болтали о разной ерунде. По пути заворачивали в магазины и смотрели Гаврошу бейсболку. В первых двух магазинах кепок не оказалось, зато в третьем их было пруд пруди. Какие хочешь. Любого цвета и с любыми вензелями и надписями. Магазин почему-то назывался «Кенгуру». На мой взгляд, пустое название для спортивного магазина. Для зоомагазина бы еще куда ни шло, это я согласен, а для спортивного – сомнения меня взяли.

В «Кенгуру» продавалась недорогая спортивная одежда и разные спортивные штуки – тренажеры, велосипеды, боксерские груши, гантели, в общем, все-все, что человеку для занятий спортом требуется. Прежде чем приступить к примерке, Гаврош тщательнейшим образом изучил прикрепленные ценники и лишь после этого натянул на себя приглянувшуюся кепку. Покрасовавшись перед зеркалом, он порылся в кармане и, не вынимая всех денег, вытянул из него несколько изжульканных пятидесяток. Наташа предложила ему померить и другие кепки – вдруг они ему больше бы понравились, но Пашка наотрез отказался надевать их. Какую бы бейсболку она ему ни протягивала, он все равно твердил свое упрямое «нет». Она и так, и эдак его уговаривала, но он настойчиво крутил башкою. Тогда она попыталась силой снять с него кепку и надеть другую, но не тут-то было. Пашка крепко вцепился в козырек пальцами и, отскочив от Наташи на несколько шагов, нахохлился, как петух. Минут десять, наверное, они подобным образом препирались между собою. Продавцы косились на Наташу с недоумением, а она на них и внимания не обращала, словно мы одни в магазине находились. Она громко спорила с Гаврошем, доказывая ему свою правоту, и на меня с Серегой смешливо поглядывала. Даже подмигивала нам иногда. Мы с Олесей стояли возле вешалок с кепками и все это время с увлечением наблюдали за ними. Мы-то с ним знали, чей верх возьмет. Пашка – пацан упрямый, его ни за что не заставишь делать то, чего он не желает. Легче было его связать по рукам и ногам и после этого перемерить все имеющиеся в магазине кепки, чем вот так вот упрашивать. Гаврош ведь если что задумает – все, ни за что его не свернуть.

Наконец Наташа сдалась. Она заявила, что отстанет от Пашки, если он позволит ей подарить ему бейсболку.

– Гаврошечка, давай я за нее заплачу, – неожиданно принялась она умолять Пашку ласковым голосом, – мне так хочется. На память от меня. Девушкам, Гаврошка, отказывать не полагается. Ну, пожалуйста.
Своими нежными интонациями она, видно, и сбила Пашку с толку. К нашему удивлению, он внезапно отмяк, подумал немного и, согласившись, снова сунул в карман свои мятые полтинники.

Выйдя из «Кенгуру», мы в первом же попавшемся нам сквере сели передохнуть. По правде сказать, мы не очень устали от ходьбы, так просто решили посидеть на скамейке, время провести. Жара опять поднялась невообразимая, и по улицам машины вонючие без конца сновали да люди туда-сюда бегали, а в сквере было прохладно и тихо. К тому же спешить нам некуда было. Мы опустились на скамейку, и я рассказал Наташе про придуманный Серегой «Тест на отношение к людям». Она слушала меня с сомнениями в лице и никак не могла разобраться, что в этом такого сложного: смотреть Сереге прямо в глаза и не отводить их. Ей ни в какую не верилось, что некоторые люди ни за что не могут с этим справиться. «Что в этом трудного? – поражалась она. – Обычное лицо у Сережки, обычные глаза. И ресницы у него красивые, еще поискать такие у многих других нужно». Я понимаю, она специально так говорила насчет обычного лица, чтобы Олесю не обижать, но мне ее слова все равно по душе пришлись.

Пока мы с Наташей разговаривали, Пашка успел сбегать в ближайший ларек и купить сигарет. Возвратившись, он опустился перед нами на корточки и преспокойненько закурил. Наташа как увидела у него в руке дымящуюся сигарету, забыла про наш разговор и принялась сломя голову гоняться за ним по скверу с намерением ее отобрать. Я даже не ожидал от нее подобного ребячьего поведения. Две престарелые женщины, что сидели напротив нас, с неодобрением поглядывали на Наташу сквозь толстые старомодные очки и недовольно перешептывались. У бабок в руках был широкий цветной зонтик, которым они укрывались от солнца, и самодельные бумажные веера. И еще возле них на поводке маленькая коричневая собачка вертелась. Не знаю, какой породы эта собака была, но мне такие не нравятся. Ушастая и голая, с выпученными сумасшедшими глазами. Бабки почему-то часто подобных собак у себя в квартирах разводят. Или болонки у них, или вот эти психопатки. Болонки, надо признаться, намного лучше. Они хоть и ленивые и от ожирения быстро глупыми становятся, да зато не такие злюки. А эти собаки вечно на всех подряд свирепо лают и на ноги без причины кидаются. Всегда за пятки укусить тебя норовят. Никчемная, одним словом, порода, зачем ее только люди вывели, ума не приложу. Когда Наташа с Гаврошем между скамеек носиться стали, собака у бабок как бешеная завелась. Потому старухи на Наташу с Гаврошем по-недоброму и смотрели. Хорошо еще, до нас с Серегой собачий поводок не доставал, не то бы мне с ним точно пересаживаться бы пришлось, подальше от этой визгливой тонконогой твари.

А Наташа с Гаврошем резвились и, кажется, даже не замечали, что на них эта уродина лает. Запыхавшись, Наташа напоследок в шутку погрозила Пашке кулаком и снова вернулась на скамейку. Мы еще немного посидели и направились к филармонии смотреть зверинец, который недавно приехал в наш город. Наташе захотелось на тигра поглядеть, да и Пашка неожиданно заявил, что еще ни разу ни в зверинце, ни тем более в зоопарке не был. Однажды, сообщил нам Гаврош, их водили на экскурсию в сельхоз-академию, но там только чучела животных были и ни одного живого зверя.

– Даже лошадей не увидели, – с сожалением поделился он.

По правде сказать, особого желания посещать зверинец у меня не было. В зверинцах ведь животные постоянно измученные и больные. У обезьян на руках пальцев всегда не хватает и хвосты часто поломанные, а медведи и тигры, те вообще все сплошь тощие и больные. И у каждого зверя глаза ужас какие печальные. Они либо неподвижно лежат на полу в своей вонючей железной коробке, либо ходят без остановки из угла в угол, словно пожизненно заключенные на пятиминутной прогулке. И все время молчат и молчат. Звука тебе не скажут, пока ты возле них стоишь, только смотрят исподлобья жалостливо. Для меня зверинец посещать – одно расстройство и немыслимые переживания. Была б моя воля, я бы хозяев всех-всех зверинцев, какие только на земле имеются, в клетки бы попересажал и показывал их каждому встречному-поперечному. Возил бы из города в город и денег бы за просмотр ни с кого ни копейки не брал. Вот в такой бы зверинец я с удовольствием бы сходил. Правда, правда. Потеха была бы от такого зрелища почище, чем в любой комнате смеха, думаю.

При подходе к зверинцу я твердо решил, что не пойду смотреть на бедных животных. Наташа с Пашкой и Олесей направились внутрь, а я купил мороженое и остался перед входом дожидаться их возвращения. Я отошел чуть в сторону и навалился на толстый ствол клена. Я быстро прикончил мороженое и принялся разглядывать расставленные в круг вагончики. На всех на них были нарисованы разные звери и экзотические птицы, даже те, которых в зверинцах и в помине никогда не бывает: акула, панда, жираф, кенгуру. Видимо, хозяева их нарочно нарисовали на своих прицепах, чтобы народ завлекать. Чтобы люди думали, что внутри все хорошо и расчудесно и что в зверинце самые разнообразные животные имеются. А там на самом деле бардак настоящий и чудовищная несправедливость. Я-то знаю. Сколько я подобных живодёрен перевидал на своем веку – не счесть. Обстановка в них похуже, чем в любой арабской тюрьме будет. Паршивее не придумаешь. И что самое отвратительное – животные на вагончиках были нарисованы невероятно счастливыми и радостными. Тигр и медведь свободно разгуливали по лесу, зебры привольно паслись на сочных лугах, и все без исключения звери выглядели очень сильными и здоровыми. Тьфу!!! Обман, в общем, и мошенничество откровенное. В клетках теперь от солнца наверняка пекло чудовищное и духотища нестерпимая, да и мухи ни на минуту покоя не дают, а хозяева вон какую откровенную фальшивку умудрились намалевать. Глядя на эти дрянные картинки, мне до того тошно сделалось, что потянуло закричать на всю округу и грязно выругаться.

Чтобы отвлечься, я стал смотреть в проход между прицепами, надеясь разыскать глазами Гавроша, Наташу или Олесю. Я долго глядел на кусочек асфальтовой площадки, по которой неторопливо ходили люди, но моих друзей все никак не было видно. Видимо, они возле вагона с тигром застряли. Мне-то лишь клетки с орлами и медведем видны были и больше ничего.

Внутри народу было битком. В основном родители с маленькими детишками и несколько прохлаждающихся парочек. Девицы со своими ухажерами пили воду из пластиковых бутылок и, восхищаясь, тыкали в лежащего на соломе медведя пальцами, а одна девица даже зачем-то кидала орлам попкорн. Дура! Папы с мамами подводили детей к клеткам и, поднимая их на руки, читали им вслух надписи на фанерных табличках. Ребятишки глядели во все глаза на зверей и тянули к ним свои маленькие розовые ладошки. Жалеют, видно, детишки животных, думал я. Ребятишки уж точно все понимают, каково сейчас зверям в клетках приходится, не то что взрослые. Их ведь так просто не проведешь вашими липовыми картинками. Они любую несправедливость за сто верст распознать способны, только ничего поделать с этим не могут. Эх, вот если б могли...

Вскоре мне надоело смотреть в проход. Я отошел к газону, на котором пасся черный пони с длинной косматой гривой, и присел на горячий поребрик. От нечего делать я взялся размышлять о том, кого бы я еще посадил в клетки, кроме бездушных хозяев зверинца. Перво-наперво, мечтал я, я запихнул бы туда того индюка с семинара «Белые люди», который над Олесей на крыльце института вовсю измывался, и тех сволочей, что собак на дачах убили. Этих бы я в первую очередь как пить дать в клетку засунул. Да на подольше. Пусть бы они меня даже слезно умоляли пощадить их и в ногах валялись, пусть бы призывали к человеколюбию и приводили всевозможные доводы, я бы все равно не поддался на их уловки. Стоял бы перед ними хладнокровным и непреклонным судьей и на их причитания даже малейшего внимания бы не обратил. Они же над собаками не сжалились... Еще бы я на часок-другой поместил в зверинец всех придурков, которые Серегу в школе Клешней дразнили, а в соседнюю клетку затолкнул бы кого-нибудь из рыночных торгашей, чтобы им впредь неповадно было в живых людей монетами швыряться. Потом бы я... Я продолжал перебирать в уме, отыскивая, кого еще можно было б проучить, но больше, по моим соображениям, никто подобной позорной участи не заслуживал. Как оказалось, не очень уж много нехороших людей мне в жизни попадалось. Признаться, я этому открытию здорово обрадовался. Про завучихиного сынка я даже думать не стал, с ним и так уже несчастье приключилось, похлеще заточения в клетке зверинца. Затем я немного поразмыслил над тем, стоило ли вешать на клетках таблички, на которых были бы в подробностях расписаны все проступки этих людей, или нет. Несколько минут ломал себе над этим голову, взвешивая все за и против, в конце концов решил, что все-таки стоило бы.
Так я сидел на поребрике, фантазировал и попутно наблюдал за пони. Немного погодя из зверинца вышел Гаврош и, увидев меня на краю газона, подошел.

– А где Олеся с Наташей? – я посмотрел на Пашку снизу вверх.

– Внутри еще ходят, – Гаврош с безразличием махнул рукой в сторону входа. – Она над зверьми умиляется и Серегу никуда от себя не отпускает, а мне надоело. Я, пока они на обезьян таращились, потихонечку смылся. Вонища там, не представляешь, дышать нечем. И жарища.

– Ну и как? – спросил я Пашку. – Понравились тебе звери? Ты ж в первый раз в зверинец ходил.

– Не, ничего интересного. Прошлым летом я в поле трех лосей видал и пеликанов на озере. Вот это да. Это звери. Ты, Никит, правильно поступил, что не пошел глядеть, только бы еще один полтинник попусту загубили, а удовольствия никакого, одни плевки, – Пашка чиркнул зажигалкой и затянулся.

– И тигр не понравился?

– Тигр худющий, Никит, страх. То ли они его неделями не кормят, или, может, он больной? Мне кажется, радости большой зверям нет, Никит, в клетках сидеть. А? Хоть жратва и дармовая, а и то, видно, через день она им достается. Им, Никит, наверно, в клетках так же погано, как мне ночью было. Когда я в колодце сидел, – произнес Гаврош, глянув в задумчивости на пони.

– Им, Пашка, еще хуже, – сказал я с уверенностью, – в тысячу крат хуже.

– Это почему?

– Тебя, Пашка, мы с Серегой нашли, а им до смерти в этих железных будках маяться. И надежды никакой. Никто не придет и не спасет их.

– Да, – согласился Гаврош, – так-то в тысячу раз поганей. Лучше бы сразу застрелили, чем так вот измываться.

Мы помолчали. Потом я неожиданно вспомнил об одной вещи.

– Слушай, Гаврош, помнишь, ты говорил, что в колодце песни пел, чтоб не так тягомотно сидеть было? Чтобы до нашего прихода продержаться.

– Не песни, – поправил меня Пашка, – а песню. Одну песню.

– Какую?

– «Аргентина – Ямайка». Я только ее и знаю, в детдоме выучил. Мы там ее всей оравой пели.



 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн