По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Ловцы звёзд (повесть)
Ловцы звёзд (повесть) - 7. Главное желание
Захаров Алексей
Индекс материала
Ловцы звёзд (повесть)
1. Гаврош, Олеся, Наглый
2. «Бог» курит «Мальборо»
3. Убежище
4. Лига румба-чемпионов
5. «Тест на отношение к людям»
5. «Тест на отношение к людям»
6. «Аргентина – Ямайка»
7. Главное желание
Все страницы

 

7. Главное желание

Пашка ехать собрался. Уже наверняка. Он сообщил нам о своем окончательном решении, когда мы сидели возле разожженного костра. Он и Олеся развалились на диване, а я устроился на маленьком брезентовом стульчике поближе к огню.
Что же из себя представляет казино вулкан 24? Это сказочный мир твоих возможностей!



– Арбузники послезавтра уходят, – сообщил Гаврош. Он поднялся, подопнул в костер несгоревший кусок штакетины и снова сел, – сказали, готовься, коли ехать собрался.

– Приготовился? – осведомился Олеся.

– А чего мне готовиться? У меня каждый день все наготове.

– Раненько поедете, Гаврош? – спросил я.

– Утром, затемно.

– До самой Астрахани?

– Угу...

– А потом куда ты?

– Ну... осмотрюсь сначала, а затем начну по городу ходить, теткин дом разыскивать. Куплю карту в киоске и каждый проулок обойду.

– Узнаешь дом-то? – со всей серьезностью спросил Серега. Лицо у него сделалось строгим, по нему сразу было заметно, что он не меньше, чем я, переживает за Пашку.

– Конечно, – самоуверенно заявил Гаврош.

– Ты не рисуйся, – неожиданно вспыхнул Олеся, – скажи, как на самом деле есть. Вспомнишь теткин дом, нет?

– И вспоминать нечего, – обиженно скосился на Олесю Пашка, – он у меня в голове как картинка. Даже железный шпиль на крыше помню, ржавый он был, с решетчатым шаром посередке.

– А улицу, улицу помнишь? – поинтересовался я на всякий случай, хотя Гаврош нам уже и раньше тысячу раз говорил, что названия улицы, на которой его тетка Галина живет, он не знает.

– Не, улицу, пацаны, не помню, – сказал Пашка и через некоторое время добавил: – Я ее, пацаны, никогда и не знал. Я тогда читать не умел.

– Где жить станешь до тех пор, пока родню не отыщешь?

– Найду какую-нибудь дачу, – улыбнулся Пашка, – там теплынь и зимой морозов нет, не пропаду, поди.

Мы умолкли. Гаврош с Серегой смотрели на огонь, а я – на их лица. Глаза что у того, что у другого сделались неподвижными, и в них, отсвечивая оранжевыми блестками, пламя играло. Пашка сдвинул на затылок бейсболку и, облокотившись на подлокотник, беззаботно подпер ладошкой щеку. Серега сидел на диване очень прямо, обняв правой рукой культю, и не шевелился. Я поглядел в небо. Оно было уже черное, но звезд еще мало высыпало. Не больше десяти штук, а возможно, и того меньше.

– Так, Гаврош, мы и не поймали, – говорю я, – твою третью звезду. Может, ее такой и не бывает на свете?

– Не, есть, – отозвался Гаврош.

Мы опять умолкли. Вокруг было тихо, только сверчок где-то рядом с нами цвиркал.

– Я, пацаны, завтра в Бирюзовое поеду, – очнувшись от огня, неожиданно заявил нам Олеся. – Поедете со мною? Ты как, Гаврош?

– А зачем нам туда ехать, Олесь?

– Мне баушка рассказывала, что там в церкви икона есть. Если перед нею помолиться и попросить чего-нибудь – все сбывается. По-настоящему, без вранья. Если, конечно, не плохое просишь. Баушка говорит, даже из других городов в эту церковь люди на машинах приезжают. Я завтра поеду.

– Если сбывается, я тоже, – согласился Гаврош.

– Ты, Наглый, как? С нами?

– Я молиться, Серега, не умею, – признался я. – Ты, Пашка, умеешь молиться?

– Не знаю, – сказал он, – не пробовал.

– Дело не в том, Никитос, умеешь, не умеешь, – Серега нетерпеливо поерзал. – Молиться все люди умеют, просто они не догадываются, что способны это делать. Ты скажи, поедешь с нами?

– Поеду, только ты мне все равно объясни, как молиться, Серега. Может, мы с Гаврошем и умеем, но объяснить нам не помешает.

– Объясню, – пообещался Олеся. – Значит, завтра в девять утра на автобусном вокзале встречаемся. У главного входа.

– Далеко это Бирюзовое находится?

– Километров сорок от города, – предположил Серега, – или чуть подальше.

– А билет сколько стоит? У меня денег нет, надо будет у матери просить, историю какую-нибудь выдумывать.

– Не боись, у меня на всех хватит, – успокоил меня Гаврош, похлопав себя по карману.

Я хотел у Гавроша с Олесей спросить, какие они для себя желания загадали, да передумал. Желания – вещь тайная, личная. Лучше ее при себе нераскрытой хранить, чтоб другие ненароком не сглазили. Я же не знаю, может, я урочливый. Спрошу у пацанов про их желания и невзначай наврежу им. Нет, думаю, пускай их желания при них же и остаются. Так спокойней.

На следующий день я едва дождался, когда родители отправятся на работу. Перед уходом я выгреб из хрустальной вазы, что стоит у нас на столике в прихожей, всю мелочь – рублей тридцать, – захватил на всякий случай паспорт и выбежал из квартиры. На вокзале меня уже ждал Серега, а Гавроша как всегда еще не было. Мы зашли в зал, разузнали расписание на наш рейс, кружнули по первому этажу и опять вышли на улицу. Пашки по-прежнему не было видно. Автобус отправлялся в десять тридцать, а следующий шел только после обеда.

– Если Гаврош вовремя не появится, нам придется куковать на вокзале еще добрых два часа, – буркнул Олеся.

Я купил в торговой палатке бутылку минералки, и мы, попивая ее, стали в тенек. Серега каждые пять секунд поглядывал на свои часы и с досады что-то бухтел под нос.

– Не волнуйся, Олесь, – успокоил я Серегу, – Пашка успеет. Давай пока снова по вокзалу прошвырнемся.

Он согласился. Мы опять зашли внутрь и поднялись на второй этаж. В зале ожидания возле стены стоял автомат «Подъемный кран». Мы от нечего делать немного поторчали рядом с ним. В автомат играла какая-то толстая тетка в широкой цветной юбке, а около нее, прильнув к стеклу, стояла ее маленькая дочурка. Тетка раз десять цепляла подъемником розового цыпленка, но в решающий момент он все время срывался. Ее дочурка тянулась на носках к стеклянной перегородке и, когда цыпленок падал, куксила лицо и едва не начинала плакать.

– Надувательство, – громко хмыкнул Олеся.

Тетка с чудаковатой улыбкой посмотрела на нас и снова запихнула в автомат десятку. Вскоре нам надоело смотреть, как она измывается над своей дочуркой. Сходила бы лучше и купила игрушку в магазине, подумал я. Мы отошли от автомата, спустились по лестнице на первый этаж и, пройдя через задний вход, очутились на автобусной станции. И тут, невдалеке от первой платформы, мы заметили Гавроша. Мы себе и предположить не могли, что он может оказаться в этом месте. Мы, значит, его у главного входа караулим, а он, пожалуйста, на станции прохлаждается. Вечно Пашка что-нибудь напутает.

Гаврош стоял в окружении трех пацанов, примерно наших ровесников, и с важным видом что-то им объяснял. Хлопцы все были загорелые и крепкие. Нас с Серегой точно покрепче. Двое из них были выше Пашки минимум на голову, а третий – с него ростом, но и он тоже был крепышом, сбитый, как и его друзья. На борца походил. Я как увидел эту картину, мне она сразу же не понравилась.

– Гляди, – указал я Сереге на Пашку.

– Пойдем-ка, узнаем, что у них там за совет, – насторожившись, сказал Олеся.

– Привет, Гаврош. Чего тут у вас? – грозно спросил я, когда мы приблизились к Пашке и к этим троим. За Гавроша мы с Серегой готовы были горой стоять. До последнего.

– О, привет, пацаны, – обрадовавшись, поздоровался с нами Пашка. – Да вон босяки денег на билет просят.

– Деньги у тебя хотят отобрать? – моментом загорячился Серега. Он ссутулился больше обычного и, нервно теребя пальцами культю, обвел незнакомцев злым взглядом. Его лицо таким гневным сделалось, что даже мне не по себе стало, а парни, те и вовсе тут же на шаг от Пашки отступили. Я приготовился к свалке и на всякий случай огляделся кругом. Думаю, не у всех же на глазах драться, нужно куда-нибудь в сторону отойти.

– Не, Олесь, – осадил нас Пашка, – они ко мне не придирались, по-хорошему по-просили.

– Нет, мы не придирались, – торопливо пояснил малорослый крепыш.

– У нас по правде на один билет двадцати рублей не хватает, – миролюбиво подтвердил второй, белобрысый, с опаской глянув на Серегу. У третьего хлопца волосы тоже были светлые, выгоревшие от солнца, и походили эти двое друг на друга, словно братья. Наверное, по-настоящему они ими являлись, на них даже футболки и кеды были одинаковые.

– Мы с братом себе билеты купили, – сказал второй белоголовый, демонстрируя Сереге автобусные билеты, – а Лехе домой ехать не на что. Двадцати рублей не хватает.

– А с чего вы взяли, что у Пашки деньги имеются? – спросил я.

– Ни с чего мы не взяли, так, наугад попросили.

– Я им говорю, Наглый, – сказал Гаврош, – себе, значит, билеты купили, а он что ж? На вокзале останется?

– Ну, правильно, – согласился Серега, – так не делается. Сами укатите, а его бросите?

– Мы это только у кассы узнали, когда очередь до нас дошла, – признался один из братьев. – Леха сам виноват, прожрал все деньги, даже на обратную дорогу не оставил.

– У, Леха, босяк, – расплылся Пашка, – пехом, что ли, домой попрешь?

Крепыш, насупившись, виновато помалкивал.

– Еще у кого-нибудь спросим, – проговорил белобрысый, косясь на Олесю.

– Да ладно, – великодушно махнул культей Серега и обратился к Пашке: – Гаврош, дашь им? У меня только туда и обратно. Или давай я дам, потом мне добавишь.

– Дам, мне не жалко, – кивнул Пашка. Он вынул из кармана пачку денег, выбрал из нее две десятки и протянул Лехе. – Не просаживай, больше не получишь, – поучительным тоном сказал Гаврош.

При виде Пашкиного богатства хлопцы обалдели. У них от изумления даже лица переменились. Пока Пашка складывал назад деньги, Олеся посмотрел на часы и ахнул:

– Побежали за билетами, на автобус опоздаем.

Я схватил Пашку за руку, и мы понеслись к кассам. Внутри нам здорово повезло – очереди за билетами не оказалось. Мы без проволочек купили билеты и помчались назад на станцию, разыскивать нужную платформу. В «пазик» мы заскочили последними. Контролер проверила у всех билеты, водитель с шипеньем захлопнул дверь, и автобус поехал.

Всю дорогу была жарища и духота несусветная. Солнце палило через окна нам в затылки так, что даже открытые люки плохо помогали. Мы поначалу устроились на заднем сиденье, но после того, как на одной из остановок с боковушек вышли люди, пересели на них. Гаврош постоянно дремал, а мы с Серегой рассматривали придорожный пейзаж. Я все рассчитывал увидеть лосей или пеликанов, о которых мне Пашка рассказывал, но они почему-то никак нам не попадались. Один раз я, правда, сумел заметить какую-то парящую рядом с дорогой хищную птицу, которую Олеся назвал лунем, а немного попозже успел рассмотреть плававших в кювете мелких уток, но это все было не то. Мне хотелось увидеть настоящих диких зверей.

До Бирюзового мы быстро докатили. Когда Олеся растолкал Гавроша, тот сперва даже не хотел нам верить, что мы уже прибыли, думал, мы подшучиваем над ним. Чтобы развеять его сомнения, я показал ему через стекло на название на крыше станции и пошел на выход.

Очутившись на воздухе, мы для начала заглянули в кирпичное здание и выяснили расписание обратных рейсов. В здании было прохладно и пусто. Видно, никто в Бирюзовом не желал никуда ехать. Видно, им и здесь хорошо было. Мы выяснили про автобус и завернули в буфет. На остатки своих денег я купил маленькую бутылку колы, а Гаврош взял пакет печенья. Когда мы рассчитывались за печенье и воду, толстая продавщица, как две капли воды походившая на ту тетку, что пыталась вытащить из автомата цыпленка, с интересом разглядывала нас. Она смотрела на меня, Пашку и Олесю с таким лицом, словно мы были первыми людьми, кого она увидала за последнюю неделю. Потом мы вышли на улицу, сели на бетонный блок и перекусили печеньем и колой.

– Видите, церковь из-за деревьев выглядывает? Нам туда, – сказал Олеся, показывая на купола.

– Главное, чтобы там вредных старух не было, – буркнул я.

– Да ладно, Никит, про ту старуху давно забыть пора. Далась она тебе.

– Не переношу, когда ко мне как к какому-нибудь насекомому относятся. Пашка, тебе такое отношение нравится?

– Какое?

– Когда на тебя с пренебрежением глядят, будто ты не такой же, как они, человек, а мелкое насекомое. Нравится?

– Нет, конечно, – Гаврош сорвал травинку и стал ее жевать. – Я потому из детдома и дунул, что мне это не нравится.

Гаврош поднялся, взял с бетона пакет с остатками печенья и пошел к теленку, который был привязан на лужайке через дорогу. Теленок сперва испуганно шарахнулся от Пашки, но потом, учуяв ароматный запах, потянулся мордой к его руке.

– Серега, – сказал я, когда Гаврош возвратился, скормив теленку все наши запасы, – объясни нам, как правильно молиться. Ты же в этом разбираешься.

– Да как я разбираюсь, так же, как вы... Ничего заумного в этом деле нет. Становишься перед иконой, смотришь на нее и разговариваешь с Богом или со святым, что на иконе нарисован, как с самым родным тебе человеком. Кого ты больше всех на свете любишь и почитаешь. Как на духу перед ними выговариваешься. Все-все можешь им рассказать, даже то, что матери бы не сказал. Не сомневайся, они поймут. Только, пацаны, нужно обязательно по совести с ними говорить, без вранья. Врать Богу – это хуже некуда. Это неуважение. Представьте: он вам изо всех сил помочь желает, а вы ему загибать начнете. Кому такое понравится? Вам бы понравилось?

– Нет, конечно, – говорю.

– Вот, – Серега сделал внушительное лицо. – Лучше тогда вовсе не молиться, чем юлить и стараться себя покрасивее выставить, мол, какой я хороший и замечательный. По-честному все надо выкладывать. И не стесняться. Примерно так же, как вы сами с собою говорите. Себя же не обманешь, и красоваться перед собою смысла нет. Вот и с Богом точно так же надо. Ты, Гаврош, когда в колодце сидел, разговаривал сам с собою?

– Еще бы, – кивнул Пашка, – я ж говорю, я в яме все-все про себя передумал.

– А если попросить чего-нибудь хочешь, – вставил я, – чтобы сбылось?

– Когда у Бога чего просишь, главное – не клянчи и не трынди.

– Сказал тоже, – оскорбился я, – я в жизни никогда ни у кого ничего не клянчил. Ты же меня знаешь. Я даже в детстве у родителей и то не попрошайничал.

– Ну и правильно, – кивнул Серега. – Просить надо искренне, от души. Без подхалимства, короче... – Серега задумался, подбирая правильные слова, – ну, вот как у меня бы или у Пашки попросил бы чего, к примеру.

– И что, он нас услышит? – поразился Пашка.

– Еще бы, – убежденно заверил Олеся. – Главное – искренне молиться и не стыдиться, а потом из вас все, что нужно, само пойдет.

– Серега, а как мы узнаем, какая икона чудодейственная? Их же там, наверное, много всяких.

– Спросим у кого-нибудь. Пойдемте...

Мы поднялись и направились по дороге в сторону церкви. Оказалось, что от станции она находится совсем недалеко. Сначала мне подумалось, что до церкви идти минимум полчаса, а потом выяснилось – шагать-то всего минут десять, не больше.

Церковь была маленькая и деревянная. Признаться, не такая, как я себе представлял. Я считал, что раз в ней ценная икона хранится, значит, она должна быть высокой, каменной и богато отделанной, а она на самом деле обычной была. Синей краской выкрашена и забор, как у деда на даче, из коротких, узких дощечек. Еще во дворе колодец стоял и яблонь вокруг много росло, прямо сад настоящий. А на срубе, на гвоздике, эмалированная кружка висела. Мы заглянули в ведро, но попить не осмелились.

– Лишь бы бабки нам не попались, Олесь, – сказал я Сереге, когда мы поднялись на крылечко. По правде сказать, я немного волновался.

– Пойдемте, – подбодрил он.

– Стой, – говорю, – надо же перед входом перекреститься. Я видел, так все делают.

Серега подумал секунду, затем согласился:

– Ладно. А ты крещеный?

– Мама говорила, что крещеный. А ты, Гаврош, крещеный?

– А я откуда знаю, – ответил тот.

– Все равно крестись, – сказал я, – ничего плохого в этом не будет.

– Крестись, Пашка, – кивнул Серега и быстро перекрестился.

– А как?

– Вот, смотри, – Серега показал ему.

Мы перекрестились и отворили дверь. Внутри было светло и народу никого, кроме одной-единственной пожилой женщины. Ни священников, ни прихожан, ни противных старух с железными скребками, только эта женщина в голубой косынке. Она стояла возле массивной иконы, которая находилась в центре, чуть слева, под резным деревянным навесом, и протирала ее тряпочкой. Когда мы вошли, она на нас мимоходом посмотрела и опять занялась своим делом. Серега с Пашкой, увидав женщину, в нерешительности остановились у порога и головами по сторонам крутить принялись. И я тоже встал. Озираемся мы, как дураки какие, и не знаем, что дальше делать. Я смотрю – женщина вроде бы и не мегера вовсе. Может, она и помогала в церкви прибирать, иконы протирала или еще что-нибудь ей священники по хозяйству поручали, но на тех вредных бабок, с которыми мы с Серегой воевали, она вовсе не была похожа. Не все же старухи ведьмы. Взять хотя бы Олесину баушку. Она совсем даже не ведьма. Если бы женщина на тех старух смахивала, я бы тут же из церкви вылетел, а так она мне с виду мирной показалась, и взгляд у нее ласковый был. Мне даже почудилось, что она улыбнулась нам, когда в нашу сторону глядела.
Немного погодя женщина закончила свои хлопоты с иконой, подошла к нам и с улыбкой поинтересовалась:

– Чего, ребята, робеете? Чего не проходите? Откуда вы? Вижу, нездешние.

– Из города, – ответил за всех нас Серега.

– Одни приехали? – удивилась она, продолжая улыбаться. Точно не мегера, обрадовался я, и голос вон у нее какой – мягкий и добрый. Она нам по ногам скребком долбить не станет.

– Одни.

– А чего заробели? Свечки вам продать? Деньги есть или в долг дать? Приедете снова – вернете.

– Не-не, у нас есть, – заторопился Олеся, окончательно осмелев. – Мы еще у вас узнать хотели, которая икона здесь помогает? На какую приезжают молиться?

– Иконы все помогают, милый, перед любой молиться можно. А чудотворной считается та, что я протирала. Казанской Божьей Матери. Пойдемте, ребятки, свечки вам дам.

Женщина зашла в маленькую будочку, что была сооружена в углу, около входа, продала нам свечки и затем сразу же куда-то скрылась. Мы остались в церкви одни.

– Олеся, – говорю я, – иди первым. Мы с Гаврошем после тебя пойдем.

– Втроем возле одной иконы тоже можно молиться, – ответил Серега, скосившись на меня.

– Не, я пока не пойду. Вы идите, а мне еще просьбу придумать нужно.

– Как хочешь...

Серега с Гаврошем отошли к иконе, а я начал мучительно соображать, чего бы мне попросить у Бога. Но как я ни напрягался, у меня ничего не выходило. Я даже начал злиться на себя за то, что за столько времени не смог ни одной путной просьбы придумать. В голову только разная детская чушь лезла, а ни одной основательной мысли не рождалось. Не стану же я, в самом деле, к Богу с пустяковыми просьбами обращаться, размышлял я. Ему же от них смешно сделается. Он, может быть, мне и не откажет, да мне самому будет совестно его о всякой ерунде просить.

Минут через пятнадцать вернулся Пашка, а затем и Серега. Серега был серьезным и сосредоточенным, а у Гавроша отчего-то глаза оживленным блеском искрились.

– Иди, Никит, – подбодрил меня Гаврош, – совсем не трудно, как Серега и объяснял.

Я поглядел на них растерянно, помялся чуточку и приблизился к иконе. Несколько минут я стоял перед ней и просто смотрел на Богоматерь и Иисуса Христа. Не спорю, я в своей жизни не слишком уж много икон повидал, но одно я в них подметил наверняка. На иконах, как эта, на тех, где нарисована Богоматерь с маленьким Христом, Иисус не выглядит обычным ребеночком. Нет, он, понятное дело, нарисован на них с маленькими ручками и маленькими ножками, и тельце у него, как и положено, тоже маленькое, и мама его у себя на руках держит, к себе прижимает, но смотрится Христос совсем как взрослый человек. Только уменьшенный. И взгляд у него взрослый, не такой, как у детей бывает. Обычных-то детей я бессчетное количество раз видел, у них взгляд другой. В сравнении с Христом у обыкновенных детей взгляд глупый и непонятливый, и на руках они редко спокойно сидят, все время вьюнами вертятся. А Христос с иконы вон как проникновенно глядит, не любой взрослый так посмотреть способен. Сразу видно, что он все-все, до последней капельки в тебе понимает. И еще он с таким чувством смотрит, будто желает от тебя услышать что-то очень важное. Нет, правильно Серега говорит – перед иконой надо молиться искренне и по совести. А иначе это не молитва получится, а болтовня настоящая.

Не знаю, сколько времени я так стоял и смотрел на Иисуса и его маму. Потом вспомнил про свечку, которая почти растаяла в моей руке, зажег ее и поставил рядом с Серегиной и Пашкиной. И тут, когда я свечку в мундштук втыкал, меня осенило. Прямо будто озарение внутри произошло. Я вдруг сообразил, чего мне больше всего хотелось бы попросить у Иисуса Христа.

Я вытер о штанину руку и оглянулся назад. Олеся с Гаврошем стояли возле свечной будки и оживленно шептались. Серега втолковывал что-то Пашке, а тот, не соглашаясь с ним, упрямо мотал башкой. Смотрелись они забавно. Один сутулый, нескладный, с растрепанными волосами, второй – маленький, смуглый, как цыганенок, в нахлобученной на затылок бейсболке. У Сереги одна штанина возле кроссовки наверх загнулась, а у Пашки футболка на худых плечах свисла и один локоть был ободранный. Наверное, со стороны я так же смешно выгляжу, а может быть, и еще смешнее. Ну и что, подумал я, великое дело.
Я снова повернулся к иконе, собрался с мыслями и зачем-то кивнул сам себе. Наверное, для собственной уверенности. Теперь я точно знал свое самое сокровенное желание. Я решил попросить Бога, чтобы он выполнил все просьбы, с которыми к нему обратились Серега и Пашка. Я же знаю, ему нетрудно. Будь я Богом, а окажись Христос на моем месте, я бы такую его просьбу, не задумываясь, исполнил бы. Вот какое у меня было самое заветное желание. А все другие по сравнению с ним были просто ерундовыми.

  • Тобол №1 (16), 2008  


 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн