По литературным волнам

По литературным волнам

Народное голосование

Золотой клик - первая в истории Курганской области премия за заслуги в сфере Интернет.

Найти

Фантомная боль (рассказ)
Захаров Алексей



Старик долго смотрел в окно, после перевел глаза на старомодное пожелтевшее радио, из которого доносился слегка дребезжащий голос диктора, несколько минут внимательно прислушивался к тому, о чем тот говорил и опять взглянул на улицу.

За окном его тесной однокомнатной квартиры, находившейся на первом этаже серой кирпичной хрущевки, было солнечно. Заканчивался сентябрь, но день выдался очень спокойный и теплый, почти летний. Время уже перевалило за полдень, солнце забралось высоко и светило где-то там, в малооблачном небе над горбатой крышей пятиэтажки, бросая в комнату сквозь пыльное стекло косые лучи. Они ложились на противоположную стену и край не застеленного старого обеденного стола, приставленного к ней, ярко освещая на его коричневой поверхности причудливый рисунок, образованный расчертившими помутневший лак трещинками. На середине крышки стола черным бугристым ландшафтом, напоминая своей вытянутой формой горный хребет на карте, темнело большое выжженное пятно. Старик кашлянул и подслеповато прищурился, стараясь лучше рассмотреть застарелый очаг несостоявшегося пожара.

Изумительные тела путан Тюмени для вашего ублажения. | Ищите профессиональных трансов Москвы - здесь вы найдете самых опытных.


«Когда же это случилось? — подумал он, напрягая ставшую изменчивой память. — Кажется, лет тринадцать-четырнадцать назад? Да, наверно все-таки в девяносто первом году, — согласился он сам с собою. — Моя Антонина еще живая была. Это она в тот раз оставила на столе не выключенным из розетки утюг, пошла зачем-то к соседке и на лестничной площадке разболталась с нею.

Хорошо еще, что их пустой бабий треп затянулся ненадолго. Лакированное покрытие не успело заняться огнем, а лишь вспучилось и сделалось по цвету угольным, да еще дыма в тот раз нагнало — не продохнуть. Потом Антонина раскрыла все форточки настежь и, сетуя на себя, хлопала руками по бедрам. Хоть она и проветрила затем квартиру, все равно горьковатый запах горелого лака въелся в вещи и стены комнаты на несколько дней».

«Да точно в девяносто первом году, — сказал про себя старик, в задумчивости проведя сухой, изломанной артритом ладонью по небритой щеке». Через год Антонину схоронили, и он остался один. «Все верно», — кивнул он головой сам себе, рассматривая давно не крашенные, облупившиеся половицы посреди комнаты. Еще в тот год, когда появилось это пятно, перестала существовать держава, за которую он так отчаянно бился в середине века.

Старик в очередной раз посмотрел на прожженную столешницу. На следующий день Антонина застелила стол новой скатертью. Теперь этой скатерти давно нет. Он даже и не помнил, куда она подевалась. Может дочь забрала?

В этом месте воспоминаний его мысли споткнулись, потому, как о дочери старику думать не хотелось. Зловредная и себялюбивая бабенка. Шестой десяток давно идет, а жизнь её так ничему и не научила. В кого она такая? Антонина ведь совсем другою была. Добрая и заботливая. Тоня всегда жила только для него и дочери. Нужно было еще и сына им с матерью родить, да Антонина и одного-то ребеночка едва в себе сохранила. Вся испростывшая, она долго болела в голодное послевоенное время, и, наконец, через шесть лет замужества, после двух выкидышей, ее ослабленный организм пусть и с большим трудом, все ж сумел совладать с долгожданной беременностью и выносить дитя. Сколько радости было. Тоня светилась вся, лучилась материнским счастьем. Дочка родилась хиленькой, крохотной — аккурат вместо люльки в шапку клади, — и вся накопленная многие годы не выпростанная материнская любовь Антонины сошлась только на ней. А он и ничего, и не обижался, не бухтел, обделенный жениным вниманием, видел во вновь оживших Тониных глазах искорки счастья и понимал: ребенок для женщины — самое наиглавнейшее.

«Кто знает, может, если бы в семье еще одно дите было, дочь выросла бы другой? — печально подумал старик, машинально поглаживая рукой затертую обивку продавленного дивана».

Внезапно он почувствовал, как у него сильно заболело левое колено, ногу заломило и стало нудно тянуть сухожилия и мышцы. Нарастая, боль быстро поднялась вверх по бедру. Вначале старик хотел поправить ногу и уже переминаясь, собрался было устроиться поудобней, выбрав иное положение, но в следующее мгновение после этой бестолковой мысли, так скоро и глупо пришедшей ему на ум, он горько усмехнулся и взглянул на жалкий бледный огрызок, оставшийся от его левой ноги. От нижней конечности уцелела лишь половина бедра. Белая дряблая кожа с синими прожилками тонких сосудов конусообразно сходилась под костью в уродливый морщинистый узел. Временами узел надоедливо чесался. В таких случаях старик снимал с культи чехол, сшитый из мягкой фланелевой ткани, и долго скреб шрам фиолетовыми ногтями. Но иногда, как сегодня, его терзали изнуряющие фантомные боли. Тогда колено настырно ломило, и судорога протягивала свои холодные щупальца к давно несуществующей ступне.

Обычно фантомные боли приходили перед дождем и назревающей непогодой, и он начинал чувствовать ампутированную несколько десятилетий назад конечность, словно она до сих пор являлась частью его тела, а не была в сорок третьем году отпилена не по возрасту угрюмым молодым хирургом, с воспаленными от усталости глазами, и не сгорела в топке военного госпиталя. В эти дни культя коченела и становилась ледяной, кровь застывала в жилах, почти прекращая свой беспрестанный животворящий бег. Как бы он ни силился кутать обрубок в теплый простеженный чехол, ничего не помогало. Боль то появлялась, то становилась почти незаметной, но культя все равно продолжала отчаянно мерзнуть. Теперь же солнечная погода стояла за окном уже несколько дней, город посетило скоротечное бабье лето, однако, несмотря на это обстоятельство, злая боль все одно вернулась к нему.

Старик измученно прикрыл веки, стараясь отвлечься от изводящих тело приступов. «Осень», — подумал он, — «потому и грызет».

Старик снова открыл глаза и посмотрел на убогий остаток ноги, потом дотянулся рукою до спинки стула, стоявшего рядом с диваном, и снял с нее старые рабочие брюки, у которых левая штанина была обрезана под размер обрубка и наглухо застрочена на машинке. На деревянном сиденье стула остался лежать чехол для культи. Старик взял и его, надел на бедро, старательно обвязал пришитыми к чехлу матерчатыми тесемками и затянул узел петлей. Затем он некоторое время возился с брюками.

Прежде, когда был моложе, он легко справлялся с этой процедурой. Продевал правую ногу в штанину, вставал на ступню и, сохраняя равновесие, застегивал пуговицы на поясе. Теперь же у него не хватало сил. Нога дрожала и предательски подгибалась от слабости, а голову до дурноты кружило от напряжения, поэтому он приноровился одеваться, сидя на диване — просовывал ногу в штанину и, неуклюже переваливаясь с боку на бок, точно неловкий тюлень на скользком льду, с трудом натягивал на себя брюки. Как-то несколько недель назад, елозя подобным образом по дивану, он не удержался и свалился с покатого сиденья на пол. Серьезная промашка вышла. Хорошо еще, что ничего себе в тот раз не переломал...

Старик, наконец, совладал с последней пуговицей на брюках и облегченно передохнул. В груди давило и противно мутило. Отдышавшись, он наклонился, поднял костыли, что лежали на полу вдоль дивана и, опираясь на них одной рукою, а другой о мягкую боковину, стал. Со стуком передвигая костыли, он добрался до малюсенькой кухоньки, тяжело опустился на табурет — втиснувшись между газовой плитой и столом, — привалил «алюминиевые ноги» к другому табурету и оперся локтем о деревянный подоконник. Затем он вынул из кармана штанов полупустую красно-черную пачку «Примы» и поискал вокруг глазами. Короткий деревянный мундштук с обгорелым кончиком нашелся неподалеку, на противоположном краю стола, рядом с засаленной банкой из-под индийского кофе. Последние пару лет эта банка служила ему вместо пепельницы, а когда-то, теперь уже очень давно, Антонина складывала в нее разнокалиберные пуговицы.

«Антонина, Тоня...» — одновременно с теплотой и сжавшей стальными тисками сердце тоскою подумал старик.

Он порылся пальцами в пачке, выудил из нее измятую сигарету и аккуратно переломил её пополам. Одну половинку он убрал обратно в картонку, а второй обломыш вставил в мундштук.

Спрятав пачку в карман, старик прикурил. После первой неглубокой затяжки, он выдохнул едва приметную струйку дыма и на время забыл о куреве. Он сидел, разглядывал редких прохожих за окном, мелькавших за жидким кустом сирени, и старался отвлечься от тревожащих душу воспоминаний. 

Вскоре из-за куста появилась кошка. Воровато озираясь по сторонам, она крадучись начала пробираться через увядающую траву. Старик понаблюдал за кошкой, потом вспомнил о сигарете и обнаружил, что она уже успела погаснуть. Он снова прикурил, а, затянувшись крепким дымом, надолго, с надсадой закашлялся. С трудом справившись с приступом кашля, старик, примял огонек указательным пальцем и положил мундштук на стол, рядом с кофейной банкой.

Отдышавшись, он еще посидел неподвижно минут десять, равнодушно разглядывая улицу, и после зажег на плите газ под эмалированным чайником. Когда крышка принялась мелко побрякивать под напором вырывающегося пара, старик взял с подоконника металлический заварник и заглянул в него. В заварнике еще оставалось немного вчерашнего чая. Старик выключил конфорку, наполнил фарфоровую чашку с выщербленным краем кипятком, добавил заварки и, бросив кусок сахара, принялся медленно помешивать ложечкой.

Боль опять сжала его левую ногу и мышцы закоченели. Колено сильно заломило. Старик сморщился и замер. Он подождал, когда стихнет и, стараясь не обжечься, с шумом отхлебнул из чашки едва подслащенный чай. Так сильно нога у него давно не болела. Он даже и не помнил, когда такие изматывающие боли случались у него в последний раз. Наверное, в госпитале, перед третьей операцией. Или перед первой? Старик задумчиво погладил узловатыми пальцами замытую голубенькую клеенку на столе и задержал на ней стылый взгляд. Можно конечно было принять таблетку, попробовав усмирить боль, но он не надеялся на лекарство, знал, вряд ли поможет, ведь он проверял уже, и не один раз.

Так он просидел еще какое-то время, не замечая ничего вокруг. Вдруг вспомнил про налитый, уже остывший чай и неспешными глотками допил его. Потом он сунул в карман брюк мундштук вместе с не вынутым из него крошащимся окурком, положил туда же коробок со спичками, тяжко поднялся и, опираясь на костыли, проковылял в сумрачную прихожую. Там он снял с крючка старый, потерявший форму пиджак — к лацкану которого был приколот прямоугольник наградных колодок, а рукава на локтях лоснились грязными пятнами, — накинул его поверх клетчатой байковой рубахи, обул ногу в войлочную чуню на резиновой подошве, отпер дверь и ступил на лестничную площадку. 

Улица встретила его ослепительным солнечным светом. Он невольно остановился и, прикрыв глаза, замер. Бетонная плита под ногой ушла в сторону, качнулась, и голову обнесло туманом.

Старик дождался, когда болезненный приступ пройдет и, осторожно переставляя костыли, начал медленно спускаться с высокого крыльца.

Он не часто выходил на улицу. Последний год это стало происходить все реже и реже. И если даже он покидал квартиру, с желанием посидеть на одинокой скамейке среди деревьев неподалеку от подъезда, то старался совершать это в дни, которые не совпадали с посещениями работника социальной службы. Сегодня к старику как раз должны были придти, но он все равно решил покинуть свое сиротливое жилище. День выдался очень погожий, безветренный и веселый, несмотря на уже обозначившийся уход тепла. Старик понимал мимолетность солнечных дней, также как хорошо понимал, что возможно ласковые сентябрьские дни могут стать последними теплыми днями в его жизни, ведь до весны еще нужно было дожить, пересилить зиму. Вот по этой причине он и решил погреться на солнышке, да еще надеялся отвлечься от приставшей липким репьем, никак не дававшей покоя, нудной боли. 

Спустившись по сбитым ступеням, старик присел на край бетонного блока — давно вывернутого из земли рабочими и так и брошенного на краю газона, — прислонил к нему «ходули» и, сощурившись, посмотрел слезящимися глазами в просвет между соседними зданиями.

«А может, так сильно болело сразу же после ранения?» — опять вернулся он думами к тому, что не отпускало. — «Нет, сейчас наверняка болит тише, иначе бы я не выдержал», — возразил он сам себе. — «В сорок третьем я был молодой и здоровый, с неудержимой тягой жить, потому и уцелел».

Старик сунул руку в карман и вынул мундштук. Поправив пальцами обломыш сигареты, он поджег его, кашлянул в ладонь, склонил коротко остриженную седую голову и принялся рассматривать грязный асфальт перед бетонным блоком.

«В точно такой же теплый день сорок третьего года я был молод», — эхом повторилась в его мозгу последняя мысль. — «Только тогда было лето, а не осень...»

...В сорок третьем году старик был двадцатилетним сержантом Медведевым. В один из ясных августовских дней пуля из немецкого MG-42 безнадежно разворотила ему ногу под левым коленом. Он и старшина Касымов — узбек по национальности, — пробирались по разбитым улицам пригорода Харькова, возвращаясь из разведки и неожиданно попали под обстрел неприятельского секрета, который засел в цокольном этаже почти разрушенного артиллерийскими снарядами дома.

Пулемет ударил где-то слева, совсем близко, длинной раскатистой очередью. Среди образовавшегося продолжительного затишья его рявканье показалось им нереальным и совсем чуждым. Пулемет зло выплюнул в них стаю остервенелых пуль, которые, посшибав по пути высокие стебли мальвы, разнесли в пыль соседний кирпичный угол. Удивительно, но первые выстрелы не причинили ему и Касымову никакого вреда. Немецкий стрелок видно не отличался особой меткостью. Разом пригнувшись, они втянули головы в плечи и метнулись к пустому оконному проему ближайшего здания. Вслед за первой очередью сразу же грохнула вторая. Вот после неё в каждого из них и угодило по пуле. Одна тут же убила старшину — вошла сзади, в наголо обритый загорелый затылок узбека, снеся Касымову верхнюю часть лица, — а другая досталась ему.

На последней секунде сознания он успел ввалиться в полупустое помещение и тут же потерялся в беспамятной мгле. Когда через неопределенное время он пришел в себя, то первое что увидел — своего мертвого друга, Ибрата. Труп повис поперек низкого оконного проема, обращенный лицом вверх. Поднимающееся летнее солнце ярко освещало убитого. Его лучи без стеснения скользили по линялой гимнастерке, играли на эмали неестественно оголенных зубов, гранях серебряной солдатской медали, и, проникая внутрь здания, освещали треть большой комнаты, в которую он запрыгнул. Солнце совершенно обыденно и отстраненно воспринимало факт смерти человека. Происходившее на земле никак не волновало его. Оно с одинаковой силой и щедростью светило и для немецкого пулеметчика и для мертвого старшины. 

Касымов не успел добежать до спасительного укрытия всего шаг. Одна половина тела находилась внутри, другая снаружи. Руки Ибрата безвольно свисали к полу, пальцы касались осколков ломаного красного кирпича и мелких стекол. На пыльных досках, под головой старшины образовалась желеобразная кроваво-грязная масса. От лица постоянно улыбающегося тридцатилетнего узбека сохранились лишь приоткрытые губы и подбородок...

Медведев отвел от убитого товарища взгляд и посмотрел на свою изуродованную ногу. Пуля прошла навылет, но он догадался, что кость все же задета. Штанина напиталась кровью и сделалась черной. Под сапогом образовалась небольшая лужица. «Видимо в сапоге тоже кровь», — расплывчато думал он.

Несмотря на тяжесть ранения, ему все же здорово повезло. Чудо, но ни один крупный кровеносный сосуд не был поврежден выстрелом, лишь только поэтому он не истек кровью пока лежал без сознания и не умер. 
Он с трудом подполз к простенку, приподнявшись на слабых руках, сел на пол и прислонился к прохладной кирпичной кладке. Потом снял ремень, обвил им бедро и, кусая кислый от пота безент зубами, что есть силы затянул пряжку. Пока возился с ремнем сильно устал. Закончив, он закрыл глаза и просидел, не двигаясь, около получаса. Мысли блуждали в его мозгу неясными размытыми образами. Путались, приобретая странные формы, а порою вовсе пропадали. Иногда он почти выпадал из действительности, каждый раз готовый провалиться в сумрачное полузабытье, но в последний миг усилием воли заставлял себя разомкнуть веки и сосредоточить взгляд на одном из предметов, находившихся в комнате.

Здание, в которое он попал, когда-то было административным. Какой-то архив или канцелярия. Об этом свидетельствовали немногочисленные вещи, сохранившиеся от прежнего интерьера. У дальней стены громоздились два пустых книжных шкафа с распахнутыми покосившимися дверцами — удивительно, но в одном шкафу все стекла оказались целыми, — рядом на полу в беспорядке валялись многочисленные листы бумаги, обрывки газет и несколько книг с замятыми страницами. На середине комнаты валялся сломанный стул и прямоугольная деревянная рама толи от зеркала, толи от большого номенклатурного портрета. 

Он еще раз обвел глазами помещение, но ничего кроме осыпавшейся штукатурки и колотого кирпича больше не обнаружил. Очень хотелось пить. В пересохшем горле пылало. Он поднял с пола снятую с ремня фляжку, отвинтил крышечку и, не в силах остановиться, сделал несколько жадных глотков.

«Сколько сейчас времени? Как долго я пролежал без сознания?» — гадал он. Он помнил, что они с Касымовым возвращались к своим в десять утра. Часов у него не имелось, но, судя по характеру солнечного света на улице, теперь уже стоял полдень. 

Он посмотрел на мертвого старшину. Он знал, что у того в галифе лежат дореволюционные «Павел Буре» с отломленной верхней крышкой, у которых конец стальной цепочки был намертво пришит к ткани штанов. Хозяйственный узбек очень дорожил часами и боялся их потерять. Но даже мысли о том, чтобы попытаться вынуть часы из кармана мертвого старшины у него не возникало. Если немец заметит движение в здании, может закидать гранатами или применить огнемет. «Сожжет как мышь в ведре с мусором», — мелькнуло у него в уме. О приблизительном течении времени можно ведь судить и по смене дня, рассудил он, а рисковать и тратить последние силы ради старых часов ему не хотелось. К тому же до наступления темноты пытаться выбраться наружу не было никакого смысла. «Нужно отлежаться, набраться сил, а там поглядим. Ползти в светлое время опасно». Он снова поднес фляжку к губам, глотнул, после завинтил крышечку и, поболтав флягу, определил примерное количество оставшейся воды: «Надо экономить, питья осталось совсем малость». 
Он попытался осмотреть раненную ногу и пошевелить пальцами, но тут же отверг эту идею. Каждое прикосновение к ноге доставляло нестерпимую боль. Сильное кровотечение прекратилось, и это было главным, а в остальном он все равно себе сейчас ничем помочь не мог. 

Он осторожно наклонился вперед, дотянулся до приклада ППШ и придвинул автомат к себе.

Августовская полуденная жара достигла пика силы. Солнце пылало точно в июле. В оконных проемах по синему небу лениво плыли разморенные жарой грузные облака. Порою теплый ветерок легкими порывами врывался в разоренное помещение, донося до него запахи зрелого украинского лета смешанные с гарью близкого пожарища. Сидя у стены, он то следил за движением облаков, то пытался фиксировать в памяти размер и положение солнечного пятна на коричневых досках пола, а временами из-за потери сил и под действием резких приступов боли забывался, отступал от реальности на несколько шагов, проваливаясь в бездонную темень. Спустя минуту он вновь возвращался в сознание. Левую ногу нестерпимо ломило до самой поясницы, все мышцы драло огнем. Время от времени беснующаяся боль с силой выстреливала в разные части тела. В такие мгновения он до скрежета сжимал зубы и глухо постанывал. Затем боль ненадолго, будто устав терзать его, успокаивалась, и он переводил дух, отвалясь спиной на стену.

Часы тянулись изматывающе медленно. Снаружи ничего не происходило. Иногда где-то вдали слышались одиночные выстрелы. Они звучали смазанными, потерявшими из-за дальности расстояния силу звука, какими-то ненастоящими, совсем не страшными. После все замолкало, и он опять различал голоса насекомых беззаботно стрекочущих под выбитым окном.

К концу дня вода в алюминиевой фляжке закончилась. Он аккуратно, стараясь не уронить ни капли, вылил последние остатки в рот и, не глотая, подержал до тех пор, пока вода не превратилась в клейкую массу. Он помнил, что у них с Ибратом на двоих была всего одна фляга, а значит, теперь он остался без питья. «Может быть дотерплю», — подумал он со слабой надеждой. Но не дотерпел. У него поднялась температура. Начался жар. А до наступления темноты оставалось еще часа три.

Мучаясь жаждой, он держался сколько мог. Потом стиснул левой рукой ППШ и на правом боку, пересиливая боль, выполз из комнаты через высокие двустворчатые двери. Осмотрелся в длинном полутемном коридоре и, выбрав наугад направление, пополз, в надежде отыскать воду. Уже в соседней комнате он к своей радости обнаружил две тонкие трубы. Они выходили из подвала, затем тянулись вдоль пола и через несколько метров исчезали в кладке простенка. Опять выбравшись из комнаты в коридор, он стал разыскивать вход в следующее помещение.

Через несколько метров, в полусумраке прохода он различил пустой проем с сорванной дверью и тут, в этот момент, вдруг услышал отчетливый стук печатной машинки. Стук был сбивчивый, неумелый, с различными интервалами между неуверенными тычками. Иной раз удары клавиш следовали торопливой сухой дробью, иногда прерывались на несколько секунд, а иногда человек, работавший на машинке, видимо, отыскав, нужную букву совершал одиночное нажатие и вновь наступала длительная пауза.

Он положил палец на спусковой крючок и, внутренне сжавшись, стараясь не шуметь, начал красться к комнате, из которой доносился настороживший его звук. Добравшись до дверного проема, он осторожно высунул голову и заглянул внутрь.

Помещение оказалось меньше того, где он просидел целый день. В комнате было два больших окна с вынесенными стеклами. В двух метрах от правой стены располагался массивный письменный стол, затянутый темно-синим сукном. Другой, точно такой же, был опрокинут набок посреди комнаты. Возле левой стены горой лежали поломанные стулья. Рядом с опрокинутым столом на голых досках пола, вполоборота к дверному проему, на коленях сидела девушка, и увлечено стучала двумя пальцами по клавишам печатной машинки. На девушке было светлое летнее платье с круглым отложным воротником, и демисезонные мужские полуботинки на босу ногу.

Продолжая быть незаметным для девушки, он еще раз цепко охватил глазами комнату и перевел взгляд на машинку, высокую и массивную, с круглыми клавишами-кнопками и с чудным не нашим названием — «Ундервуд». Лист в каретке отсутствовал, девушка просто забавлялась, набирая на каучуковом валике воображаемый текст. Рядом с машинкой валялись расколотая стеклянная чернильница-непроливашка и пустая картонная папка для бумаг.

Он опустил ППШ и негромко, но строго потребовал:

— Перестань стучать.

От неожиданности плечи у девушки вздрогнули. Кисти застыли над клавишами машинки. Она резко повернула голову на его голос, и он увидел, как отчетливо на лице девушки отразился непреодолимый, охвативший все ее существо, ужас. В эту секунду он вдруг почувствовал себя виноватым за то, что явился причиной этого нечеловеческого страха и, силясь загладить свою невольную вину, он растянул губы в усталой, искаженной болью улыбке:

— Не стучи, пожалуйста, с улицы услышат, — как можно мягче, добавил он.

Взгляд девушки скользнул с ППШ на гимнастерку, перешел на пилотку, и только после этого её лицо постепенно ожило. Он переложил оружие в левую руку и, опираясь на правый локоть, с трудом волоча искалеченную ногу, вполз в комнату. Привалившись спиной к стене, которая отделяла комнату от коридора, он спросил: 

— Ты здесь одна?

— Одна, — чуть слышно ответила девушка, все еще продолжая с пугливой настороженностью вглядываться в его фигуру.

— А как очутилась в здании? — он пристроил раненую ногу ловчее и внимательно рассмотрел свою собеседницу.

На вид ей было лет шестнадцать-семнадцать. Невысокого роста, худенькая — аж светится вся насквозь, — прямые русые волосы были заплетены сзади в короткую тугую косу, тонкая шея смешно выглядывала из круглого воротника платья. Слегка вытянутое лицо с тонкими чертами, глаза темные, кажется карие, аккуратненький прямой нос и плотно сжатый упрямый рот — нижняя губа была чуть полнее верхней. Он молча изучал ее, а девушка, развернувшись к нему, продолжала сидеть на полу, сложив на коленях руки.

— Спряталась, — сдержанно, как-то по-детски ответила она. Она заметила его рану, и теперь все ее внимание было приковано к окровавленной штанине. — Вы ранены?

— Да, попали в ногу.

— Вам, наверное, очень больно? — она с искренним участием в лице посмотрела на него.

— Терпимо, если сидеть неподвижно и не шевелиться.

— А вы здесь с кем? — в свою очередь поинтересовалась она. — Разве вы здесь один?

— Один. Моего товарища утром убили. Слыхала утром пулеметные выстрелы?

— Слышала, но побоялась выглядывать из окна. Я почти до самого обеда просидела вон в том углу, — призналась девушка, указав за стол с синим сукном.

— Ну и правильно сделала, что просидела. Только стучать на машинке зря принялась, немец все еще может быть где-нибудь рядом. Тебя звать-то как?

— Таня, — ответила девушка и тут же поспешно поправилась, — Татьяна.

Он едва заметно улыбнулся и снова спросил ее:

— А где родные-то твои, Татьяна? Почему одна? Почему не с домашними?

Мышцы у девушки затекли, прежде чем ответить на его вопрос она поерзала на месте, перенося тяжесть тела с одной ноги на другую.

— Я с бабушкой жила, а месяц назад она умерла от почечной болезни, — сказала Таня, — а больше в городе у меня близких нет. Мы с бабушкой вдвоем жили.

Девушка привстала, высвободила из-под себя уставшие ноги и, опершись на руку, села на пол. Подогнув колени, она другой рукой тщательно расправила подол платья.

— Ты давно здесь прячешься? — поинтересовался он.

Его сильно знобило, он почувствовал, как на него в очередной раз взялась наваливаться слабость, перед глазами поплыло. Изо всех сил он старался не потерять непрочную нить, связывающую его с действительностью.

— С самого утра.  

— А на машинке зачем печатать надумала?

— Чтобы отвлечься, — виновато улыбнулась Таня. — Мне надоело все время сидеть в углу. К тому же одной страшно, а тут в комнате нашлась старая машинка. Я сперва просто опускала пальцы на клавиши, не ударяя по ним, а после увлеклась и не заметила, как стала по-настоящему печатать. А потом вдруг вы появились...

— Что же ты такое печатала, что так сильно увлеклась, — он прикрыл на пару мгновений глаза, позволив себе чуть расслабиться. Он не услышал ответа, поэтому снова приоткрыл веки и посмотрел на девушку. Таня сидела, потупившись, и молчала.

— Секрет? — попробовал пошутить он. — Наверно, какому-нибудь молодому человеку письмо писала.

— Нет, маме, — едва различимо отозвалась девушка.

— Кому? — переспросил он, с напряжением вслушиваясь в ее голос.

— Я маме письмо писала, — опустив лицо, все также тихо проговорила Таня.

— Маме? — повторил за ней он. — Ты же говорила, что вы вдвоем с бабушкой жили.

— В самом начале войны мама пыталась добраться до нас из Ровно. Мы с нею в Ровно жили. А в Харьков я на каникулы к бабушке приехала. Но их поезд не пришел и больше мы..., то есть я о ней ничего не знаю. 
— О чем же ты писала маме?

Странное дело, он понимал, что был старше этой девочки всего на три, ну может четыре года и, тем не менее, он сейчас ощущал себя в разговоре с ней очень взрослым и многоопытным человеком, из другого, более старшего поколения. Она обращалась к нему на «вы», а он, будто так и положено, называл ее на «ты». Внутренне он причислял себя в эту минуту к тому поколению людей, к которому относился старшина Касымов и большинство других тридцати-сорокалетних солдат его роты, оставивших в родной стороне дома, хозяйство, жен и детей. Два года фронтов, военная форма и ППШ с ободранным прикладом заставляли его ощущать себя рядом с этой девочкой совершенно взрослым человеком. Сейчас в этой комнате он был главным, он отвечал за все. Два года они вместе с Ибратом Касымовым воевали ради вот таких вот девочек. Два года он воевал ради двух своих сестер-подростков, которые остались в маленьком городке за Уралом. Да, целых два года...

— Обо всем, — просто ответила Таня и на этот раз смело и открыто взглянула ему в лицо. — Я разговаривала с ней, рассказывала, что с нами произошло за последнее время, написала, что нашей бабушки больше нет, что я осталась одна. Сообщила, как я по ней сильно-сильно скучаю и очень ее жду.

Девушка опять опустила лицо, пытаясь спрятать глаза, и ему показалось, что он заметил в них блеснувшие, едва сдерживаемые слезы. Он промолчал. Успокаивать и произносить пустые слова ему не хотелось. Ни к чему. Эта хрупкая девочка все понимала не хуже его.

Таня быстро и мужественно справилась с эмоциями, взглянула на его раненную ногу и предложила:

— Давайте я вам чем-нибудь помогу. Я умею перевязывать.

— Нет, не нужно, — он торопливо замотал головой. Казалось, даже одна мысль о том, чтобы потревожить рану вызывала в ноге стремительное ожесточение боли. — Кровотечение прекратилось, а больше пока ничего не сделать. Скажи-ка лучше, здесь вода где-нибудь поблизости есть? Мне пить сильно хочется.

— Да, есть, — ответила Таня. — Через комнату отсюда находится огромный чугунный титан, в нем сохранилось несколько ведер воды. Я пила из него утром. Правда вода пахнет железом, но для питья пригодна. 
Он облегченно вздохнул, провел по губам шершавым языком и от этого ощутил еще большую жажду.

Девушка оперлась на руки, собираясь встать:

— Я принесу воды. Тут рядышком.

— Нет, подожди, — он приподнял руку, принудив ее задержаться. — Через минуту сходишь. Скажи лучше, тебе мама снится?

Девушка послушно опустилась на пол, снова старательно расправила подол платья на ногах и негромко ответила:

— Раньше, когда война только началась, часто снилась, а теперь стала реже. Видимо, я привыкла.

— Ты с ней разговариваешь во сне?

— Разговариваю, — кивнула Таня и доверчиво улыбнулась.

Он отвел взгляд и промолчал. У него сжалось в груди и тревожно защемило. Ему то-же захотелось поделиться с этой девочкой, что и он во сне видит мать, что он с нею всегда разговаривает, расспрашивает про дом, про отца и сестер, про друзей. Но он не знал, как это сделать. С чего начать. Он совершенно разучился. Он утратил естественную способность доверять самое сокровенное другому человеку. В суровых военных буднях, в скупой на эмоции повседневной мужской атмосфере, он совершенно отвык от таких простых человеческих чувств. И сейчас возникшие в его душе понятные каждому человеку переживания, обрушившиеся на него захлестывающим бурным потоком, показались ему чем-то давно забытым, почти неестественным, навсегда оставленным в той, мирной, довоенной жизни. В той жизни, в которой он еще был совсем зеленым и неопытным, был беззаботным неунывающим пацаном. В той жизни он еще многого не знал и не видел. До этой минуты он полагал, что ему уже больше никогда не стать прежним, что все отмерло и загрубело, и поэтому родившееся в нем чувство, позволившее ему вновь ощутить себя обычным человеком, не солдатом, одновременно вызвало в нем и смятение и радость. С одной стороны он почему-то стеснялся того, что происходило с ним. Что подумает о нем эта девчонка, ведь он для нее взрослый? Война приучила его быть сдержанным. Почти равнодушным. Каждый день смерть проходила рядом с ним, и он видел, как она опрокидывала и забирала с собой тех, с кем он еще утром разговаривал, курил и обменивался шутками. Вот и сегодня днем, когда он очнувшись смотрел на убитого Ибрата, он почти не испытывал никаких особенных шевелений в душе. Глядя на разбитое пулей лицо друга, он лишь думал об оставшейся во фляжке воде и карманных часах. И ни о чем больше. Смерть человека сделалась для него будничным делом. Но с другой стороны ему все же неудержимо хотелось поделиться своею душевной тоской с Таней. Ведь этой жгучей, томящей тоски накопилось в его сердце за два последних бесконечно долгих года так много, что больше не было сил удерживать ее внутри себя. Все это время он старался не замечать ее, а если и замечал, загонял все дальше и дальше, вглубь. Так ему было легче выживать здесь на войне, день за днем. 
Он неуверенно глянул на девчушку пришибленными глазами. Он искал в её лице помощи. Кажется, вот-вот и признается, расскажет ей обо всем. Но в последнюю секунду все же не смог.

Война сломала в его душе что-то очень важное, живое, необходимое. Он неожиданно ясно осознал перемены, произошедшие с ним, и от этого понимания у него внутри стало пусто и ледяно.

Он опустил глаза и глухо сказал, стараясь сохранять интонацию голоса ровной:

— Так ты говоришь, что вода где-то поблизости и ты сможешь ее принести?

— Да, совсем рядом, — с готовностью ответила Таня и легко вскочила на ноги.

«Вроде бы ничего не заметила», — с надеждой подумал он.

— Я быстренько. — Сказала она, засветившись лицом оттого, что может оказаться хоть чем-то полезной, и протянула руку, чтобы взять фляжку.

Он подал ей её. Девушка несколько секунд стояла молча, не решаясь сказать, но по-том все же спросила:

— А вас как зовут?

Она стояла к окну спиной, окруженная мерцающим золотым ореолом, сотканным из проникавших через открытый проем лучей закатного солнца. Тоненькая и беззащитная. Отдельные выбившиеся из косы волоски отчетливо выделялись на ярком сияющем фоне окна причудливым воздушным кружевом. Маленькие ушные раковины насквозь просвечивали нежным розовым светом. Он чуть заметно улыбнулся и уже собирался ответить на вопрос, как вдруг заметил, что в оконном проеме, слева от головы девушки, что-то мелькнуло. Точно серая птица впорхнул с улицы в комнату.

В следующую секунду его приученный за месяцы боев мозг машинально распознал во влетевшем в помещение предмете немецкую гранату с длинной деревянной рукоятью. Снаряд упал позади девушки, со стуком ударился об угол опрокинутого стола и завалился за него.

Он не успел ничего сделать, лишь в отчаянии выбросил вперед кисть с растопыренными пальцами и, собираясь закричать, разъял пересохший рот. В то же мгновение тишина натужно лопнула и грохнул взрыв. В его памяти на всю жизнь отпечатался этот момент: ослепительная вспышка и лицо совсем молоденькой девушки, немного удивленное и недоумевающее...

...Его сильно оглушило взрывной волной, однако осколками не задело. В тот день смерть не могла до него добраться. Массивная крышка опрокинутого письменного стола спасла его, защитив от огненного металла. Он пришел в себя через какое-то время и еще минуты две бессмысленно водил по стенам и потолку пьяным взглядом. Стены вокруг него двигались, пол раскачивался и плескался волною. Он не мог толком ничего сообразить. Голова раскалывалась — тупая боль орудовала внутри железным молотом. Когда дым рассеялся, а пыль улеглась, гудящая тишина повисла в упругом воздухе застывшим колокольным стоном. Или, может быть, это гудело у него в ушах? Он не понимал. Потом он увидел распластанную девушку на окровавленных досках грязного пола и окружающий мир с его ежесекундной опасностью перестал существовать. 
Таня лежала рядом с пишущей машинкой и вздрагивала в судорожных конвульсиях. С одной ноги у нее слетел полуботинок, платье задралось. Он забыл про раненную ногу и, преодолевая тошноту, противно распиравшую грудь, подполз к девушке. Всюду валялись деревянные щепки, сколотые со стола осколками разорвавшейся гранаты, и крошево штукатурки.

Несколько кусочков дерева, лежали на Тане. Он аккуратно собрал их, отбросил в сторону и поправил подол платья, сбившегося на оцарапанных ногах.

Таня умирала около часа. Из-за того, что она стояла рядом со столом в полный рост, осколки безжалостно посекли ее выше пояса. Один попал по касательной в шею, оставив хоть и глубокую, но безопасную царапину, еще несколько крупных, раскаленных кусков металла разорвали платье между лопаток и глубоко засели в худеньком девичьем теле.

Он осмотрел девушку. Торопясь и путаясь в рукавах, не замечая собственной одуряющей боли, стащил гимнастерку, свернул ее и подложил под истерзанную Танину спину, надеясь таким образом задержать выход крови. Затем взял ее голову в ладони и склонился у неё над лицом. Таня почти все время находилась в сознании. Её дыхание сделалось прерывистым и частым.

Губы сморщились, обметались белесым налетом, под глазами залегли восковые тени. Её взгляд блуждал по нему, полный неуверенности, тревоги и невыносимых физических страданий.

Девушка не отпускала его лица и прикрывала веки лишь тогда, когда мучавшая ее боль вконец изнуряла, высасывала последние силы. В один из моментов она беспокойно пошарила рядом с собой, пытаясь нащупать его руку, не нашла и в исступлении принялась комкать ткань платья. Тогда он высвободил левую руку, взял Таню за кисть и, продолжая правой поддерживать голову девушки, осторожно положил ее себе на колено. Таня тут же схватила его ладонь, будто надеясь найти в ней успокоение, и лихорадочно сжала в холодеющих пальцах.

— Сильно меня, да? — выдохнула она, с трудом пошевелив губами.

— Нет не сильно, — солгал он. — Не разговаривай, молчи. Не траться понапрасну.

Она в упор посмотрела на него:

— Зачем ты обманываешь? Я же знаю, что сильно... Наверное потому что сильно, поэтому и знаю. У меня ноги очень мерзнут, а до этого не мерзли... 

— Просто солнце садится... Вечер уже.

— Опять обманываешь..., — без упрека произнесла Таня. Из ее груди вырвался хриплый стон, она сухо кашлянула и на губах появилась кровь.

— Молчи, молчи.

— Я умру? — спросила девушка и вслед за вопросом ответила утвердительно сама себе. — Умру...

Он распознал в этом коротком, страшном слове столько невысказанного сожаления и горечи, что на этот раз не смог ей солгать. Отвел глаза и с ожесточением и ненавистью посмотрел на видимый через окно открытый кусок далекого тускнеющего неба.

— Я боюсь... — еле слышно прошептала Таня, — ты не уходи от меня... — она еще крепче сжала его кисть. — Ладно...? Раньше, когда мне становилось страшно, я всегда мысленно разговаривала с мамой... а сейчас... сейчас хорошо, что ты рядом...

По телу девушки пробежала судорога, и ее лицо пересекла боль.

— Так больно, что очень хочется плакать... — призналась она ему. Ее глаза наполнились слезами и несколько крупных капель быстро сбежали по щекам.

— Ты плачь, плачь... — с надсадой сказал он, преодолевая в горле комок.

Девушка неотрывно смотрела ему в лицо. Слезы продолжали катиться по ее бледной точно выбеленное полотно коже.

— И мне мама иногда снится... — внезапно признался он, секундно помолчал и добавил, — я с ней тоже разговариваю, как и ты со своей мамой...

Девушка ничего не ответила, она стала совсем слаба, только в глубине ее взгляда, сквозь толщу страха и телесных мук, он различил искру радости, затеплившуюся в ее глазах после произнесенных им слов. Ему показалось, что девушка едва заметно улыбнулась, и ощутил, как она погладила пальцами его руку. По ее телу прошла мелкая дрожь. Таня задышала часто-часто, судорожно хватая воздух обметанными губами, и опять с хрипом выплюнула сгусток черной крови. Он бережно вытер её лицо ладонью и убрал со лба упавшие волосы. Он смотрел на быстро угасающую юную жизнь, и ему впервые за всю войну не верилось в то, что человек умирает. Нет, не может быть, чтобы эта девочка умерла! Его сознание безоговорочно отвергало подобную возможность. Оно не желало принимать её и мириться с нею. Погиб Ибрат, в любой день мог умереть он сам, могли быть убитыми другие знакомые солдаты из его роты, что бывало часто, но не эта беззащитная девочка. Если такое случается в мире, значит в нем что-то неправильно, что-то не так. Такой мир не приспособлен для жизни. Если девочка на его руках умирает, значит мир не имеет права на существование! Такой мир обречен! Нежизнеспособен!

Он отсутствующе уставился в стену напротив. Не понимая, что с ним происходит, он смотрел на разбитую штукатурку и тихонько гладил умирающую Таню по голове. Она слегка пошевелилась, и он поспешно, с беспокойством, посмотрел на неё. Девушка уже почти ничего не различала. Её глаза блуждали по его лицу и не находили его взгляда. В этот миг что-то неконтролируемое произошло с ним, внутри ослепительно взорвалось, озарив сознание белым светом, и не в силах сдержаться он разрыдался. Из груди вырывались не то протяжные стоны, не то крики. Временами, уткнувшись себе в плечо и до крови, с ожесточением прокусывая кожу, он начинал в неистовстве выть. Его глухой, задавленный плачь продолжался несколько минут. Он очнулся лишь тогда, когда Таня на удивление крепко сжала его руку. Взгляд ее сделался очень чистым и осмысленным, она с минуту спокойно рассматривала его лицо, будто пыталась навсегда запомнить каждую черточку, затем собралась с силами и, разлепив сухой рот, произнесла:

— Ты так и не сказал мне, как тебя зовут...

Он не смог ей ответить. Несколько раз он пытался назвать девушке свое имя, но удушливый спазм, схвативший горло стальной цепью не давал ему исторгнуть из груди ни единого звука.

Он продолжал гладить Таню по волосам, точно безумный беззвучно шевелил воспаленными губами и медленно-медленно раскачивался из стороны в сторону...

 

...Старик потянул через мундштук, однако вкуса табачного дыма не почувствовал. Сигарета опять погасла. Он опустил руку на колени и, все еще не до конца освободившись от недавних воспоминаний, печально поглядел в небо.

Громко ударила подъездная дверь и на крыльце появилась пожилая соседка со второго этажа. Она поправила сбившуюся косынку на голове, окинула любопытными глазами пустынный двор и покосилась в его сторону. Старик неспешно вынул из кармана коробок со спичками, чиркнул серной головкой и, склонившись к пригоршне, прикурил. Глубоко затянувшись, он удушливо закашлялся. Наконец, овладев дыханием, старик сплюнул в сторону мокроту и поглядел на женщину водянистыми глазами. Та уже успела спуститься по ступенькам и, приблизившись к нему, назидательным тоном сказала:

— Бросал бы курить, Степаныч.

Он промолчал, сделал вид, что не расслышал соседкиных слов.

— Помрешь ведь от табаку, — не успокоилась женщина на первой фразе.

Старик нехотя повернул к ней лицо и хмуро сказал:

— Я уже умирал, мне не страшно.

— Ну ладно, дело твое, — отозвалась женщина. В интонациях её голоса сквозило заметное недовольство тем, что упрямый старик пренебрег её толковым советом. Она задрала к небу широкое лицо, отрывисто зыркнула на жидкие, белесые облака и, прижимая к боку матерчатую сумку, переваливаясь, направилась к проходу между домами.

Старик с равнодушием проследил за её утиной походкой. Он в последний раз затянулся, вынул из мундштука тлеющий окурок и бросил его в траву на газоне. Фантомные боли продолжали изводить его ампутированную ногу. Болело то, чего уже давно не существовало. Болела его прожитая жизнь. За многие годы в его душе скопилось столько боли, что нигде в мире не отыскалось бы лекарства, способного заглушить в нем все его страдания. Он уже давно находился с ними один на один. Еще начиная с августа сорок третьего.

Старик взял костыли. Напрягаясь всем телом, поднялся с бетонного блока и направился к крыльцу. Он пробыл на улице больше часа и теперь собирался вернуться в квартиру. Нужно было приготовиться к визиту работницы из собеса, которая должна была вот вот придти.

Старик вступил в плохо освещенный подъезд и поставил ногу на первую ступень марша. Дочь он никогда не ждал.

 

Комментарии  

 
0 #2 christi 28.01.2010 13:01
Да, Алексей, Вы правы. Именно так все и было тогда. Спасибо за правду.
Цитировать
 
 
0 #1 UiProga 21.01.2010 17:08
"Солнце совершенно обыденно и отстранённо воспринимало факт смерти человека". Спасибо за рассказ, Алексей. Я рад, что в Кургане появился замечательный писатель.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить




© 2010 Сделано в веб-студии Юрия Прожоги Курган дизайн